Стужа

- Понедельник –

Крамцов, содрогаясь от холода, потрогал ребра батареи. Еле теплая – с какой-то детской надеждой на результат, он потер металл ладонью, затем, вздохнув, пошел в кладовку, принес отвертку и пассатижи. Зажав стальными зубьями кран Маевского, крутанул резьбу, спуская воздух. Батарея зашипела, потом харкнула ржавой водой. Крамцов быстро закрутил кран обратно: «Может, поможет»… - Мелькнуло тщетное.
Столбик термометра за окном, прочно обосновался в районе минус десяти. Угловатые панельные девятиэтажки угрюмо ежились под пронзительным ветром, подслеповато моргая редкими освещенными окнами. За ними открывался пустырь недостроенной школы, где все вообще тонуло во мраке космической ночи.
«Обратная сторона Луны». – Крамцов взглянул на часы. На циферблате двадцать минут одиннадцатого – спать не хотелось совершенно: «Как же, уснешь в таком колотуне»!
Крамцов раздраженно бросил инструмент обратно в кладовку, и вышел на лестничную клетку, покурить.
Тут холод властвовал вовсю. Засиженная прошлогодними мухами лампа, тускло освещала общую площадку с давно поломанным лифтом и старым велосипедом «Орленок» без задней части, который, как казалось Крамцову, стоял здесь, сколько тот себя помнил.
Он чиркнул зажигалкой, прикуривая, глотнув едкий дым, выпустил его обратно вместе с облачком пара. Бездумно уставившись на, лоснящуюся струпьями отслоившейся побелки, стену, курил, стряхивая пепел в запыжеванную между лестничных перил банку из под кофе. В голове Крамцова не было никаких мыслей – дистиллированный вакуум, как за окном.
Крамцов моргнул, прищурился. Когда он, напрягая зрение, разобрал многочисленные надписи, украшавших этаж, то чуть не поперхнулся.
Среди причудливых, диких, но бывших здесь всегда, как вечно поломанный лифт и кульгавый велосипед, а потому уже привычных образчиков наскальной живописи «Оникс круто а Ария говно» и «Ленка с пятай ****ь и сосет», появилась новая, по содержанию, резко выбиваясь из общего контекста.
«Жизнь — это болезнь, и смерть начинается с самого рождения», – Крамцов с удивлением прочитал цитату немецкого писателя еще раз, уверяясь, что ему не показалось. - «Ну и образованные нынче пошли вандалы».
Тремя этажами ниже, громогласно хлопнула дверь подъезда, и лестничную клетку залило звонким собачьим лаем.
- Груня, Груня! Погодь, зараза, куда побежала? – Раздался визгливый старушечьи голос Елизаветы Павловны, пенсионерки, живущей в квартире напротив. На площадку взбежала толстая низкорослая дворняга, с ходу, ткнувшись влажным носом в щиколотку Крамцова и дружелюбно размахивая кургузым хвостом. Спустя минуту, одышечно хекая и шаркая ногами, на площадку взобралась и ее хозяйка, одетая в поеденное молью драповое пальто и укутанная в платок, из которого выглядывал длинный, покрытый синими прожилками лопнувших капилляров, нос.
- Здравствуйте, Елизавета Павловна, - вежливо поздоровался Крамцов.
- И тебе, сосед, не хворать! – Старушка шмыгнув носом, забренчала ключами. – И чего это не спится в такую пору?
- Холодно, -  улыбнулся Крамцов.
- Ой, холодно, холодно не то слово! – Запричитала Елизавета Павловна. –  Мы  с Грунечкой, как на улицу вышли, так чуть не прослезились – ветер аж до самых до костей пробирает. А дома батареи холодные просто жуть, и куда только ЖЭК смотрит, за что мы только деньги платим?!
Старушка замолчала, как бы ожидая услышать ответ на этот, во всех смыслах, риторический вопрос, по сравнению с которым классическое Шекспировское «Быть или не быть» есть аксиома, сродная по простоте восприятия с утверждением Остроградского о параллельных прямых. Крамцов не ответил, и та, недовольно пожевав впавшими губами, продолжила, пользуясь возможностью высказаться.
