Путешествие по памяти

Когда пишешь, нельзя идти от памяти разума, а только от
памяти чувства.
Тетя Женя, троюродная сестра отца.
«Предки? Ничего интересного. Прабабушка наша, Паули-
на Домениковна, была редкая стерва. Царство ей Небесное».
Долик, двоюродная сестра по матери, перед смертью: «Мы
с тобой совершенно по-разному воспитаны, хотя росли среди
одних и тех же людей. Моему отцу революция дала все, а у
твоего – все отняла. Для моей семьи она была благом, а для тво-
ей – адом. Но почему-то мне всегда казалось, что твоя жизнь
гораздо интереснее моей и поэтому легче, и это отталкивало
меня от тебя, вызывало какое-то неприятие. Двадцатый век
такой сложный. Я это недавно поняла. Ты должна написать обо
всех тех людях, которые нас окружали. Обязательно должна.
Они ушли, и их уже никто не вспомнит. А надо, чтобы они
остались. Пиши, как видишь, у тебя получится, я это чувствую.
Ты мне обещаешь? Обещаешь?»
«Вам нравится слушать истории других?»
«Да, очень».
«А у вас есть своя история?»
«Конечно».
«Так расскажите».
«Нет, я хочу, чтобы вы сами мне ее рассказали» (Из какого-
то старого французского фильма).


Перед глазами возник оберегающий ее всю жизнь юный прадед, в толстовке, упорно отодвигающий локтем широкую черную раму, ограничивающую обозреваемое им пространство. Сейчас он явно увидел где-то там, далеко, что-то очень важное.
С его взглядом она встречалась каждое утро, с самого рождения. Менялись только места обитания, а он всегда был рядом. В жизни ведь все значимо. И эта фотография важна не меньше какого-нибудь судьбоносного решения. А если по дурости по-
пробуешь выбрать что главнее – обязательно промахнешься.
Такой легкий переход, и ты в ином мире. А здесь даже те, кто знал тебя, подумают: «А была ли она?» Ведь ничего материального не остается – не потрогаешь, не увидишь, не услышишь. Ближе всего к ушедшему знакомый запах. Он так волнует, услышала и вспомнила. А есть еще «легкий дух»,приходящий всегда неожиданно, когда ты одна, «в себе». Это привет оттуда, из «никуда». От предков моих. А были ли они?
Но ведь есть она, значит, были и они. А то как она без них? Это понимается разумом, а разум вещь ненадежная. Хотя к нему можно добавить еще фотографии в старом альбоме, а из
общения – рассказы тех, кто вот-вот собирается уйти в мир
иной. И тогда через вдруг проснувшиеся острые и тревожные
чувства попробовать отправиться в воображаемое путешествие на встречу к этим родным теням и вызвать их сюда, в жизнь. Воображение ведь ближе всего к жизни. Оно очищает и высвечивает в памяти все истинное. Все самое главное. А главное и состоит из мельчайших деталей ушедших глубоко, но наполненных теплотой той давней защищенной и почти утраченной повседневности.
Поделилась с подругой, трижды бывшей замужем. «Что? Хочешь написать? Ну, попробуй, почитаем. О ком нужно писать роман, так это обо мне, такая бурная жизнь. Написала бы сама, времени только нет. А о чем ты будешь писать? Нужны
события». Ну, дорогая, это неизвестно у кого события. Скорее всего, у живущей где-нибудь в глухой провинции старой девы, у которой очень обострено восприятие и переживание каждого момента жизни, для тебя абсолютно неважного, проходного,
давно перешедшего в ежедневную житейскую обыденность. Поэтому у нее, как тебе ни покажется странным, жизнь гораздо наполненней и интересней. Правда, эмоционально тяжела, часто в унынии и тоске, до безнадежности. Зато вся ее безнадежность кричаще живая. Насыщенность событиями ведь только мешает чувствовать саму жизнь. Они заслоняют ее от истинной сути, и человек перестает понимать, что жизнь ценна просто сама по себе, независимо от всяких внешних происшествий, их громкости, пышности, кажущейся завоевывающей силы, внутри которой обычно только пустота. А тебя давно задавила кухня и трезвые бабские разговоры. Сколько лет и все одни и
те же темы. Пространные рассуждения обязательно замешаны на цинизме, хоть ничего не скажешь – при доброй основе. А у этой несчастной, хоть и абстрактной старой девы, в отношениях с жизнью миллионы оттенков не сытых и от этого не спящих
чувств. И эта так часто звучащая странная фраза о человеке, который получил признание, стал известным в обществе – «он себя реализовал, он состоялся». Все себя реализовывают. Дело ведь не в признании общества, не в известности, а в том,
какую работу за всю жизнь проделала твоя душа. И реализовал ты себя или нет, знает только Господь. Можно себя полностью реализовать, будучи скромной одинокой и никому не нужной библиотекаршей, или же не состояться, получив всемирное
признание, как великий ученый. Думаю, тяжелее всех людям талантливым, они рабы Божьи по определению, избранные Им для передачи своих чувств и мыслей – через искусство, науку. Литература и искусство создают образ, а наука – концепцию.
