Коммунальная квартира строителей коммунизма

Теперь, когда мы научились летать по воздуху как птицы, плавать под водой как рыбы,нам не хватает только одного: научиться жить на земле как люди.
Б. Шоу

Коммунальные квартиры — экзотика для меня. До поступления в институт я никогда их не видела, но была наслышана про их особенности.
Моя институтская подруга Мила жила как раз в такой квартире. Мы много времени проводили вместе, и мне пришлось познакомиться с ее соседями, с их нравами, порядками и правилами общежития. Мила по булгаковски скромно охарактеризовала соседей: «Общество небольшое, смешанное и бесхитростное». В последнем определении она сильно заблуждалась, как оказалось в дальнейшем. То, что я увидела, превзошло все мои самые смелые фантазии: бесконечный коридор с телефоном на стене, семь комнат (от огромной до малюсенькой), большая кухня с выходом на черную лестницу, ванная комната с туалетом и одиннадцать (!) жильцов.
До революции вся квартира принадлежала Милиному деду — инженеру путей сообщения: библиотека (она же кабинет), столовая, две спальни, две детских и комнатка для прислуги (без окна). После 1917 года хозяину пришлось уплотниться до одной комнаты. Выбор пал, конечно, на библиотеку (самая большая и светлая комната с эркером). Худо-бедно разместились вшестером в одной комнате. Главное — к стенке не поставили, на нары не отправили! Грех жаловаться.
В шесть других комнат (включая комнату без окна) поселили ещё четырнадцать остро нуждающихся в жилье граждан.
С тех пор контингент частично поменялся, но среди жильцов не было среднестатистических: каждый был уникальным, единственным и неповторимым.
Мне, абсолютно не знающей жизни, воспитанной папой, который строил коммунизм, выросшей в частном доме, принадлежащем только нашей семье, казалось, что я попала в какой-то параллельный мир, в другую систему ценностей.
И так, семь комнат коммунальной квартиры.

Комната №1. Мила
Бывшая библиотека. Здесь живет моя подруга с родителями и старшей сестрой.
Мила — моя институтская путеводная звезда — высокая, стройная, пластичная, созданная для балета и мечтающая о нём с раннего детства. Она танцевала всегда и везде. Но мама каждый год водила маленькую Милашу вокруг большого театра и, указывая на закрытые двери служебного входа, обманывала, что в этом году опять нет набора в детскую балетную школу. Когда дочь выросла, она поняла, что ей морочили голову. Мама, Галина Ивановна, объясняла, что была вынуждена так поступать из-за слабого зрения девочки, ведь балерин в очках не бывает. Доверия к маме у Милы больше не было никогда.
Мила танцевала при каждом удобном случае: в домах культуры, в клубах, на танцплощадках в парках. Даже в сессию, когда все сутками зубрили, Мила не пропускала танцев. Из-за фигуры и походки ее принимали за балерину, а она училась (уму непостижимо!) в строительном институте, хотя всю жизнь мечтала о большой сцене, зная, что это утопия.
А вот старшая сестра Ирина постоянно воплощала мечту младшей сестры в жизнь: была профессиональной танцовщицей. У Ирины с партнёром был поставлен замечательный танцевальный номер высокого уровня с элементами балета. Номер имел большой успех и в Союзе, и за рубежом. Партнёр Андрей отличался хорошей физической подготовкой, гибкостью, силой рук. Но больше всего он привлекал внимание и располагал к себе своей природной интеллигентной внешностью.
Ирина, утонченная фарфоровая статуэтка, «нежная и удивительная», после развода с мужем, режиссером документального кино, отцом её дочери, вышла замуж за влюбленного в нее партнёра. Ведь он ждал Ирину всю ее беременность и еще год после родов. Он почти два года танцевал один, несмотря на то, что найти себе другую партнершу ему было проще простого. Но он ждал. Ждал, когда Ира, наконец-то, родит ребенка своему документалисту и вернётся на сцену. Такую верность нельзя было не поощрить.
Все танцующие подруги завидовали ей. Но в предназначенной для Ирины бочке мёда не обошлось без ложки дёгтя. Ложкой с дёгтем была бутылка с водкой. Оказалось, что Андрей — любитель выпить. Проживая в одной квартире, долго скрывать это невозможно. Как говорится, натура лезет. Танцор и не пытался бороться с этим недугом, любил цитировать Бернарда Шоу: «Алкоголь — это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь». Однажды я услышала от него: «Если б ты знала, как мне надоело притворяться интеллигентом, как хочется сорвать с себя эту ненавистную маску!».
Пьянство бесследно не проходит. Партнёр несколько раз на репетициях ронял Ирину с верхней поддержки, и она угодила в больницу, а он в это время добросовестно пропивал совместно нажитую на заграничных гастролях валюту. Вернувшись из больницы, Ирина устроила Андрея на лечение от алкоголизма в супербольницу, где суперврачиха его вылечила и взяла себе. Так плачевно закончилась танцевальная карьера старшей сестры. Но она у нее была. У Ирины было счастье жить на сцене в танце. А у Милы нет.
Большие способности и отличные знания по всем школьным предметам позволяли младшей сестре поступить в любой ВУЗ. Но большого интереса не было ни к чему. Выбор пал на МИСИ (Московский инженерно-строительный институт): во-первых, папа, Дмитрий Ильич, который был для Милы единственным авторитетом в семье, — инженер-строитель, талантливый конструктор, а во–вторых, институт — на Разгуляе, в двадцати минутах ходьбы от дома. И папе будет приятно, что продолжится семейная династия проектировщиков, и дочери будет удобно добираться до ВУЗа. Вначале у Милы еще была надежда, что ее увлечёт конструирование уникальных объектов из новейших материалов, что захочется сочинять новые архитектурные формы, но со временем интерес стал таять.
Неожиданно прямо на работе умирает никогда не жаловавшийся на здоровье отец. Мила была безутешна, рассказывая о своей беде: «Понимаешь, мне вдруг стало ясно, что жизни-то у него никакой и не было, а была только работа. Работа без отпусков, выходных, с утра до ночи. Казалось, он никогда не спит, а только чертит, рисует, считает, изобретает. Патентов на изобретения — немерено. С детства думала, что папе это очень нравится, он просто фанат строительного проектирования. Я даже обижалась на него за его фанатизм. А когда отца не стало, поняла: ему очень непросто было одному содержать никогда не работающую жену, двух дочек и старых больных родителей. Жизнь пробегала где-то рядом, а он не мог себе позволить ни увлечений, ни путешествий, ни театров, ни кино, ни друзей, ни общений с детьми по душам. Времени хватало только на работу, способную обеспечить семье более-менее достойную жизнь. И ни одной жалобы вслух на уже давно больное сердце. Папа — машина для зарабатывания денег! Мы все просто использовали эту машину, не заботясь о ней. Машина сломалась. Ничего не исправишь. Нам уже ни чем не искупить свою вину. Страшно».
У Милы был нервный срыв. Я тогда поняла: главное — не превратиться в такую же машину, как Дмитрий Ильич, не позволить себе взвалить на собственные плечи неподъемную ношу долга, заслоняющую жизнь со всеми ее радостями и чудесами. Только бы не повторить судьбу человека, забывшего о себе, надорвавшегося в заботах о других. Только бы не умереть на работе…
Но судьба еще не раз сыграет со мной злую шутку на эту тему. Как говорится, за что боролись… Но подстрочный перевод моей жизни — это уже другая история.

Комната №2. Баба Яга
В комнате по соседству с библиотекой жила Яга. Так ее называли соседи. Сначала прозвище было «Баба Яга» (как оказалось, не за вредность, а за внешность), а потом сократилось до Яги. Впервые я ее увидела на кухне и испугалась, как будто передо мной была настоящая баба Яга: одета во что-то серое, маленькая, сгорбленная седая беззубая старуха с землистым лицом. В одной руке у нее была ложка, которой она помешивала какую-то пахучую баланду, а в другой — папироса, от которой шел такой вонючий едкий дым, что защипало в глазах. Я поздоровалась, она сильно закашлялась, схватила кастрюльку и исчезла в своей комнате. Стоп. Кажется, мы обе испугались друг друга.
Галина Ивановна рассказала мне, что когда-то эта женщина, Клавдия Степановна, была учительницей и мучила всех соседей лекциями, как надо правильно жить, как воспитывать детей, читала всем морали по любому поводу. У нее были муж и сын, которых она обожала и всегда всем ставила в пример. Но война никого не щадила. Муж погиб. Клавдия Степановна не смогла с этим справиться и топила горе в вине. Сын отбился от рук, связался с шальной компанией дворовых ребят, вместе с которыми лет в двадцать изнасиловал девочку на чердаке своего десятиэтажного дома. Замученную жертву насильники сбросили с крыши. Убийц, естественно, надолго посадили.