- В подъезд вообще невозможно зайти! Наркоманы, ироды, мало им, что шприцов набрасали да все стены зассали, так еще и кучу прямо у входа кто-то наделал, что теперь не веником, ни совком не уберешь! А все потому, что бардак в стране, Сталина на них нет!
Елизавета Павловна подозрительно повела носом в сторону Крамцова, то ли подозревая того в озвученном акте дефекации, то ли ожидая услышать упрек в сторону давно покойного генсека и уж тогда разгуляться не на шутку. Крамцов дипломатично молчл, и старушка, разочарованно вздохнув, наконец, найдя нужный ключ, вставила его в замочную скважину.
- Пойдем, Грунечка, пойдем. – Позвала собаку. – Я тебе потрошков отварю.
Дворняжка, услышав знакомое «потрошков», радостно взвизгнула, и, лизнув на прощание Крамцова в тапок, заскочила в приоткрытую дверь.
- Спокойной ночи. – Крамцов, аккуратно затушив окурок, выбросил его в кофейную банку.
Старушка, что-то неразборчиво бормоча, резко захлопнула за собой дверь. Крамцов, пожав плечами, еще раз перечитал новую надпись на стене. Озадаченно хмыкнув, он тоже зашел в квартиру, не забыв повернуть замок на два оборота. Включив обогреватель на максимум, закутался в одеяло. Покрутившись минут десять, наконец заснул. Когда ровно в двенадцать, в дверь постучали, Крамцов этого уже не слышал.

- Вторник –

На сковородке шкварчала яичница, бело-желтая масса с серыми вкраплениями ломтиков сала. На соседней конфорке, набирал обороты закипающий чайник. Крамцов, открыв дребезжащий навзрыд холодильник, достал початую пачку масло, и быстро состряпал пару бутебродов.
С тех пор, как он жил один, завтракать привык в комнате, напротив телевизора, под гундосый речитатив утренних новостей. Старенький «Фотон» показывал все в голубоватых тонах, точно его кинескоп поразила глаукома. На экране диктор, спортивного вида брюнетка с коротким каре и неброским, но стильным макияжем, рассказывала о последних городских событиях.
- В то время, как столбик термометра стремительно падает, в городе резко возросла криминогенная обстановка. В частности, для всех остается загадкой серия зверских убийств в индустриальном районе. Правоохранительные органы пока отказываются давать какие-либо комментарии, но с уверенностью можно сказать только одно – в городе орудует серийный убийца…
Показали кадры с заснеженной улицей, патрульные машины, двое санитаров, грузящие в карету скорой помощи, носилки, накрытые окровавленной простыней. Милиционер в бушлате с сержантским погонами, подскочил к оператору, ткнул в камеру растопыренной пятерней. Изображение закружилось каруселью и пропало. На экране снова появилась диктор, многозначительно молчащая.
Крамцов, поморщившись, встал и выключил телевизор. Аппетит пропал напрочь. Он отнес остатки ужина на кухню, положил тарелку в раковину, где уже скопилась груда немытой посуды: «Приду и обязательно все вымою». - Этой мыслью, Крамцов оправдывался перед собой уже которую неделю. Подошел к окну и посмотрел на термометр. Брюнетка не соврала – красный столбик опустился до минус семнадцати.
«Сойти с ума!». – Крамцов потрогал батарею. Казалось, со вчера она стала еще холоднее. Вполголоса выругавшись, он стал одеваться. Биржа открывлась с девяти и нужно было успеть занять очередь.
Подымаясь по лестнице, Крамцов испытывал усталость и раздражение. Холод, опасно скользкие тротуары, на которых запросто можно было сломать шею, толкучка и суматоха общественного транспорта, а затем и отрицательный результат менеджера по трудойстройству, окончательно разрушили настроение. Крамцов поудобнее перехватив пакет с пельменями и окоченевшим батоном, остановился на площадке своего этажа. Достал пачку сигарет, зубами достал одну, задубевшими от мороза пальцами крутнул колесико зажигалки. Облокотившись о перила, с одной затяжки выкурил треть. По привычке уставился на обшарпанную, исписанную стену.