Поэтому для каждого рода деятельности нужны разные состояния ума и души. Тем, кто идет через науку, легче – здесь работа ума, а не чувств. Уйдя в разум, они не понимают, что теряют – поглощены процессом полностью. Чувства для них вещь
уже не важная. А избранный в качестве передаточного звена человек искусства собой совершенно не распоряжающийся,во многом гораздо ущербнее, так как остро чувствует потерю. Слишком многое у него отбирается, вернее самое главное – своя воля, а точнее – своя жизнь. Жизнь ведь вне логики, это только наука логична – развивается на основе опытов и анализа, создающих свой, далекий от реальности, мир. Может быть, поэтому все ученые, живущие в своем логичном мире, в согласии с его законами, бредут по жизни, как слепые котята, а та благодушно смеется над ними – «плюнь на логику, дурачок, тогда я тебя приму». Творчество же не терпит никого рядом, и прежде всего счастья – то есть с кем-нибудь соучастия. Тут все идет только от души, а не от разума. Какова душа, таково и творчество – не реализованная, а преобразованная в иную форму самовыражения, любовь. Жизнь – то же самое творчество. И как сотворить в ней свое счастье?
За повседневной суетой желание писать как-то отошло. И вот теперь, в этом шумном зале, заполненном озабоченно снующими людьми, вдруг что-то зашевелилось. Отстранилась от страха обыденности, наверное, уйдя в полную отрешенность. И чувствуя постепенно растущее в душе неясное беспокойство, подумала: «Может и правда начать путешествие по памяти? Что вспомню, то вспомню, и так, наконец, что-то и в себе пойму. В ожидании неизвестности для этого самое время».

ПРЕДКИ
«Род наш стекался со всего света – правда, света только христианского, но зато во всех его ответвлениях. И к середине девятнадцатого века компания этих наивно-отчаянных персонажей провидением насмешливой судьбы была собрана в Баку – городе, неожиданно, и, похоже, в значительной части благодаря именно таким как они, вдруг превратившемся из малозаметного азиатского, в крупный международный, со смешанным западно-российским обликом порт. Местное население тогда еще здесь особо замечено не было. Основательно же обосновывавшиеся европейцы добирались сюда самыми
невероятными путями – чаще морем, а иногда – сушей, доезжая в больших надеждах. Предки мои, люди энергичные, и не без Божьей искры, но уж чересчур эмоциональные, постепенно составили заметную часть в среде пришельцев. Непонятно, как и зачем выбрасываемые на один берег, эти, казалось бы, несовместимые осколки потомков разных европейских родов,знатных и не очень, представлявших: Испанию, Италию, Германию, Швецию, Польшу и, конечно, Россию, каким-то образом связались на местной почве в единое целое и образовали весьма причудливую мозаику. Все эти пестрые индивидуумы объединяло страстное желание проявить себя именно в том,
что казалось самым притягательным. А притягательным для них, похоже, было не естественное стремление реализовать себя в каком-нибудь достойном деле, и этого они довольно легко, добивались – ведь то к чему особо не стремишься, всегда легко дается. Ими же владели не столько разум, сколько чувства, и прежде всего неосознанное желание любви, часто переходившее в необузданный поиск страстей, но без всяких примесей расчета и цинизма. Женились, потом разводились с величайшим трудом через Синод, и все это с тем, чтобы опять сойтись. А благословения, по причине очень сложных семейных ситуаций, иногда просить приходилось даже в Ватикане. Если невозможно было выйти замуж за избранника, умирали с горя от чахотки, или травились – жизнь без любви для них была невозможна. Соглашались и на отсутствие взаимности самое главное, чтобы любили они. И вот составленное только из переплетения человеческих чувств, при полном отсутствии трезвого ума, такое причудливое сооружение, представлявшее уходящее вглубь веков отцовское древо, не смогло долго продержаться, и теперь, на мне, рассыпается. А в недавно отошедшем от России городе Баку, на разрушенном кладбище, от этих представителей столь активной вековой деятельности, не осталось даже могил. Стоят только 50 домов и несколько церквей (а стоят ли?), построенных прадедом в начале двадцатого века – единственный материальный памятник нашего рода, хотя никто теперь и не знает, кто все эти здания строил.