Клавдия Степановна сначала ушла в глубокий запой, потом пыталась покончить с собой. Её спасли. Пить она перестала, но замкнулась в себе, не общается с соседями. Работает где-то уборщицей. Постоянно что-то ужасное курит, дряхлеет на глазах.

Комната №3. Зельма
В соседней комнате жила Зельма Адольфовна — профессор биологии в каком-то учебном институте. Ей под восемьдесят. Девятнадцатый век! Увидев ее впервые, трудно сохранять равновесие: на голове пушок цвета парижской зелени, с худых плечиков струится красное шелковое кимоно с драконами, на тощих ногах беленькие носочки и войлочные чуни, называемые «прощай, молодость». Зельма въехала в квартиру после октябрьской революции. Жила всегда одна. У нее не было ни близких, ни дальних родственников. Ни мужчины с серьёзными намерениями, ни легкомысленные ловеласы рядом с ней замечены не были (с 1918 года!). Она обожала своих студентов и аспирантов, а они — ее; приезжали к ней на консультации, писали у неё дипломные работы, проводили опыты, нередко отмечали дни рождения, защиту дипломов и диссертаций.
Соседи Зельму не любили, завидовали: одна живет в хоромах, а они семьями ютятся в комнатёнках, у нее в матрасе, наверное, купюры шелестят, а у них «на водку не хватает». Все считали, что когда Зельма, отправившись в лучший мир, освободит свою комнату, тогда и жизнь у них наладится. С нетерпением ждали её смерти. Считали её заносчивой, а она просто не знала, какие темы нужно с ними обсуждать.
А вот со всеми Милиными родственниками Зельма дружила (начиная с бабушки — бывшей хозяйки квартиры). К неудовольствию соседей подруги нередко вместе пили кофе, слушали итальянскую оперу, разговаривали по-французски. Оказывается, Зельма в стародавние времена жила в Петербурге, была смолянкой (училась в Смольном институте благородных девиц), танцевала на балу в Зимнем. Потом четыре года изучала физиологию на Высших женских Бестужевских курсах.
К Миле Зельма относилась с нежностью: то, как к внучке, то, как к подруге. Однажды она передала Миле на хранение закрытую на замок большую шкатулку, сказав при этом: «Спрячь. Это самое дорогое, что у меня есть». Мила спрятала шкатулку в один из многочисленных книжных шкафов бывшей библиотеки и забыла о ней.

Комната №4. Аполлоша Белевёдерский
В следующей комнате жил фотограф Аполлоша, который называл себя художником: «Я художник, потому что у меня душа художника и бездна вкуса!» С этим трудно спорить, ведь чужая душа — потёмки. Когда-то Аполлошу звали Константином, но однажды старуха Зельма увидела его выходящим из ванной комнаты в плавках и воскликнула: «Аполлон Бельведерский!» «Я польщён», — ответил Константин. И этот, казалось бы, безобидный эпизод имел для Кости обидное продолжение. Пьяный сосед-инвалид Тимошка рассказывал соседям: «Фотограф вовсе не Костька, а Аполлоша Белевёдерский. Его Зельма узнала и разоблачила. И Костька признался». Все смеялись. Но с тех пор Константина стали называть Аполлошей Белевёдерским или просто Аполлошей, или даже Аполлошкой. Костя сначала злился, потом смирился, привык и комментировал своим многочисленным гостям своё прозвище так: «Все соседи меня очень любят и считают, что я прекрасен, как Аполлон Бельведерский».
Две стены комнаты завешены картинами отца, который до войны был членом Союза художников и даже имел мастерскую. На двух других стенах висели фотографии. Аполлоша очень гордился и картинами отца, и своими работами, за которые он получил немало премий на фотовыставках. У Белевёдерского часто бывали гости. Всегда при этом — громкая музыка. Молодые, ярко накрашенные, модно одетые девушки приходили с улыбками, уходили смеясь. Мужчины, наоборот, были солидные, серьезные; молча приходили, молча уходили. Аполлоша говорил, что люди тянутся к нему, чтобы он их увековечил. Фотографии он действительно делал классные.
Аполлоша угощал нас с Милой шоколадками, пытаясь зазвать к себе, и очень удивлялся нашему отказу: «Вы что, не хотите иметь высокохудожественные портреты?! Кто же отказывается от счастья иметь мои шедевры?!» Я обратила внимание подруги, что когда он приглашает нас, он всегда бывает подшофе, на что она ответила, что трезвым не видела его ни разу.

Комната №5. Благодетельница Зиночка
В следующей комнате жила с мужем и дочкой жизнерадостная Зиночка-хохотушка. Ни ее скромняги-мужа Бориса, ни ее тихони — дочки не было ни видно, ни слышно. Казалось, что они притаились в своей комнатушке и боятся выходить. Зиночка, чтобы обезвредить нас заранее, по секрету рассказала, что её Бориска в мужском плане — «бесполезная амёба», поэтому иногда она себе кое-что кое с кем из соседей позволяет. Она взяла с нас слово молчать, если мы что-то предосудительное заметим. Когда Зиночка была дома, ее слышали и видели все обитатели квартиры: она или на кухне с энтузиазмом пела «Трудовые будни — праздники для нас!», или весело кружила в ритме вальса по длиннющему коридору, громко смеясь и распевая что-нибудь жизнеутверждающее.
Когда Зиночка (так звали ее все соседи) увидела, что мы с Милой питаемся сублимированными супчиками из пакетиков, она взяла над нами шефство: стала приносить нам колбасу. Сначала мы категорически отказывались. У каждой из нас была стипендия, и родители подбрасывали деньжат, но мы легкомысленно (с точки зрения каждого здравомыслящего человека) тратили деньги на книги любимых авторов. Купить эти книги в те времена в магазинах было невозможно. Мы приобретали их на черном рынке, отдавая десятикратную цену. На нормальную еду денег, естественно, не оставалось. Нам казалось, питание — дело десятое, на супах из пакетиков прожить не трудно, а вот книги наших кумиров — это то, без чего жить невозможно.
Зиночка была настойчива в своих угощениях. Она рассказала нам, что стала верующей, и теперь ей надо творить благие дела, а забота о бедных студентах и будет ее добрым делом. «Христа ради не лишайте меня этой возможности» — просила Зиночка, и мы сдались.
Неожиданно колбаса прекратилась. Зато услышав про наши проблемы с канцтоварами, необходимыми для курсовых работ, благодетельница Зиночка принесла нам госзнаковский ватман для архитектурных проектов, беличьи кисточки и китайскую тушь для отмывки, чешские карандаши и ластики. Это чудо! Мы о таких сокровищах даже не мечтали! У нас загорелись глаза, глядя на этот дефицит. В магазине такого не купишь. Откуда это? «Берите, пользуйтесь, у меня этого добра уже полшкафа, а мне оно всё равно ни к чему», — подбадривала нас Зиночка — добрая душа и объяснила нам, бестолковым: «Я же место работы поменяла. Раньше я работала уборщицей в продовольственном магазине, а теперь я уборщица в проектном институте».

Комната №6. Честный Лапшов
В самой малюсенькой комнатке без окна проживал одинокий несчастный бухгалтер Лапшов. Его родители ещё до войны погибли в автокатастрофе. Лапшов фундаментально застрял в своей каморке, жил более чем скромно, а когда его спросили, почему живёт в такой нищете, ответил: «Я бедный, потому что честный!». С тех пор его так и прозвали «Честный». Он не воевал: имел соответствующую справку об освобождении по состоянию здоровья. После войны так и не женился. Непонятно почему. Вроде всё при нем: ни внешностью, ни умом бог не обидел, дурных привычек не имеет, при приличной должности состоит, а всё один-одинёшенек. Кого только ни сватали ему, но он так и не сделал свой выбор, так и жил в свои пятьдесят, как одинокое деревце.
С соседями Лапшов был нарочито приветлив, всегда улыбался, но почти ни с кем не общался и никого не пускал ни в свою комнату, ни в свою жизнь. «Шпиён парагвайской разведки», — дразнил его Аполлоша Белевёдерский.

Комната№7. Хрыч. Марго. Амурка
Рядом с Зельмой жила Любка (так все в квартире ее называли) со своей маленькой дочуркой и ревнивым мужем Колькой.
Говорили, что Любкина красавица — мать была любовницей какого-то очень большого человека, который, якобы, и устроил ей ордер на проживание в комнате умершего одинокого старика Харитона Ивановича.