«Жизнь – говно». – Спустя секунду, как эта мысль пришла ему в голову, Крамцов вспомнил о вчерашней надписи, и поискал ее глазами. Не найдя, подошел поближе и снова обшарил стену глазами. Надпись, гласящая о превосходстве рэпа над хэви металлом никуда не делась, на своем месте оказалось и утверждение о принадлежности Ленки из пятой к древнейшей из профессий. Но пессимистического афоризма Ремарка нигде не наблюдалось. Исчезла, будто никогда и не было. На ее месте теперь красовалась другая – крупные буквы, выведенные баллончиком автомобильной краски:
«С Т У Ж А»
Крамцов от удивления даже прошептал новый «наскальник» вслух, удостоверяясь, что ему не чудится. Внутри заскребся маленький мышонок страха. Надпись, свиду обычная и ничем непримечательная, отчего-то пугала. Было в ней нечто притягивающее, некий скрытый смысл, имеющий большее значение, чем определение, происходящего на улице.
«Стужа»… - Еще раз прошептал Крамцов, и резко вскрикнув, отбросил сигарету в сторону. Позабытый «Пэлл Мэлл», догорев до самого фильтра, обжег пальцы.
«Все, крыша съехала окончательно»! – Крамцов, шипя от боли, открыл квартиру и захлопнул дверь, отсекаясь от лестничной площадки и  безумной надписи, умеющей трансформироваться.
Перекрытие потолка, запроектированное согласно советским строительным нормам, было никак не рассчитано двадцатилетнего обормота Женю, живущего в квартире сверху. Шквалы тяжелой, ревущей децибелами музыки заставляли железобетон вибрировать, отряхиваться хлопьями побелки, покрываться паутинкой мелких  трещин в местах стыков. Крамцов взял молоток и постучал о ребро батареи. Никакого результата. Крамцов, набросив кофту, и выскочив из квартиры, пулей взлетел на четвертый этаж.
Из-за оббитой шпоном двери соседа раздавались утробные басы и визгливый вокал:
«Life is always gotta be messaging was mi, can say chill and let mi be free»?!
 Крамцов позвонил. Затем постучал. После шарахнул дверь ногой.
- Слушай, ты ошалел вообще?! – Начал закипать Крамцов.
- Ai try to even night, in vain in vain!
- Женька, олух, я же тебе голову откручу, как увижу!  - В ответ лишь:
«Sometimes, I cannot take this place
Sometimes, it's my life I can't taste
Sometimes, I cannot feel my face
You'll never see me fall from grace»
Крамцов, досадно плюнув, пошел обратно. По пути, он старался не смотреть на стену со злополучной надписью, но все же не удержался. Остановился, до боли стиснув перила, словно боялся упасть.
Никакой баллончиковой краски, никакой «С Т У Ж А». Аккуратное, мелким почерком, четверостишие на английском:
«Sometimes I cannot take this place
Sometimes it's my life I can't taste
Sometimes I cannot feel my face
You'll never see me fall from grace»
Крамцов на подгибающихся ногах залетел в квартиру. Желая хоть как-то успокоиться и взять себя в руки, он принялся мыть грязную посуду. Достав пылесос, тщательно прошелся по ковру единственной жилой комнаты, вымыл везде полы. Когда с уборкой было покончено, опустошенный Крамцов упал на диван. Ощущение того, что он сходит с ума, не проходило. Тогда Крамцов решился сделать то, что он не делал уже тридцать два дня. Поставив перед собой телефон, принялся крутить наборочный диск. Медленно, каждый раз замирая, когда набирал очередную цифру – будто боясь ошибиться, хотя номер знал наизусть.
В трубке пошли длинные гудки. Крамцов, облизнув враз пересохшие губы, с замиранием ждал. «Только бы ответила, только бы ответила»! – Стучало в голове.
- Слушаю! – Раздался немолодой женский голос. Крамцов замер. Все его решимость вдруг враз куда-то испарилась.
- Алло, я слушаю, говорите! – В голосе послышалось легкое нетерпение.
- А Ле… А Лера дома? – Выдохнул Крамцов.
На том конце провода замолчали. Он услышал в трубке судорожный всхлип.