Но ведь все эти люди жили! И еще как жили, по-настоящему. Последние остатки этого мира видела в раннем детстве, но запомнила навсегда – уж слишком яркими были эти скорбные краски на общем, постоянно окружающем меня разумном сером фоне. И я знаю, что все, что с ними произошло, ушло не в никуда, а в вечность, и там живет. А иначе зачем было?
Недавно, неожиданно встретив в гостях дальнюю родственницу – старушку, с редким именем – Рогнеда, заинтересовавшись, добавила к своей краткой родовой справке,
часть из совсем неизвестного мне периода. Посетовав на плохую память: «Много помнила, да все позабыла, раньше бы спрашивала», сообщила, что ее прабабка и мать моей прапрабабки – Паулины Домениковны, были родными сестрами, по фамилии Монтефиоли. «Жили они в Трани, но с Сицилией были точно как-то связаны (отец их, кажется, был из Неаполя), Мать Паулины потом выщла замуж за очень богатого
человека из Бари (по фамилии Ди Лерно), а ее сестра – моя прабабка,приехала к ней погостить и познакомилась там со смотрителем
маяка по фамилии Скучиаро и вышла за него замуж. Мне говорили,что маяк тот до сих пор стоит. Я специально просила знакомых узнать – они в паломничество ездили, к святителю Николаю, но не узнали – времени, наверное, не было. Ну вот, это я от-
влеклась, так потом, в Бари же, твоя прапрабабка Паулина, познакомилась с сыном богатого судовладельца – Никколо Спадавеккиа, из «нуворишей», и влюбилась. Конечно ей не ровня, к тому же еще и был связан с Гарибальди - очень увле
кался революционными идеями, но что поделаешь – любовь».
А дальше история мне уже известная. Чтобы отвлечь сына от крамольной деятельности, родители отправили его с торговым караваном в Россию. В Средиземном море разыгралась страшная буря, многие суда потонули, и Никколо несколько дней провел на плоту, откуда его подобрали российские моряки и привезли в Керчь. После чего, как благородный молодой человек, он написал своей возлюбленной, что не может вернуться домой к родным, которых разорил и естественно, избавляет
свою невесту от всяческих обязательств по отношению к собственной персоне. Но Паулина в свои семнадцать лет была барышня самостоятельная, и затеяла серьезный разговор с родителями, надеясь на их великодушие, должное выразиться если не в материальной, то хотя бы в моральной поддержке разорившегося жениха. Заодно она, как и любая благопристойная девица, рассчитывала получить от них благословение
на брак. Родители отказали и в первом и во втором. Поняв, что уже нечего терять, она тайком, заложив свои личные драгоценности, купила билет на корабль, отправлявшийся в Крым, и так, с приключениями, о подробностях коих исто-
рия умалчивает, все-таки добралась до совсем не ждавшего ее молодого человека. Вслед ей сразу же пришло известие от родителей, в котором они оповещали блудную дочь, что от нее навсегда отказываются, и впредь ни на какую помощь ни ей,
ни ее жениху, рассчитывать не приходится. Решив, что это не самое страшное
испытание в жизни и поразмыслив немного, Никколо, как человек активный и сметливый, не тратя времени попусту, заработал нужную сумму денег, и перебрался из Керчи в разраставшийся к тому времени порт – Баку. Здесь он весьма быстро
устроился мелким служащим в Бакинском пароходстве, и стал молниеносно  продвигаться по служебной лестнице. В отличие от жены, русским языком до конца жизни так и не овладевшей, общительный Никколо проявил в этой области большие успехи. А чтобы не приемлющая новый и чужой мир жена не скучала, помог
ей вызвать из Бари, живущего в нужде двоюродного брата. И выписал его не одного, а вместе с семейством, поселив их в своем к тому времени уже основательном собственном доме.