Николай Овчинников. Старец Нектарий

Есть люди, чья судьба — как тонкая, но удивительно прочная нить, которой Господь сшивает разорванные края времён.

Таким человеком был протоиерей Николай Овчинников.
В его облике, в самом его пастырском пути таинственно соединились Серебряный век русской культуры и суровая правда шестидесятых, Оптинский скит — и московские квартиры писателей-«деревенщиков».

Всматриваясь в его биографию, ловишь себя на мысли: она была предопределена задолго до рождения. Кровная — почти мистическая — связь со Святой Русью передалась ему через мать, Марию Иларионовну, духовную дочь преподобного Нектария Оптинского.
Сам уроженец Ельца, старец Нектарий словно благословил ещё не родившегося мальчика на служение. А Елец — тот самый город, где отцу Николаю суждено будет стать настоятелем, — оказался не просто точкой на карте, но местом силы, где смыкались два полюса его судьбы.
Отец Николай в детстве — возможно, ещё застал старца (тот отошёл ко Господу в 1928-м) — или, по крайней мере, впитал его наставления через мать. Этим объясняется та глубокая, не идеологизированная вера, которую он потом передавал другим.

Удивительно, но путь к алтарю для отца Николая пролёг через операционную.
По благословению того же старца Нектария он получил медицинское образование и много лет проработал хирургом. В этом видится глубокий Промысл: прежде чем врачевать души, он выучился врачевать тела, стоя перед лицом человеческой боли и смерти. Он даже переписывался со святителем Лукой (Войно-Ясенецким) — великим хирургом и исповедником, словно принимая эстафету от целой плеяды подвижников, сочетавших науку и веру.
И пророчество старца сбылось в положенный час: священником отец Николай стал лишь на пятьдесят третьем году жизни.

Настоятельство в Вознесенском соборе Ельца (1961–1962) совпало с хрущёвской «оттепелью», которая для Церкви обернулась не потеплением, а новыми гонениями. Служение в Ельце — один из самых тяжёлых периодов в его жизни и в истории Церкви: хрущёвские гонения, секретные инструкции 1961 года, нарастающее давление.
Именно в Ельце, на родине его духовного предка — старца Нектария, — формировался тот пастырский опыт, который позже привлёк к нему людей.


Духовник творческой интеллигенции.

Это, пожалуй, самая известная грань его жизни.
У него окормлялись Валентин Распутин, Василий Белов — столпы русской деревенской прозы. Николай Рубцов, хотя поэт трагически ушёл рано, был знаком с кругом отца Николая.
Учёные, философы, художники ехали к нему, потому что он говорил с ними на языке, понятном интеллигенции, но при этом оставался носителем того самого народного, оптинского Православия. Он помогал «высоколобым» интеллектуалам обрести простую и живую веру.

Образ отца Николая Овчинникова уникален: он соединил в себе елецко-оптинские корни — простоту и мудрость — и способность наставлять самых требовательных искателей истины.
Это был пастырь, который перекинул мост от дореволюционной Святой Руси к замученной атеизмом интеллигенции 1970–1980-х. Но именно в то время, когда вера, казалось, вытеснялась на обочину общественной жизни, к отцу Николаю потянулись те, кто составлял совесть и ум нации, — русские писатели, поэты, учёные.

Почему же к нему, в небольшой провинциальный собор, ехали из столиц?
Думается, они искали не просто духовника, но живого свидетеля той уходящей России, которую сами знали лишь по книгам. В отце Николае не было ни назидательности, ни мрачного аскетизма. Был свет — тот самый тихий свет Оптиной пустыни, который он впитал с детства.
Он стал духовным отцом для Валентина Распутина (крестившегося именно в елецком храме), для Владимира Крупина, для режиссёров Григорьевых и учёного Кирилла Флоренского — сына великого Павла Флоренского.
Символично, что под его крыло пришёл тот, чей отец сам когда-то искал истину в тех же оптинских преданиях. Круг замкнулся.

Отец Николай, стоя у престола в Вознесенском соборе, соединял в своей молитве Оптину пустынь начала века и русскую культуру века двадцатого, которую спасал от духовного беспамятства.
Он явил редкий образ пастыря-интеллигента: хирургическая точность мысли в нём сочеталась с евангельской простотой сердца.
И сегодня, вспоминая его, понимаешь: такие люди не уходят бесследно. Они остаются той самой нитью, которая не даёт порваться связи времён.

Хочется продолжить эту мысль, всматриваясь в образ отца Николая — он сам становится уже не просто биографией, но живым звеном в той цепи, о которой говорил апостол Павел: «Носи;те бремена друг друга, и так исполните закон Христов».