- Леша?.. Леша, это ты? – Полуспросил-полупростонал немолодой женский голос. Крамцов бросил трубку. Уронив голову в ладони, закачался из стороны в сторону. Так он просидел около часа.

- Среда –

Этой ночью Крамцову снился хороший сон. Там была Лера с малышкой и там не было пробирающего до костей мороза. Стоял месяц май, они отдыхали в Приозерном и до развода оставалось еще очень далеко, целый год. Крамцов, сложенной вдвое газетой, раздувал угли для шашлыка, а жена с дочкой Женей крутились на песчаном окоеме реки. «Мои мужики» - как, шутя, называла Лера Крамцова с дочерью. «Мои музики»! – Галдела в тон матери Женя, задорно сверкая голубыми глазами. Крамцов, поднявшись от костра, направился к берегу.
- Девчонки, а ну-ка, все к столу! – Улыбаясь, крикнул Крамцов.
- Папа, папа! – Женя помахала ручкой. – Смотри, что мы с мамой нарисовали.
Крамцов подошел ближе и взглянул. На песке, из камешков и ракушек речных моллюсков было выложено слово «С Т У Ж А».
Крамцов проснулся. На часах показывало полтретьего ночи. Крамцов, клацая зубами, пошел в туалет. Справив нужду, лег обратно. Спать не хотелось совершенно – в квартире стоял дубак, что хоть пальто на него вешай. Крамцов, чертыхаясь подошел к термометру.
Минус двадцать два. Крамцов присвистнул и вывернул регулятор обогревателя на максимум. За окном не было видно ничего – только голый непроглядный мрак. В этот момент в дверь постучали.
Крамцов подумал, что ему послышалось. Но в дверь постучали еще раз. Крамцов, шлепая босыми ногами по холодному линолеуму, направился в прихожую.
- Кто там? – Хрипло спросил он. Никто не ответил, и Крамцов снова спросил:
- Кто там?! – Тишина. Из-за двери раздавалось лишь завывание ветра, гуляющего в шахте давно поломанного лифта. Крамцову вдруг стало страшно, по спине прокатился озноб. Ему категорически расхотелось узнавать, кто же, на самом деле, «там».
«Все, мне теперь не на биржу, мне теперь прямая дорога в дурдом»! – Усмехнулся Крамцов. Но все-таки, какой-то внутренний голос раз за разом повторял, что ему, Крамцову, не послышалось, что там, за тонкой преградой из ДСП, поролона и дермантина есть некто или нечто, что стучалось. Крамцов прильнул к глазку.
Лампочка, постоянно моргающая от перепадов напряжения в перегруженной, многочисленными отопительными приборами, электросети, сейчас вела себя странно – то тухла, а через несколько секунд нить накаливания раскалялась добела, освещая площадку с усердием сверхновой. Тогда Крамцов и увидел того, кто стучал в его дверь.
Мужчина стоял на лестничном пролете, уже пройдя половину. Крамцову была видна только широкая сутулая спина, обтянутая затертой болонью лыжной куртки. Длинные худые руки болтались почти у самых колен, как у обезьяны.
Лампочка в очередной раз потухла, погружая все в темноту. Крамцов все ждал, как она загорится, но все же когда это случилось, то это произошло неожиданно.
Мужчина находился у двери квартиры на расстоянии вытянутой руки, и смотрел прямо на Крамцова. Чем он это делал было непонятно – вместо глаз только две дыры с черным копошащимся месивом. Тонкие бескровные губы растянуты в улыбке, обнажая частокол крепких желтых зубов.
- Стужа… - Сказал незнакомец. Последнее, что запомнил Крамцов - это как его голова с громким стуком ударилась об пол.
Очнулся Крамцов от того, что замерз. Потрогав шишку на затылке, он с трудом разогнул занемевшие суставы. Голова болела невыносимо. Кое-как добравшись до кухни, Крамцов поставил чайник на плиту. Засыпал в кружку побольше заварки и растекся на табурете, пытаясь прийти в себя.
«Что со мной происходит?» – Думал Крамцов. – «Я схожу с ума или это просто кошмар? Что тогда за кутерьма с этими надписями, какого хрена это все означает?»