Харитон Иваныч, он же Хрыч Иваныч, он же просто Хрыч был большевиком со стажем. Быстренько победив царя и буржуазию, он въехал в эту коммуналку и всю оставшуюся жизнь пытался победить соседей. «Коммунальная квартира — это коммунистическая ячейка общества, — не уставал повторять Хрыч Иваныч, - Не зря же у неё один корень с коммуной и коммунизмом!». Сначала он организовывал из жильцов коммуну. Не удалось. Потом пробовал превратить квартиру в дом большевистского быта. Опять осечка. Тогда Хрыч Иваныч решил, что он просто обязан каждого жильца сделать образцом коммунистической морали. Неблагодарные соседи не понимали своего счастья и не желали соответствовать. Хрыч стал всё свое свободное от работы время тратить на «улучшение» соседей: следил за ними, разоблачал, выводил «на чистую воду», читал лекции о большевистском сознании, постоянно всем делал замечания и при этом ворчал: «Нет, не такое общество мы мечтали построить, когда собирались на большевистские сходки…» На личную жизнь у бедолаги совсем не оставалось времени: слишком много жильцов в квартире, и каждого нужно довести до совершенства. В результате Хрыч Иваныч и жильцов не победил, и умер одиноким. А утомлённые борьбой с ним соседи, хотя и ненавидели его, но похоронили достойно. Даже поминки устроили. Помня, что о покойниках либо хорошо, либо никак, а сказать-то что-нибудь нужно, стали вспоминать, что благодаря Хрычу никто теперь не забывает за собой спускать в туалете и выключать свет, никто не занимает подолгу ванную комнату, никто не пропускает дежурства на кухне и в коридоре. А когда изрядно выпили, все согласились, что от большевиков тоже польза есть.
В глубине души каждый, кроме Зельмы, надеялся, что хрычовская комната достанется именно ему. Но не тут-то было… В этой комнате поселилась Марго — дама сногсшибательной красоты и с тонким вкусом, в общем, «приятная во всех отношениях». Кроме прочих достоинств, Марго была профессиональной певицей, пела, как соловушка. Её, естественно, невзлюбили все и сразу: во-первых, она лишила всех надежды улучшить жилищные условия, во-вторых, женщины ревновали к ней своих мужей, а в-третьих, — мужчины были оскорблены категорическим отказом.
Любовник навещал Марго только один раз в неделю: каждый четверг ровно в 13:00 он звонил в дверь коммунальной квартиры, а ровно в 14:00 она закрывала за ним эту дверь. Он всегда появлялся с букетом белых роз, а она шептала ему по-французски: «Салю, мон амур». Подсматривающие и подслушивающие соседи так и прозвали гостя «Солёный амур», что со временем трансформировалось просто в «Амур». Настоящего имени, а тем более фамилии гостя, никто не знал. Да и зачем? «Амур», и хватит.
После рождения дочери Марго тяжело заболела. Амур нанял ей сиделку, а новорожденную Любочку бабушка (мать Марго) забрала к себе в Плёс. Марго болела очень тяжело и долго, но Амур не пропустил ни одного четверга. Теперь в его руках были не только белые розы, но и сумки с продуктами и лекарствами. Соседи прониклись уважением: «Оказывается там любовь, а не просто шуры-муры».
Наконец, Марго пошла на поправку. Жильцы радовались и за нее, и за Амура. Но, видимо, не все искренне.
Однажды ровно в 13:30 к дому подъехал «черный воронок», и энкэвэдэшники (НКВД — народный комиссариат внутренних дел СССР) ворвались в комнату Марго в момент апогея любовной страсти. Амур, одеваясь, успел что-то шепнуть Марго, а она потрясенная арестом любимого человека, так и стояла обнаженная, словно мраморная статуя, не обращая внимания, что главный «душегуб», рыжий, как огонь, ест её глазами. Обыск ничего не дал. Марго закрылась в комнате и рыдала почти сутки. На следующий день снова явился главный. Представившись Василием Степановичем Петраковым, он долго выяснял, где находится передатчик, по которому учёный — физик Александр Михайлович Сокольский (он же Амур), согласно поступившему сигналу, передавал врагам секретную информацию, и кто ему помогал при этом. Толку рыжий не добился и был вынужден удалиться, не солоно хлебавши.
Всем известно, что НКВД — это и политический сыск, и право вынесения приговоров без суда и следствия, и система исполнения наказаний. Естественно, что жильцы квартиры были готовы к аресту и днем и ночью, спали одетыми в несколько одежек, ведь никто не знает, кого Амур под пытками назовет сообщником. По ночам, прильнув к окнам следили за фарами: в какой дом мчится «Черный ворон», потом слушали, на какой этаж поднимутся «душегубы», в какую квартиру позвонят… Все дрожали, как осиновые листья, но в глубине души каждый надеялся, что интеллигентный порядочный Амур пощадит его. А вот в том, что Марго обязательно арестуют, были уверены все. Однако ее не тронули. Возможно, потому что она всего-навсего любовница, а Амур человек женатый. Вероятно, на жене и отыгрались. А может быть потому, что Петраков стал приходить каждый вечер. Красавица Марго сначала пыталась отклонять его ухаживания, но когда узнала, что Амура расстреляли как врага народа, сдалась. Рыжий поселился у неё. Мнения разделились: одни считали, что Марго просто испугалась за свою жизнь, другие — что она хочет вызнать информацию о стукаче-клеветнике. Было очевидно, что доносчик из этой квартиры, потому что кроме соседей никто не знал с такой точностью о визитах Амура.
Марго с огромным трудом удалось выяснить, что в доносе печатными буквами было написано: «Вихри враждебные веют над нами. Предатель Родины каждый четверг с 13:00 до 14:00 в комнате № 7 передает секретную информацию врагам. Этот враг народа должен быть уничтожен. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». И указан адрес. Пролетариев в квартире было двое: Тимофей и Пупков. Тимошка, когда серьёзно напивался, думая, что поёт, громко орал в туалете «Вихри враждебные веют над нами», забывая при этом закрывать дверь. Пупков не пел ни трезвым, ни пьяным. Получается, что автор клеветы — поющий пролетарий. Или кто-то хотел его подставить, маскируя себя. Загадка оставалась неразгаданной.
«Душегуб» с оружием не расставался, запугал соседей насмерть и установил в квартире свои порядки. Все подчинились. Его боялись. При нём было страшно даже дышать.
Каким безобидным теперь вспоминался старый большевик Хрыч Иваныч! А Амур — это просто святой человек… «Если узнаю, какая сука донесла на Амура, задушу гада!» — говорил почти каждый жилец, но только шепотом и в отсутствии рыжего.
Казалось, что хуже уже не будет. Но как все ошибались! Июнь 1941 года. Война.
«Ах, война, что ты сделала, подлая?!»
Риторический вопрос Булата Окуджавы пронзает мозг, сердце, душу, давит непоправимостью содеянного зла.
Это страшное зло не пощадило никого: в каждой комнате - море слез и траур.
У Клавдии Степановны погиб на фронте муж, у Галины Ивановны — брат. Тимофей Федорович (Зиночкин отец) вернулся инвалидом без обеих ног и с надорванной психикой. Днём он плакал, вечером пил, ночью кричал и вскоре умер. Отец Константина, попавший в плен, после войны был выслан в колымский лагерь, откуда уже не вернулся. В блокадном Ленинграде умерла от голода тетя бухгалтера Лапшова, его единственная родственница. Маргарита получила похоронку на Петракова, в которой было указано, что в боях за Советскую Родину он проявлял храбрость, стойкость и мужество; а вскоре ей пришло сообщение о посмертном награждении мужа орденом Отечественной войны второй степени за то, что своими действиями он способствовал успеху боевых операций Советских войск. Это был единственный советский орден, передававшийся семье как память после смерти награждённого (остальные ордена в то время необходимо было возвращать государству). Маргарита торжественно передала этот орден в Центральный музей Вооружённых сил РФ.
Вот вам и «душегуб»!
После победы Марго забрала из Плёса дочку, а потом привезла откуда-то свою дальнюю родственницу Марию. Мария — кожа да кости, сморщенное лицо, замученный вид, трясущиеся руки. Смотреть страшно. Марго старательно откармливала ее, не отвечая на вопросы соседей. Уже через пару месяцев Мария стала похожа на человека, начала выходить из комнаты не только ночью, однако, по-прежнему молчала.