Отец Николай Овчинников нёс это бремя — бремя русской истории, разорванной на «до» и «после», бремя интеллигенции, потерявшей Бога, и бремя простого народа, сохранившего веру ценой неимоверных усилий.
Он был тем редким человеком, который мог говорить с философом на его языке, но при этом напоить его живой водой простой евангельской истины, очищенной от книжной пыли.

В его служении особенно важен тот факт, что он был именно свидетелем. Свидетелем оптинского старчества, свидетелей гонимой Церкви, свидетелем молчаливого подвига веры в безбожные годы.
И эта свидетельская позиция делала его слово весомым. Когда он говорил о вере, за ним стоял не отвлечённый богословский тезис, а опыт: ребёнка, впитавшего благодать через поцелуй старческой руки; хирурга, видевшего, как душа расстаётся с телом; пастыря, выстоявшего под натиском хрущёвских гонений.

Показательно...

…что именно в Ельце — городе, где, по слову одного поэта, «тишина такая, будто время здесь не шло, а текло — как мед в патоке», — крестился Валентин Распутин.
Крестился, чтобы потом написать свои пронзительные «Прощание с Матёрой» — реквием по той самой Святой Руси, живым воплощением которой и был его духовник.
Крещение будущего великого писателя в алтаре русской провинции, под сводами собора, пережившего войны, революции и закрытия, — тоже промыслительный знак. Вода Крещения соединила древнюю Русь с Русью уходящей, но возрождающейся в слове.

Сегодня, когда мы перечитываем «Прощание с Матёрой», мы слышим в них не только авторский голос, но и отзвук бесед в елецких и московских домах, отблеск той внутренней тишины, которой отец Николай умел наполнять сердца своих чад. Он научил их главному: связь времён не рвётся, если есть покаяние и память.

И когда в 1985 году отец Николай отошёл ко Господу

…осиротели многие — от академиков до простых прихожан. Но осталась нить.
Та самая тонкая, но удивительно прочная нить, о которой сказано вначале.
Она протянута от преподобного Нектария через всю его жизнь — к нам, сегодняшним.
И теперь уже мы, взявшиеся за этот конец, должны хранить то, что он сберёг: тихий свет Оптиной, благоговение перед русским словом и веру в то, что Господь не оставляет землю, на которой ещё теплится молитва.

Потому что такие люди, как протоиерей Николай Овчинников, не просто сшивают разорванные края времён.
Они сами становятся временем, в котором вечность касается земли.

Феномен отца Николая,старца Нектария

…в том, что он явил редчайший тип «временного парадокса».
Обычно человек принадлежит своему времени: он — дитя эпохи, носитель её страхов и надежд.
А здесь мы видим человека, который, будучи погружённым в жестокий XX век, принадлежал совсем другому измерению — вечности, — но при этом умел говорить с современниками на понятном им языке.

Врач, который не перестал им быть.
Хирургия — искусство предельной честности. Там нельзя слукавить, нельзя спрятаться за красивыми словами, когда на столе — живой человек, а в руке — скальпель.
Эту привычку к экзистенциальной правде он перенёс на исповедь. Интеллигенция, уставшая от советской фальши и лозунгов, почувствовала в нём человека, который видит самую суть — анатомию души. Он не «вещал» с амвона, он диагностировал, как опытный доктор.

Хранитель «оптинской оптики».
Духовная связь с преподобными оптинскими старцами дала ему удивительный дар — видеть в человеке образ Божий там, где его никто не замечает: в растерянном интеллигенте, в запуганном колхознике, в гонимом священнике.
Эта оптика — видеть свет там, где сгущается тьма, — была передана отцу Николаю. И когда в 1960-е, в разгар хрущёвской «оттепели» (для Церкви — ледяного дождя), к нему в Елец приезжали Распутин или будущие режиссёры, он смотрел на них не как на «осколков империи» или «представителей творческой интеллигенции». Он смотрел на них как на живые души, истомлённые жаждой Истины. Он давал им не идеологию, а живое общение. И это было мощнее любой проповеди.

Крещение Валентина Распутина в Вознесенском соборе — ключевой, почти сакральный момент.
Вдумайтесь: Распутин, певец русской деревни, её боли и её исхода, принимает Крещение в городе, который сам является образом уходящей, но вечной Руси. Елец в русской литературе и культуре — это место, где время действительно течёт иначе. И Крещение будущего великого писателя в алтаре этого города, при духовнике, впитавшем оптинскую благодать, — это акт передачи эстафеты. Это знак того, что Святая Русь не ушла в небытие вместе с затопленными островами, а перешла в Слово, в совесть, в покаяние.

Тишина как главный дар.
В эпоху громкоговорителей, радио, крикливых лозунгов и диссидентских споров отец Николай явил собой дар молчания. Он не спорил с безбожной властью — он просто был. Его присутствие было громче любых слов. И эту тишину, это умение слушать (а не только говорить) унаследовали его духовные дети. В прозе Распутина есть эта пауза, этот вздох, эта глубокая, несуетная тишина — отзвук бесед с духовником.