Вопросы, на которые ему никто не мог дать ответа. Залив кипяток в кружку, он начал отхлебывать обжигающее варево даже не дав тому толком настояться. Измученное тело требовало тепла, которого не могли дать ни батарея, ни обогреватель.
Из прихожей раздался громкий стук, и Крамцов подпрыгнул, пролив на себя чай, закричав от страха и боли одновременно.
- Кто там?
- Откройте, милиция!
На пороге стоял высокий, плотно сбитый молодой человек с тяжелым цепким взглядом серых глаз. Протянул раскрытое удостоверение, представился.
- Капитан Соколов! Вы сегодня дома ночевали?
- Да. – Хрипло ответил Крамцов. - А в чем, собственно, дело?
- Вы хорошо знали свою соседку из восемнадцатой квартиры? – Проигнорировав вопрос, продолжил капитан.
- С Елизаветой Павловной? – Переспросил Крамцов растерянно. – Ну… Пересекались иногда. Так, а что…
- Сегодня ночью ничего подозрительного не замечали? – Перебил капитан. Крамцов вспомнил незнакомца за дверью, и внизу живота образовалась сосущая пустота. Усилием воли, он подавил желание засунуть рукой в штаны и проверить на месте ли гениталии.
- Нет, - Крамцов старался, чтобы ответ не выглядел поспешным или неуверенным. – Ничего. А что случилось-то?
- Случилось так случилось, - капитан, бесцеремонно сунув в рот сигарету, закурил. – Убили вашу Елизавету Павловну, причем так, что мама не горюй. Вы один живете?
- Нет, то есть да. Жена с дочкой у тещи. Мы… мы в разводе, в общем.
- В общем. – кивнул головой Соколов, выпуская из носа дым и явно думая о чем-то своем. – Короче, уважаемый, сейчас к вам сержант подойдет, данные перепишет и протокол составит. Сильно не волнуйтесь, это так, для проформы.
Капитан, отвернувшись от Крамцова, крикнул, обращаясь к кому-то, в распахнутой настежь восемнадцатой квартире.
- Левонкин, ты еще долго колупаться будешь?! На дворе не май месяц, солярка в баке замерзнет, будешь до самого участка машину толкать.
- Товарищ капитан, - раздалось виноватое. – Тут помочь людям надо. Сами же видели – по всей квартире кишки разбросаны, эта сука, видать, их собаке потерпевшей скармливала!
К небу у Крамцова подкатило и он, еле сдерживаясь, бросился в туалет.
- Про протокол не забудьте! – Крикнул вдогонку капитан.

- Четверг –

Крамцов боялся выходить на лестницу. Курил прямо в квартире, сидя на подоконнике. На биржу, он сегодня не пошел. Хотелось напиться, но в доме не было спиртного, а идти  в магазин не хотелось. Вспоминая события последних трех дней, Крамцов пытался их проанализировать, выстроить в некую логическую цепочку, но ничего не получалось. Мысли шугались в разные стороны, как тараканы от включенного света.
На термометре минус двадцать пять. «Интересно», - размышлял Крамцов. – «Что будет, когда столбик опустится до пятидесяти? Термометр взорвется? Хотя, я, наверное, этого уже не увижу, потому что примерзну к этой чертовой  батарее!»
Крамцов, затушив окурок, тут же потянулся за следующей сигаретой, но потом передумал. Пачка опустела уже наполовину, неоходимо было экономить.
«Хватит!» – Схватив куртку, он принялся одеваться. Пересчитал деньги в бумажнике. Негусто, но на сигареты и бутылку водки должно хватить.
На площадке ничего не изменилось. Лишь только несколько полосок бумаги с синими печатями на дверной лудке восемнадцатой квартиры – вот и все что указывало на произошедшую недавно трагедию.
Крамцов, поражаясь собственной смелости, вчитался в надписи на стене. «Оникс круто а Ария говно», «Ленка с пятой ****ь и сосет» - никаких «С Т У Ж А», никаких цитат, никаких четверостиший на английском.
Крамцов выдохнул облачко пара, и начал спускаться по лестнице.