Нужны были деньги, чтобы растить дочь и возвращать к жизни Марию. Всё, что можно было продать и заложить, было уже продано и заложено. Марго устроилась на какое-то химическое предприятие, где неплохо платили. Трудилась, как ломовая лошадь, часто в две смены. По вечерам соседи слышали, как Марго и Мария пели. Пели замечательно, но всегда одну и ту же песню:
«А ну-ка, парень, подними повыше ворот,
Ты подними повыше ворот и держись.
Черный ворон, черный ворон, черный ворон
Переехал мою маленькую жизнь».
Пели и плакали.
Зельма сказала: «Подруги по несчастью. Видно, и у Марии мужа назначили врагом народа». Все согласились. Но никто и подумать не мог, что «враг народа» у Марго и Марии был один на двоих.
Любочка и Мария подружились. Мария занялась воспитанием девочки: учила языкам, рисованию, приобщала к искусству. А когда из заключения вернулся брат Марии Пётр, осужденный за пособничество врагу народа (шурину Александру Михайловичу), он забрал сестру в свой загородный дом.
Позже Александра Михайловича, Петра и Марию реабилитировали.
Марго после отъезда Марии отвезла дочь к бабушке, вернулась в филармонию и отправилась гастролировать по Союзу.
В Москву Марго вернулась с твердым намерением снять с души траур по Амуру и выйти замуж. Поиск любящего «денежного мешка» на роль мужа затянулся. Желающие были. Даже делали предложение руки и сердца, но потом, по непонятной для Марго причине, резко меняли свое отношение к ней и навсегда исчезали. Соседи не верили, что это женихи бросали ее: «От таких талантливых умниц-красавиц никто не откажется. Сама харчи перебираешь! Всё ищешь похожего на своего Амура».
После смерти бабушки вернулась из Плёса Любочка — не по годам расцветшая красотка. Но восхищались ею недолго. Она сразу же объявила соседям, что плевать хотела на их правила коммунистического общежития, а на их коммунистическую мораль — тем более, и будет вести себя так, как захочет.
Такой метаморфозы никто не ожидал. Любочкой её больше никто не называл, а только Любкой-хамкой. А она изо всех сил старалась оправдать это прозвище: ругалась, кричала, постоянно с кем-то спорила, доводила соседей до слез и давления. Жильцы решили, что такая хабалка не может быть дочерью интеллигентного Амура. И только один бухгалтер Лапшов заявил, что не сомневается в верности Марго, и стал Любку демонстративно называть Любовью Амуровной. Любка долго хохотала, объясняя ему, что «амур» — это и есть «любовь» на французском языке, и что у него получается «масло масленое». А Лапшов опять за свое. Когда Любка не выдержала и обозвала бухгалтера тупым, он стал называть ее просто Амуровной. Это быстро прицепилось к ней, а со временем превратилось в Амурку, и в этой квартире Любу уже никто не называл по-другому. Марго не смогла найти с дочерью общий язык и подолгу пропадала на гастролях.
Амурка назло соседям, которые просили ее не приводить в квартиру «кого попало», стала устраивать у себя студенческие вечеринки со спиртным, громкой музыкой и танцами. Когда Амурка забеременела, она сказала матери, что, якобы, не знает от кого. Марго уговорила ее оставить ребёнка, запугав печальными последствиями. В университете оформили академический отпуск.
Родившуюся девочку зарегистрировали Марией (в честь «дальней родственницы»), а дома ласково называли Мусенькой.
Люба остепенилась, подружилась с матерью, перестала изводить соседей (ей было не до них). Теперь ее редко называли Амуркой, а чаще Амурой и даже Амурочкой. Наступило перемирие, но длилось оно не так долго, как хотелось бы. И всё из-за того, что Амура (вероятно, назло кому-то) скоропалительно вышла замуж. Безумно влюблённый муж Николай оказался пьющим. Жить в одной комнате с Амурой, Мусенькой и пьющим мужиком было, мягко говоря, непросто. Марго чувствовала себя «леопардом в снегах Килиманджаро». Как нарочно, гастроли не предвиделись. У Марго началась депрессия. Объявилась Мария и забрала «дальнюю родственницу» к себе, то есть в загородный дом брата Петра. Вскоре Петр и Рита (так её называли в новой семье) поженились. Пути господни неисповедимы!
Муж Николай (за глаза Колька) обожал и Амуру, и Муську и засыпал обеих подарками. Но всё в этой семье было как-то «очень» и «чересчур»: жена была очень высокая и красивая, муж был очень маленький и невзрачный; жена чересчур много ела сладкого, муж чересчур много пил горькой; жена — чересчур легкомысленна, муж — чересчур деловой. Но самое большое «чересчур» — это Колькина ревность. При малейшем подозрении он напивался и кричал: «Муська, твоя мать — б****, а ты — при*лядок, а я вас люблю и жизнь за вас отдам», потом бегал за Амуркой с топором и грозился убить.
Если мы с Милой были дома, то прятали бедолагу-мамочку с ребенком у нас, а когда нас не было, Амура, зная где лежит ключ, сама открывала Милину комнату и пряталась там вместе с Муськой. В шкафу всегда находился пакет с заранее приготовленными вещами для ребёнка.
Колька барабанил топором во все двери и обещал зарубить каждого, кто прячет его жену. Соседи, которые в это время были в квартире, запирались в своих комнатах и сидели там тихо-тихо, делая вид, что их нет дома. Слава богу, Колька был слабым, быстро уставал махать топором, возвращался к себе, принимал на грудь еще один стакан и валился с ног. Много ли ему надо-то?! Дверь он не закрывал, храп раздавался по всей квартире, и соседи потихоньку начинали вылезать из своих убежищ.
На следующий день Колька привозил ящики с фруктами и коробки с конфетами и шоколадом, раскладывал всё это на кухне, звал соседей и, умоляя всех простить его, клялся, что такое больше никогда не повторится. Все знали, что повторится, но прощали и быстро разбирали щедрое угощение. Амурку Колька осыпал подарками, посерьезней шоколада, но было видно, что никакие его побрякушки её не интересуют. Мне показалось, что Амура вообще не боялась мужа и нарочно давала Кольке повод ревновать и устраивать весь этот цирк. Но с какой целью? Может быть она просто таким образом издевается над соседями, демонстрируя им их сущность, может быть даже мстит? Но за что? Загадка не для среднего ума.
Мы с Милой категорически отказывались что-либо брать у Николая и прощать его. Он это знал и трезвый к нам не совался. Поэтому Амурка сама приносила нам пакет с продовольственным дефицитом, якобы, в благодарность за спасение двух жизней: её и Муськиной. Мы устраивали пир и приглашали институтскую подругу. Она, глядя на новосветское шампанское, на копчёного угря, ананас, крабы и икру, облизывалась, со вкусом потирала руки и говорила: «Значит опять Николенька Амурочку гонял. Дай бог здоровья им обоим».
Амуру мы обязательно усаживали с нами за стол, вместе пили за ее здоровье, закусывали деликатесами, которые в пору всеобщего дефицита где-то умудрялся доставать Николай, и наперебой уговаривали Амуру развестись с мужем. Она смеялась и говорила: «Скажу Николахе, чтобы в следующий раз две бутылки шампанского клал в этот джентльменский набор. И буженинки добавить надо». Да, чудны дела твои, господи!
Колька работал в мебельном магазине, деньги греб лопатой, купил машину (по тем временам — большая редкость), и в первый же день — всмятку.
После похорон Николая Маргарита забрала к себе Мусю, и Амура продолжила учебу в МГУ. Петр и Мария не могли нарадоваться на малышку, ведь у них никогда не было детей, и они считали, что вот теперь-то с Мусенькой счастье стало полным. К сожалению, Мария недолго наслаждалась «полным» счастьем Её здоровье было слишком сильно подорвано тюрьмой и ссылкой, болезни прогрессировали, и уход из жизни был предсказуем.

Истории жильцов этой коммунальной квартиры рассказывали мне Милины родственники, а Мила комментировала и выдвигала свои версии.
Однажды, когда Дмитрий Михайлович (Милин папа) поверг меня в глубокую бездну очередным рассказом о соседях, я не выдержала: «Что же, в вашей квартире никто не строит коммунизм?» (я тогда считала, что это цель каждого советского человека, и мы должны все силы и жизнь отдавать борьбе за светлое будущее. Так меня учили в школе, а я была очень доверчивой).