И ещё — о земном, о елецком

Местом духовных подвигов отца Николая (в схиме Нектария) до самых последних дней оставался богохранимый град Елец и его соборный храм во имя Вознесения Христова. В 1961–1962 годах он исполнял обязанности настоятеля Вознесенского собора. В 1959 году его наградили наперсным крестом, в 1962-м возвели в сан протоиерея, в 1967-м — пожаловали палицу.

Отец Николай всегда с любовью и уважением относился к Ельцу, его истории, храмам и монастырям, и эти же чувства прививал детям и внукам. Не раз возвышал голос в защиту елецких храмов, судьба которых в 1960-х «висела на волоске». В 1969 году он обратился с письмом к заместителю Председателя Совета Министров РСФСР, председателю Центрального Совета ВООПИК В.И. Качемасову:

«Наш собор известен на весь мир как памятник истории и культуры. Это зодчество — дело рук славного архитектора Тона… А отношение к нему местных организаций очень прохладное. Подвалы собора превращены в овощехранилище всех видов, вплоть до чеснока, запах которых проникает в летнюю часть собора и, по заключению художников, плохо действует на краски уникальных произведений академиков Корзухина и Лебедева, расписавших стены храма. Просим Вас сдвинуть с „мёртвой точки“ безразличного отношения к храмам Ельца тех, кто должен заниматься реставрацией храмов до степени приведения их в надлежащий вид. Нужно дать нашему поколению возможность восстановить из руин созданное нашими предками то, что было дорого и близко их сердцу. Нужно передать это грядущему поколению как драгоценное наследие наше».

Прихожане Вознесенского собора очень любили своего батюшку — и получали в ответ сильную и глубокую любовь пастыря. Весь день отца Николая (или, как звали его духовные дети, отче) был наполнен этой любовью к людям; каждая минута жизни в Ельце приносила верующим утешение и сострадание.

По воспоминаниям отца Андрея Суховского, который получил благословение отца Николая на священническое служение, после службы в соборе «ему требовались часы, чтобы дойти до своего стоящего рядом с храмом дома. Толпа верующих всегда окружала его: одному он давал духовный совет, другим обещал помочь в беде, третьему — помолиться за потерявшуюся скотинку, четвёртому отдавал последние деньги, пятому выписывал здесь же на ходу рецепт».

Писатель Владимир Крупин, духовный сын отца Николая, свидетельствовал: «…не было человека, который, прибегнув к помощи батюшки, ушёл бы неутешным. Кажется, никто, как он, не обладал такой способностью брать на себя чужие страдания и так скорбеть о гибели во грехах отчаявшихся людей, что не могла не проснуться совесть, если даже она дремала долгие годы, не могла не вытечь слеза, если даже глаза давно были сухими».

Он стал тем связующим звеном

…которое соединило православную русскую культуру старой России и традиции оптинского старчества с искавшими духовного определения — а по сути, веры в Бога — здоровыми, национальными силами культуры 1970–1980-х годов.
Именно здесь, в Ельце, литератор Алексей Макаров, лётчица Мария Орлова, учёные Кирилл Флоренский и Фотей Шипунов, писатели Валентин Распутин и Владимир Крупин, режиссёры Ролан Сергиенко, Ренита и Юрий Григорьевы нашли себя в вере, получили ответы на мучившие их вопросы, обрели подлинную духовную жизнь.
Валентин Григорьевич Распутин крестился именно здесь, в Вознесенском соборе Ельца.

По словам Рениты Андреевны Григорьевой, Отче превратил их «…в духовную семью, узы которой были даже сильнее, чем кровные узы. Наша жизнь оказалась под руководством отца Николая, и это была настоящая подлинная жизнь, которая возможна только тогда, когда у вас есть духовный авторитет. Отец Николай учил нас на практике, что Бог есть Любовь. Это было его „простое жизненное кредо“. И без благословения нашего духовного отца мы не сняли ни один фильм, не написали ни одной строчки».

В 1976 году отец Николай серьёзно заболел...

и вскоре был пострижен в монашество с именем Нектарий. По заключению врачей, жить ему оставалось недолго. Но старец прожил ещё девять лет, принял схиму и, даже тяжелобольной, прикованный к постели, оставался всё тем же отче: дающим советы, поддерживающим в трудную минуту, руководящим духовной жизнью своих чад и пробуждающим дремлющие силы православных людей в преддверии грядущего духовного возрождения России.

Скончался иеросхимонах Нектарий (Овчинников) 1 марта 1985 года и погребён на городском кладбище Ельца — рядом с могилой своего духовного друга и сослуживца по Вознесенскому собору архимандрита Исаакия (Виноградова), который (с перерывом в один год) двадцать с лишним лет настоятельствовал в главном храме Ельца.