На втором этаже одна из квартир распахнулась и оттуда кубарем вывалился мужик в перекошенном, заляпанном пятнами ватнике.
- Да ты что, мать, оборзела?! – «вывалившийся» схватился за ручку, не давая двери закрыться. – Ты с какого перепугу хозяина из дома выгоняешь?!
- Да с такого, что ты грязный, как сволочь и пьяный, как сволочь! – Визгливо тараторила женщина в замызганном велюровом халате. Одной рукой, она держала дверь, а другой пыталась набросить цепочку. – А сволочам в этой квартире не место!
- Так я же сантехник! – Искренне возмутился мужичонка, яростно дергая ручку. – Мне грязным и пьяным быть по КЗОТу положено. Отпусти дверь, лахудра!
- Да иди ты! – Женщина резко отпустила ручку, и мужик, никак не ожидавший подобного маневра, со всего размаху плюхнулся костлявым задом об пол. Дверь тут же молниеносно закрылась и щелкнула ригелями замка.
- Ну коза, ну коза… - Забормотал мужик, отряхиваясь. Затем, заметив Крамцова, щербато улыбнулся и протянул руку.
- Здорово, земляк, чего смурной такой? Нет, ну ты видал – совсем девушка рамсы попутала. Все они твари!
Крамцов молча пожал руку. Ладонь была влажная и дряблая.
- Слушай, - оживился мужик, застегивая ватник. – А ты сильно спешишь? Может, пойдем выпьем? У меня есть.
- Не могу, - соврал Крамцов, сбегая по ступенькам. – Мне на биржу надо…
- Дело нужное, - согласился мужик. – Только труд сделал из обезьяны человека, так завещал нам великий Ленин.
Крамцов, содрогнувшись от подобного утверждения, ускорил шаги.
Когда бутылка опустела наполовину, он, впервые за эту неделю, почувствовал себя комфортно. По телу разлилось приятное тепло, исчезло, доселе сковывающее, напряжение. Крамцов включил телевизор. Шел прогноз погоды.
…- По всему региону продолжительные заморозки. Синоптики обещают дальнейшее падение температуры, в отдельных областях оно достигнет тридцати, тридцати пяти днем и до сорока градусов ниже нуля ночью…
Крамцов, скривившись, потянулся, чтобы переключить на что-нибудь более оптимистичное, но вдруг в квартире неожиданно погас свет.
«Наверное, предохранители полетели. Каждую зиму одно и то же». – Крамцов наощупь нашел бутылку и выпил прямо из горлышка.
Раздался стук в дверь. Крамцов оцепенел. Глотнул еще водки.
Стук повторился. Не выпуская бутылки из рук, он в очередной раз поплелся в прихожую.
- Кто там? – Ручка медленно повернулась, как если кто-то хотел попасть внутрь.
- Какого хрена ты от меня хочешь?! – Заорал Крамцов и с размаху стукнул бутылкой о дверь. – Сука! Какого! Черта! Тебе! От меня! Надо!
- Стужа… - Раздалось с той стороны. – Стужа…
Крамцов, разбрасывая вещи и коробки со старыми журналами, вытащил из кладовки старый альпеншток, наследие студенческих увлечений. Рванул дверь на себя, замахиваясь…
Площадка была пуста.

- Пятница –

В пять ура, полотно двери с хрустом ввалилось вовнутрь квартиры. Глаза, сидящего на полу с альпенштоком в руках, Крамцова резанул лучом света.
- Стоять, руки за голову! – Не дожидаясь, его огрели чем-то по лицу, разбив губы и выбив два передних зуба.
- Лежать, падла, не дергаться! – В руки впилась рифленая сталь наручников, защемив кожу на запястье. Крамцов не сопротивлялся. Его грубо вздернули, усадив спиной к стене. Свет заслонило некое темное пятно, материализовавшееся в лицо позавчерашнего знакомого.
- Ну снова здорово. – Капитан Соколов похлопал Крамцова по щеке. – Что, Франкенштейн, допрыгался?
Крамцов непонимающе смотрел на Соколова.