— Почему же мы не строим?! Очень даже строим! Все мы строители коммунизма. Только очень скромные. Но зато обаятельные. Старый большевик пытался даже построить его в отдельно взятой квартире. В нашей. Но не успел. Умер. Надорвался, наверное. Большой ученый Амур своими открытиями в науке тоже приближал светлое будущее. А вдруг проболтался бы случайно? На всякий случай его ликвидировали. Нельзя было допустить, чтобы его секретами воспользовались наши враги и всё самое светлое первыми приблизили бы к себе. Петраков тоже строил коммунизм, не щадя живота своего (и чужого тоже). Он добросовестно избавлял страну от врагов народа. А разобраться, кто враг, а кто нет, очень непросто. Сегодня одни карают других, а завтра карателей карают третьи, а послезавтра новые каратели приходят на смену предыдущим и карают их. Вот на фронте Василию Степановичу было все ясно, и он проявил себя, как настоящий герой. А бороться в мирное время с врагами народа — путаное, неблагодарное дело.
Остальные соседи — тоже строители коммунизма, только слишком уж незаметные, и не всегда сами свою миссию осознают. Вот, например, Зельма. Она почти всю зарплату тратит на поддержание своих вечно голодных студентов и аспирантов и на книги, которыми пользуются ее ученики. Она даже не догадывается, что строит коммунизм. А ведь это очевидно. И Лапшов строитель. Всю жизнь считает чужие деньги, живет в каморке без окна. Другой бы повесился, а Лапшов улыбается. Почему? Потому что радуется вместе с поэтом, видя, как его труд «вливается в труд моей республики». И Зиночка тоже строитель. Я знаю, что она подворовывает. Но ведь потом кается в церкви. А ее муж всем демонстрирует моральный облик строителя коммунизма: не пьет, не курит, целый день на оборонном заводе пашет, часто даже по выходным, да еще каждый квартал в длительных командировках мучается. При этом живет бог знает в каких условиях и не жалуется. Аполлоша вообще посвятил себя созданию летописи нашего пути к светлому будущему: целыми днями увековечивает кого-нибудь для истории. Я считаю, что наша коммунальная квартира — наглядное пособие для изучения скромных и обаятельных строителей коммунизма второй половины двадцатого века.
Боже мой, сколько горечи и иронии было в его словах…

В коммунальной квартире относительное спокойствие наступило после смерти Николая: никто не бегает с топором по квартире, никто не объединяется «дружить против кого-то». Тишь да гладь, да божья благодать.
И вдруг… Меня поразила необычная тишина в квартире: выходной день, все жильцы в сборе, но вместо традиционного шума-гама — робкий шёпот. Соседи тихо стонут с опрокинутыми лицами и все шепчут одно и то же: «Пупок вернулся. Какой ужас! Пупок вернулся! Какой ужас!!!» Я попыталась выяснить, что случилось, но услышала в очередной раз только эту же фразу. Прибежав в комнату, спросила:
— Мила, «Пупок вернулся» — это плохо?
— Это не просто плохо, это — катастрофа!
Оказывается фамилия ближайших Милиных соседей — Пупковы. Их сына Сеньку с детства во дворе Пупком дразнили. Потом это прозвище надежно приклеилось к нему. Кто-то звал его Сенька-пупок, кто-то — просто Пупок.
Пупка посадили надолго в тюрьму, и все как-то о нем забыли. Незаметно пролетели 15 лет, злодей вернулся. Ужас-то, конечно, ужас, но надо придумать, как жить под одной крышей с уголовником, который половину своей сознательной жизни провел среди убийц, насильников и рецидивистов. Все боялись встречи с Пупком. Но больше всех боялась Зельма. Пятнадцать лет назад она храбро опровергла его алиби, сказав, что его не было в квартире в указанное им время. Пупок публично пообещал, что расправится с ней, когда вернется. Зельма спокойно ответила: «Вряд ли доживу до этого черного дня». Дожила случайно. Теперь из комнаты не выходит. Мы с Милой варим ей кашу и снабжаем кипятком.
Соседи слышали, как на кухне Пупок, улыбаясь, бурчал себе под нос: «Ползайте пока. Скоро всех вас изведу…» Что это было? О тараканах или о людях?
— Мила, у вас что, тараканы есть?
— Не знаю. Думала, что нет. Но могли через черный ход из соседской квартиры приползти.
На нейтральной территории жильцы общались шепотом и очень недолго. Я тоже тряслась при мысли о Пупке, но встреча была неизбежна — мы же с ним ближайшие соседи. Я понимала, что «рожа не кобыла, за воротами не оставишь», но ужас от увиденного превзошел все мои страхи: желто-серое в шрамах лицо с улыбкой олигофрена, опухшие щелочки глаз, гнилые зубы, торчащие из полуоткрытого рта, повсюду татуировки. Невыносимый запах мочи, помойки, перегара. И это чудище идёт на полусогнутых, сгорбившись, расставив руки так, что кажется, будто он хочет меня схватить. Я пыталась поздороваться, но слова застряли в горле. А он ещё долго хохотал, радуясь, что напугал меня.
Слава богу, он редко выходил из комнаты: на кухню гонял мать. Они часто ругались. Он орал на нее исключительно матом с добавлением тюремного фольклора, она отвечала жалким воплем со слезами. Было ясно, что мать боится сына.
Зельма, ложась на лечение в больницу, оставила свой ключ Клавдии Степановне (матери Пупка) Нецензурная трехэтажная брань Пупка на время прекратилась. Постепенно соседи начали общаться между собой в полный голос, но бояться Пупка не перестали.
Вернувшись из больницы, Зельма объявила о своем 80-летии и пригласила всех на юбилей (кроме Пупка, разумеется). Несмотря на то, что соседи к ней, мягко говоря, не питали нежных чувств, все обрадовались возможности расслабиться, объединиться против общего врага Пупка, выработать стратегию и тактику общения с ним и план по выселению его из квартиры. Банкет назначили на ближайшую субботу.
Пупка двое суток не было дома. Клавдия Степановна вернулась в свою комнату, и мы спокойно готовились к юбилею, моля бога, чтобы Пупок в ближайшее время не активизировался в квартире. Зиночка заранее готовила холодец и заливную рыбу, а в день юбилея разделывала селедочку, резала колбасу и хлопотала над множеством других закусок. Амура с утра колдовала над оливье и винегретом. Аполлоша был ответственным за горячительные напитки. Мы с подругой отвечали за достойный интерьер: мыли, чистили, выбирали у соседей приличную посуду, украшали комнату надувными шарами, поздравительными плакатами и даже повесили стенгазету с дружескими шаржами на всех соседей.
Из института, где работала Зельма, поздравлять ее приехали и профессоры, и доценты, и аспиранты, и студенты; привезли три корзины цветов, шампанское, фрукты, торты, конфеты. Мы помогли коллегам виновницы торжества устроить из привезённых деликатесов десертный стол. Оказывается, в институте все обожают Зельму. Коллеги превозносили нашу старушку до небес, говорили, что все они своими успехами обязаны ей, обнимали и целовали ее, преподнесли кучу наград и только что вышедшую из типографии ее очередную книгу (толстую, в кожаном переплёте, еще пахнущую типографской краской).
На соседей награды и речи произвели неизгладимое впечатление. «А мы-то, идиоты, думали, что она никчёмная выжившая из ума старуха, а она книги пишет и международные премии получает…». Зельму резко зауважали.
Проводив ученых гостей, жильцы разложили на столе бутылки с водочкой, холодец, салаты-винегреты и прочие закуски и напитки и стали радоваться жизни. Аполлоша взял гитару, и все на время забыли и про Зельму, и про Пупка. Дойдя до определенной кондиции, запели хором «Крутится, вертится шар голубой, крутится, вертится над головой…».
Зельма улыбалась и тоже пела, а когда песня закончилась, сказала:
— Вы знаете, что автор песни имел в виду не шар, а шарф голубой. Никакого шара ни у кого над головой, конечно, не было, а был у барышни шарф голубой, который развевался от ветра над головой и мог упасть. Но петь «шар» проще, чем выговорить «шарф», и «шар» постепенно прижился. А вот сестры Берри, великолепные исполнительницы этой песни, пели «шарф».
— Зельма Адольфовна, а есть в этой жизни что-то, чего вы не знаете?
— Конечно. Иногда мне кажется, что я даже не знаю самой жизни, что я живу в каком-то альтернативном мире, не понимая, что происходит вокруг, а главное — зачем это происходит.
Трезвой была только Зельма (она вообще никогда не пила). Целый день трезвонил телефон. Зельмины ученики поздравляли ее со всех концов Союза и даже из-за рубежа. Галина Ивановна, Милина мама, тоже поздравила Зельму по телефону, рассказала, что из-за высокого давления не смогла приехать, но приготовила сюрприз, который Мила на днях ей передаст. Зельма расчувствовалась: «Милочка, я хочу порадовать Галочку. Передай, пожалуйста, маме от меня этот знак внимания». И вручила Миле коробку бельгийских шоколадных конфет. Галина Ивановна, узнав, что соседка принесла ей в жертву чей-то сладкий подарок, велела немедленно вернуть конфеты. Зельма сначала посопротивлялась, но потом согласилась принять свой шоколад при условии, что мы завтра же придём к ней пить чай с этими конфетами. Мы оставили коробку на тумбочке и ушли. Юбилярша закрыла за нами дверь на ключ и вынула его из замочной скважины. Так она делала на случай, если ей станет плохо, а она не сможет открыть дверь врачу или соседям. Не закрывать дверь на ключ, как раньше, она боялась: Пупок ей угрожал. А чтобы дверь в случае необходимости можно было бы быстро открыть снаружи, она дубликаты ключей дала Миле и Амуре, которым доверяла.
Утром Зельма, которая всегда вставала ни свет ни заря, долго не выходила из комнаты. Амура, обещавшая ей навести порядок после празднования, долго стучала, разволновалась, пригласила нас с Милой и, воспользовавшись своим ключом, открыла дверь. Амура волновалась не зря. Мы вызвали скорую помощь. Врач объявил, что старушка мертва. Отравление.
Прибежали соседи. Нестареющая Маргарита, цитируя бархатным голосом Рабиндраната Тагора, как всегда, была на высоте: «Смерть не тушение света, она — задуванье лампады, потому что настал час рассвета».
— Нет, — сказал доктор, — смерть наступила не на рассвете, а еще ночью. Точнее скажут после вскрытия.
— Мне показалось, что она пошла на поправку, — прошептал Бориска.
— Пошла, но не дошла, — вздохнул Аполлоша.
— В общем, теперь и Пупок отомщен, и мы уцелели, и Зельме вечная память, — подвела итоги Зиночка.
— Интересно, это трагедия или микротрагедия? — мыслил вслух честный Лапшов.
— А в чем разница?
— Если следователь решит, что ее отравили — это для нас настоящая трагедия: допросы, обыски, мало не покажется; а если он остановится на версии самоубийства, то мы обойдемся микротрагедией: пострадаем, но не очень.
— Послушай, Лапшов, ты не просто Честный, ты честный циник, — не выдержал Аполлоша.
Пока кто-то высказывался, Амура рыдала, не останавливаясь. Марго безуспешно пыталась ее успокоить. Я и не знала, что Амура так привязана к Зельме.
Мы с подругой остолбенели. Три причины загнали нас в такое состояние: смерть Зельмы, пропажа с тумбочки коробки с бельгийскими конфетами и мысли о крысином яде.
Доктор позвонил куда нужно, выгнал нас всех из Зельминой комнаты и велел ждать следователя всем вместе, не расходясь по своим «апартаментам». Мы молча переместились на кухню.
— Такого еще не бывало в нашем околотке, — заговорил Аполлоша.
— Не было и быть не может. Мы все ели одно и то же. Ни у кого даже живот не заболел! — возмущался Честный.
— От моей стряпни никогда ничего не болит. Хорошо, что много еды приготовила, на поминки хватит. И три корзины с цветами тоже сгодятся: две на кладбище, одну в комнате поставим рядом с портретом.
— Зиночка, сегодня ты превзошла сама себя. Только следователю не говори, что банкет готовила с учетом похорон, а то тебя сразу заподозрят, — с серьезным видом пошутила Маргарита.
— А мы, дураки, радовались, что Пупка два дня нет. Как сейчас было бы хорошо и отравление на него повесить, и на солидный срок избавиться от этого упыря, — размечтался Бориска.
«Поиск истины» продолжился на кухне. Честный бухгалтер взял инициативу в свои руки:
— Но чем же все-таки отравилась старушка? Или кто-то ее отравил? Давайте думать, — настаивал Честный.— У Яги не было возможности отравить. Она на банкете не была, сказала, что лежит с температурой, вечером из комнаты не выходила. А на ночь Зельма закрылась. У Яги ключа нет.
— Я не умею думать матом, а других слов сейчас в моей башке нет. Опохмелиться бы надо. Плохо мне, — жаловался Аполлошка.
— Ключи от Зельминой комнаты есть только у Милы и Любы. Но у девочек нет мотива. Убил Зельму тот, у кого был мотив. Брать у старушки нечего, это знали все. Единственный мотив — жилплощадь. Моя Люба живёт одна, Мила — одна, Аполлоша — один. Им улучшение жилищных условий не светит. На комнату могут претендовать только Мосичкины, их трое в одной маленькой комнате, и Лапшов, его комнатушка вообще без окна, ни по каким санитарным нормам не проходит. Значит они под подозрением: мотив был, возможность была.
— Ну, уж нет! — возмутилась Зиночка. — Аполлоша тоже претендует. Оказывается он недавно срочно женился и прописал сюда свою жену с её ребенком, живущих у родителей «молодожёнки».
— Ты зачем их так срочно прописал? Может быть, готовился пришить старушку? — не выдержал Бориска.
— Преступно брать такой грех на душу, чтобы ускорить увеличение жилплощади. У Зельмы была онкология. Ей оставалось жить месяц, максимум — два, не больше. Информация от её лечащего врача. Её коллеги об этом знали, а Зельма не знала. И ты тоже не знал.
— Но я знал, что ей скоро 80 лет, и что она за последний год 4 раза лежала в больнице. Вы что, все с ума сошли? Было же ясно, что старушка на ладан дышит и скоро отойдет в мир иной.
— Пожалуй, это аргумент.
Неожиданно Бориска расчувствовался:
— Три дня назад я мечтал о Зельминой смерти, чтобы занять ее комнату, но после награждений и юбилейных речей её сослуживцев я зауважал её и больше не желал ей смерти.
— Присоединяюсь, — поддержал его Аполлоша.
— И я, — сказал Лапшов.
— Ну, а мы с девочками никогда ей плохого не желали.
— Ладно, пусть следователь разбирается, ему за это деньги платят, — подвела итог Зиночка.
Прибыл следователь с помощником. Нагнал на всех страху. Зельму увезли. В ее комнате устроили кабинет, в котором по одному допрашивали всех соседей.
Мы с Милой договорились молчать о Зельмином визите к нам, о нашем к ней, и, главное, о коробке импортных конфет. Мы последними ушли от Зельмы. Положив коробку на тумбочку, Зельма закрыла за нами дверь на ключ. Мы первыми вошли в её комнату: Зельма — мертва, конфет нет. Бельгийские конфеты — это единственное, что не пробовали гости. Если сластёна-старушка съела часть конфет, то где остальные? Даже если съедены все конфеты, где пустая коробка? Мы осторожно обыскали кухню, все мусорные ёмкости в квартире. Коробка исчезла.
Если кто-то в курсе, что Зельма передала Миле шкатулку с «самым дорогим», то мы — подозреваемые номер один: есть мотив, есть возможность (ключ). А если еще окажется, что старушку отравили крысиным ядом, мы пропали окончательно и бесповоротно. Такой яд я привезла из дома (им травили мышей в сарае). Пакет с остатками яда я положила в стеклянную банку с крышкой и отдала подруге. Мила оставила банку на черной лестнице, чтобы потом избавиться от мышей, которые уже достали нас своими визитами. Сразу обработать черный ход — руки не дошли, потом было не до этого, а потом и вовсе забыли про мышей — голова была забита только дипломом. Сейчас банки на месте нет.
Необходимо срочно вынести «драгоценную» шкатулку из квартиры и найти и уничтожить «ядовитую» банку с отпечатками наших пальцев. А пока будем молчать, как партизаны. Если будут нестыковки с показаниями соседей (вдруг кто-то видел, как Зельма заходила к нам, или как мы к ней, или что-то слышал про шкатулку) сошлемся на головную боль после обильных возлияний на юбилее, мол, мешали водку с шампанским, теперь голова разламывается, ничего не помним.
Допрос, слава богу, прошел гладко. Но обыск потряс всех не меньше, чем смерть старушки.
У Зельмы в комнате нашли конверт, на котором её рукой было написано, чтобы открыли в день кончины. В письме была её просьба кремировать и развеять прах над Невой. Кремировать и развеять прах — это понятно: у неё нет родственников, некому будет навещать её «в саду воспоминаний». Но причём здесь Нева? Никто не понял. Чудит старушка.
Для нас с Милой было важно, что нигде не обнаружили ни коробку бельгийских конфет, ни банку с ядом. Ура! В комнате Амуры всё было в рамках приличия. А вот у Аполлоши нашли огромный архив с сомнительными фотографиями, альбомы с полуголыми барышнями для особых услуг (каждая имела свой номер) и фото интимных моментов (возможно, для шантажа солидных клиентов).