- Я же тебя, урода, сразу раскусил. У тебя же все на лице написано – как меня увидел, так и запаниковал. Я по базе пробил – нету у тебя ни жены ни дочки. Погибли в автомобильной аварии год назад. Пьяный водитель на грузовике ехал по встречке. Их насмерть, а у тебя – ни царапины. Вот с тех пор, видно, ты умом и тронулся.
- Это… неправда! – Прошептал Крамцов, сглатывая кровь.
- Ага, неправда! – Усмехнулся капитан. – Я же потом к твоей теще решил в гости заскочить, расспросить про любимого зятя – что да как. Прихожу – дверь открыта, а она сидит в спальне и улыбается… Перерезанным горлом.
Соколов замолчал. Грубые черты лица и плохое освещение, превращали его лицо в маску языческого бога возмездия.
- Неправда! – Застонал Крамцов. – Неправда!
Он замотал головой. Смысл сказанного доходил до него не сразу, как по бикфордовому шнуру, но уж затем взрывался почище динамита, причиняя почти физическую боль.
- Неправда, так неправда! – Соколов закурил, выпуская дым Крамцову в глаза. – Я тещу, как только эксгуматорам на поруки передал, так сразу и к тебе, даже ОМОН вызвать не успел. Ну ничего, меня простят. А вот тебя… Ты же весь подъезд кровью залил, и когда только успел?
- Товарищ капитан, - услышал Крамцов знакомый виноватый голос. - Это какой-то мясокомбинат в аврале! Два трупа на втором и один на четвертом.
- Конкретнее, Левонкин, конкретнее. – Соколов не отрывал буравящего взгляда от Крамцова.
- Да уж куда конкретнее! Там девушка с мужиком. Ее за ноги подвесили к люстре и разрезали от пупка до горла, а мужик в ванной бултыхается…  Утопил он его, наверное. Вдобавок, он еще и весь обваренный, как телок в казане – я сдуру в воду сунулся, так руку ошпарил. Кипяток. А на четвертом пацана нашли, у него наушники к голове шиферными гвоздями прибиты.
- Ну, ты даешь! – Задохнулся капитан, не то ужасаясь не то восхищаясь. – Мне за тебя майора дадут как пить дать. Левонкин, а что в остальных квартирах?
- Так а дальше, кровавые следы никуда не вели, мы до самой крыши проверили. Хотя, не видно ж нихрена без свету.
- Возьми Перепелкина с Сидко и проверьте остальные квартиры. Жильцы, чтобы сидели и не высовывались, пока опергруппа не прибудет. А с этим я сам пока посижу.
- Будет сделано. – Два темных силуэта, маячащих за спиной капитана, растворились в темноте комнаты.
Соколов поставил стул напротив. Фонарик, он положил на колени так, чтобы освещать, но не ослеплять Крамцова. Тому было все равно.
- Жизнь — это болезнь, и смерть начинается с самого рождения, - невесомо шептали губы. - Жизнь — это болезнь…
На лестничной клетке послышался окрик, затем, многократно усиленный бетонными сводами, выстрел, тут же сменившийся протяжным воплем. Что-то с грохотом скатилось, влажно шмякнувшись на площадке.
- Какого… - Капитан привстал, ныряя рукой под полы куртки. Крамцов прекрасно знал «какого».
- Стужа. – Громко произнес он, оттолкнувшись от стены, спружинил вперед, боднув капитана головою в пах.
- Сука… - Соколов скрючившись, схватился обеими руками за причинное место, мгновенно позабыв про пистолет, убийцу, и, даже, про уплывающие из под носа майорские звездочки.
Лежа на боку, скользя ногами по ковру, Крамцов полз к окну. Избитый, полуослепший, он отчетливо слышал приближающиеся шаги. Пока еще с площадки. Пока.
Опершись плечом о батарею, Крамцов встал. За окном все еще царила ночь, великое ничто, предшествующее Большому Взрыву.
Собравшись, Крамцов всем весом надавил на створки.
С треском рамы, с брызгами стекла, он вывалился навстречу обжигающему холоду, навстречу пронизывающей темноте.
Термометр показывал минус сорок.

Примечание: в тексте использован текст из песни «Freak on the leash» группы KORN.