В комнате Мосичкиных нашли тайничок с любовными письмами к Бориске. Всего три письма: из разных городов, разные почерки, разные подписи, но в каждом — сообщение о дате рождения сына и имя новорожденного.
В комнате Пупковых нашли наркотики и Ягу в тяжёлом состоянии (передоз). Женщину отправили на скорой в больницу. Пупок пока не появлялся.
У нас с Милой, естественно, ничего подозрительного не нашли.
Самой интересной оказалась каморка Честного. Ее, почему – то, обыскивали с особой тщательностью, прощупывали каждый сантиметр, даже паркет вскрывали. В результате обнаружили тайник, а в нём целое состояние: и золотые украшения, и драгоценные камни, и деньги.
И кто теперь скажет, что наша милиция плохо работает?!
Маргарита, глядя через полуоткрытую дверь каморки на северное сияние, исходившее от изумрудов и бриллиантов, вспоминала недавний разговор с бухгалтером. Невероятное стало очевидным.
Лапшов неделю назад приглашал Марго в дорогой ресторан для обсуждения, якобы, срочного важного дела. Любопытство и нехорошее предчувствие взяли верх над нежеланием идти. На столе — шампанское «Вдова Клико» и изысканные закуски. Непозволительная роскошь для бедного честного бухгалтера. Лапшов в сто первый раз объяснился Марго в любви и сделал предложение руки и сердца.
— В прошлый раз, отказывая мне, ты сказала, что я не в состоянии дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я понял. И согласился. Твоя красота достойна райской жизни. Я поклялся, что стану богатым, как Крез, и добьюсь тебя. Я однолюб, для меня не существует других женщин, я всю жизнь люблю только тебя одну. Ты же знаешь, что я не останавливаюсь ни перед чем. Мне не составляло труда запугивать всех твоих женихов. Я — творец своей судьбы! Если надо, иду по трупам. Я понял, зачем ты жила с душегубом Васькой. Тебе нужен был текст доноса. Он его тебе сообщил. Но ты не смогла определить автора. Поэтому во время войны ты специально убедила соседей писать и развешивать в коридоре антифашистские плакаты. Говорила, что для поднятия духа, а на самом деле, ты надеялась, что по стилю, фразе, слову сможешь определить стукача. Я разгадал твой замысел и специально, как в доносе, начал свой плакат словами «Вихри враждебные веют над нами», а в конце написал ту же нелепость, что была вместо подписи в анонимке: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Я хотел, чтобы ты поняла: рядом с тобой должен быть только я. Любой ценой. Если б Васька не погиб на фронте, я бы и его уничтожил.
Только со мной ты будешь иметь то, что заслуживаешь. Ты будешь жить, как королева. Для начала мы поселимся в Эстонии. Я уже присмотрел домик на берегу моря. А там и Европа не за горами.
— Лапшов, ты же простой бухгалтер. В Союзе у тебя нет родственников. Ты что, наследство из-за границы получил?
— Нет, не получил. Но ты ошибаешься, я не простой бухгалтер. Я умею так жонглировать белой и черной бухгалтерией и такие фокусы показываю в отчетных документах, что Кио в цирке отдыхает.
— Но это же подсудное дело.
— Не родились еще такие мозги, которые меня переиграют.
— Лапшов, ты не понял меня в прошлый раз. Я имела в виду, что заслуживаю порядочного человека, а не подлеца и убийцу.
— Ты что, отказываешься от своего счастья?! Отказываешься от богатства, которое я столько лет для тебя выцарапывал отовсюду, где плохо лежало?
— Категорически!
— Даю неделю, чтобы передумала. Я тебе уже демонстрировал когда-то, что чужая смерть для меня не преграда. А с твоей дочерью мы живем в одной квартире, еду готовим на одной кухне. Как бы чего не вышло! Подумай. Не вздумай рассказывать кому-нибудь о нашем разговоре. Ты же меня знаешь: никого не пощажу.
С тех пор прошла неделя.
Маргарита смотрела на жалкого бухгалтера и смеялась, а он, поняв, что прошёл мимо жизни, плакал.
«Слава богу, что, несмотря на угрозы Лапшова, я, запуганная и зарёванная, всё-таки решилась рассказать об этом Петру. Как убедителен он был, когда успокаивал меня», — мысленно радовалась Марго.
— Эта история — просто подарок для соответствующих органов. Кстати, у меня там остались нужные связи, чтобы ускорить финальную сцену. А ты, Риточка, — главная героиня этого спектакля. Усыпи намёками бдительность этого урода, чтобы он не сорвался с крючка, — спокойно и уверенно говорил ей муж.
— Я очень постараюсь.
Марго понимала, что этот тщательный обыск у бухгалтера вовсе не из-за Зельмы, что он организован с помощью Петра, но очень удачно вписан в общую картину расследования смерти старушки. Теперь она очень сожалела, что не рассказала мужу раньше из-за кого погиб Александр, а он и Мария подвергались пыткам в тюрьме. Она боялась, что Лапшов посеет новое зло. «Своей трусостью я чуть не погубила себя и дочь! Столько лет я боялась этого ничтожества!». Маргарите хотелось кричать от злости на себя, но взглянув на убогого, перекошенного страхом вора, она расхохоталась.
А Зиночка кричала о своей «загубленной жизни» так, что стекла дребезжали. Она чувствовала себя обманутой со всех сторон. С одной стороны, её муж, отвечая на вопросы любопытных соседей, только что публично признался, что получал большие премии за свои изобретения, внедрения, пуск объектов и тратил всё это на своих любимых женщин и сыновей, что знает про связь жены с бухгалтером, а не уходил только из жалости к больной дочери, хотя давно выяснил, что она родилась в срок, а не семимесячной, как ему врала жена. С другой стороны, Лапшов, с которым она была много лет в любовной связи и который является отцом ее ребенка, оказался миллионером, от которого она не получила ни одной копейки ни на воспитание ребенка, ни на очередной аборт, ни на шоколадку к 8-му марта, потому что этот подлец строил из себя честного и бедного. Весь организм разъярённой женщины надрывался от злобы к коварным обманщикам. О том, что в чём-то она не права, Зиночка еще не начала думать. Наверное, это будет потом. В ее хорошенькой головке это умещалось с трудом:
— Получается, что с двух сторон текли деньги, и все мимо меня! Я в двух местах уборщицей горбатила, им обоим жрать готовила, давала всё, что мужикам надо. Они, злодеи, оба мною пользовались, а деньги — один на чужих баб спускал, а другой в коробку складывал. Сволочи! Убила бы обоих!
Чем больше кричала Зиночка, чем сильнее рыдал Лапшов, тем громче хохотала Марго. Коллективная истерика, не иначе.
Борис, перефразируя Феликса Эдмундовича, с презрением выдал бухгалтеру: «То, что ты еще не сидишь, это не твоя заслуга, а их недоработка», — и показал на следователей.
«Полуинтеллигентный» Аполлоша умудрился сделать хорошую мину при плохой игре: «Не зря люди говорят, что красиво жить не запретишь, а помешать можно. Нам с Лапшовым помешали. Я-то хоть слегка пожил красиво, а ты, Честный циник, чего ради нищенствовал? Ну, стал ты самым богатым в нашей богом забытой коммуналке, и что дальше? Мы же все в подводной лодке. Отсюда не сбежать. Ошибся ты в расчетах, бухгалтер. Да и я тоже. А может наш Лапшов — случай для Кащенко?»
— И эти люди говорили мне, что у нас здесь «Всё секрет, и ничего не тайна»?! Не соседи, а айсберги: на поверхности улыбочки, а на семи восьмых в мутной воде — гримасы алчности и порока, — Мила была беспощадна к соседям. Я её никогда такой не видела.
Высказывались многие, но Зиночка, немного успокоившись, переплюнула всех:
— Я всё поняла: Зельма специально отравилась; она узнала все эти поганые секреты и специально выпила яд, чтобы милиция устроила обыск. Здорово она вывела всех вас на чистую воду! Над ней здесь все насмехались. Вот теперь она там, глядя на нас, смеётся. Отомстила старушка!
— Версия на букву «Х». Не подумайте, что хорошая. Хотя, если она знала про онкологию… Господи, чего только ни случается в нашей Первопрестольной! — рассуждал Аполлоша.
От всего увиденного у меня крыша поехала. Я попала в другую реальность. С соседями знакомлюсь заново: Лапшов — вовсе не одинокий бедный честный бухгалтер, как он себя позиционировал, а подлый стукач, интриган, вор в особо крупных размерах, подпольный миллионер; Аполлоша Белевёдерский — не безобидный фотограф, а сутенёр и шантажист; баба Яга — не просто запуганная учительница, а наркоманка со стажем; Бориска Мосичкин — не туповатая «бесполезная амёба», а инженер-изобретатель, герой-любовник и многодетный отец; Зиночка — не благодетельница, а обманщица и б.
Чисты и непорочны только Амурка и мы с Милой. Но как раз у нас-то, благодаря ключам, и была возможность войти к Зельме ночью и отравить ее.
Мы с Милой этого не делали. Значит Амура. Но зачем? Мотива нет. А может быть есть, но мы не можем его найти?!
Думать! Думать! Думать! А пока срочно на дачу в Быково увозить шкатулку.
Как же мы сами не догадались?! Конечно, там были письма. Мы активные противники чтения чужих писем, записок, дневников. Но данный случай — исключение. Мы решили, что Зельма сама хотела, чтобы мы эти письма прочитали и узнали о том, как ей жилось в Петербурге, как сильно любил ее муж Иван — самый умный, самый добрый, самый достойный человек на свете. Но боже мой, все его письма были отправлены еще до революции! Их было не так много. Он писал Зельме о своей безграничной любви, о том, что она — ангел, его судьба, его жизнь. В письмах с фронта Иван писал, что воевать необходимо только защищая свою родину от напавшего на неё врага, а во всех других случаях война — это чудовищное преступление, которое нельзя ничем оправдать: ни обязательствами перед союзниками, ни даже грядущей победой. Все остальные письма были написаны самой Зельмой, но не отправлены. На них даже адреса не было. Она получила похоронку, но не смирилась с потерей, надеясь на чудо, продолжала писать мужу письма. А может быть, она просто не могла жить, не поделившись с ним тем, что у неё на душе. В письмах Зельма рассказывала, как она ждала ребёнка, как родила мальчика, которого в честь мужа назвала Ванечкой, но он прожил недолго, а она продолжает жить, чтобы молиться за своих любимых Иванушек. Она писала мужу, что старается жить так, чтобы соответствовать их общим идеалам, несмотря на то, что происходит вокруг. Писала мужу о том, как сильно любит его, думает о нем днем и ночью.
Из писем Зельмы мы узнали, что когда ее мать, Анна Павловна, получила похоронку на своего мужа, отца Зельмы, обе женщины решили отказаться от своей прежней жизни и уйти в мир бедных и страдающих, чтобы помочь им. Они отправились в Москву, в Марфо-Мариинскую обитель к Елизавете Федоровне, жене великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы, убитого террористом в 1905 году. Зельма рассказывала мужу, как она заботилась о бедных больных людях, ухаживала за ранеными солдатами, помогала инвалидам, принимала участие в формировании санитарных поездов на фронт, отправляла лекарства и походные церкви.
После прихода к власти большевиков Зельма и ее мать, так же, как и Елизавета Федоровна, отказались покинуть Россию. Анна Павловна умерла от тифа. Елизавету Федоровну арестовали, выслали, а потом казнили. Зельма и в это смутное время продолжала помогать больным и инвалидам, заботиться о страдающих. Влиятельный человек, матери которого Зельма спасла жизнь, путём сложных манипуляций сумел пристроить спасительницу в коммунальную квартиру.
Каждое Зельмино письмо — лебединая песня. Она рассказывала в посланиях на небеса и о своей земной жизни и о своей неземной любви. Мы читали и плакали.
— Зельма святая! Всю жизнь сеяла «разумное, доброе, вечное». Всё во мне перевернулась, — всхлипывала я, —Её сердце было переполнено любовью. Ромео и Джульетта — дилетанты. Теперь мы знаем, что такое настоящая любовь.
— Ну, Ромео и Джульетта тоже не фуфло. Но Зельмина любовь — космос. А я «по глупости ума» всегда думала, что она – старая дева и у неё от рождения развито только одно чувство — азарт к научным открытиям. А Зельма, в отличие от нас с тобой, Верочка, не искала смысла жизни, она просто жила со смыслом. Она и есть соль земли.
— Да, Зельма — живая история, к которой мы, к сожалению, только чуточку прикоснулись.
— А я могла бы окунуться в эту историю с головой, с потрохами, если бы не была идиоткой. Прожить с ней всю свою жизнь в одной квартире и не задать ни одного вопроса о прошлом! А она бок о бок с великой княгиней творила добрые дела. Столько души и человеколюбия в этой маленькой женщине! А я прошла мимо.
— Зельма не дала пройти мимо, она оставила тебе свои письма.

Теперь мы поняли, почему старушка завещала развеять прах не в Москве, а над Невой: былые времена и события для неё не канули в лету, она по-прежнему жила страстями далёкого прошлого, была наполнена любовью и хотела навсегда остаться там, где была счастлива.

Оставив шкатулку на даче, мы вернулись в Москву. На следующий день узнали, что Зельму отравили хлористым калием. Наш крысиный яд тут, слава богу, ни при чём. Но зачем травить больную 80-летнюю старуху с онкологией? Может быть она узнала чей-то секрет? А секреты были и у Лапшова, и у Аполлоши, и даже у Бориски. Борискин секрет на убийство не тянет. Остаются двое. Кто же из них? Но у них не было ключа. А у Амуры был. Кому она его дала? Или кто-то сделал копию. С Зельминого ключа не могли — она его держала всегда под подушкой. С Милкиного тоже не могли — она хранила ключ в холодильнике в темной пластмассовой коробочке с крышкой. Об этом знала только я. Холодильник стоял в комнате. Остается только Амуркин ключ. К кому он попал в руки, тот и убийца. Надо с ней по душам поговорить. Она ближайшая Зельмина соседка, возможно, видела или слышала, как мы ходили к Зельме. Может быть, и разговор про конфеты слышала. Скорее всего, думает, что мы отравили, поэтому и не разговаривает с нами. Пока она не доложила следователю о своих подозрениях на наш счет, надо первыми расколоть ее. Возьмем «на понт», запугаем, что мы вычислили её причастность к отравлению. Тогда она, защищаясь, расскажет нам, что про нас видела-слышала. Выработаем совместный план действий. Она не выдаст нас, а мы ее (наверняка, ключи от нее попали к отравителю). Может, совместно найдем убийцу, а может быть, попадём пальцем в небо. Но попробовать надо.
Не зря Вознесенский учил нас:
«По наитию плывите к берегу,
Ищешь Индию, найдешь Америку!»
Мы нашли. Ожидали чего угодно, но только не такого признания:
— Да, я заходила к Зельме рано утром, чтобы навести порядок в комнате, как обещала ей. Зельма всегда вставала в 6 утра Дверь оказалась закрытой. Открыв ее своим ключом, я увидела мертвую старушку, а на тумбочке лежала открытая коробка с отравленными бельгийскими конфетами. Это я их отравила хлористым калием, коробку красиво оформила и отправила по почте Лапшову. Зная, что он сластёна и очень жадный, я была уверена, что он бельгийским шоколадом ни с кем делиться не будет. Я следила за его комнатой с раннего утра до поздней ночи, чтобы сразу же после его смерти забрать и уничтожить коробку с остатками конфет. А этот скупой рыцарь оказался еще жаднее, чем я думала: не стал тратиться на подарок юбилярше, а отделался маленькой коробочкой конфет, жлоб. В коробке не хватало двух штук. Я все поняла. Коробку с конфетами сожгла в парке. Потом долго стучала в дверь, чтобы все слышали, и позвала вас.
— А за что ты хотела извести подпольного миллионщика? Что он тебе сделал?
— Он убил моего отца.
— Нет, твоего отца арестовали по ошибке и расстреляли как врага народа, а потом реабилитировали.
— Лапшов написал ложный донос на моего отца, оклеветал его, потому что был влюблен в мою мать, предлагал ей за него замуж. Отец не мог на маме жениться: уже был женат, его жена, тетя Мария, была не совсем здорова, он очень жалел ее и не хотел травмировать, он считал себя ответственным за нее. Когда его забирали, он успел шепнуть маме: «Береги дочь, помоги Марии». Сразу после ареста отца Лапшов снова стал домогаться маминой любви. Но опять безуспешно. Она вышла замуж за Василия Степановича, чтобы попытаться облегчить участь тети Марии и выяснить автора доноса. Потом война. Мама вычислила, что донос написал Лапшов, но никому не рассказала. Зря. Я, когда услышала от тёти Марии, что кто-то из жильцов оклеветал моего отца, в каждом соседе видела убийцу, потому что не знала, кто из них сволочью оказался. Я, на всякий случай, ненавидела их всех, отравляла им жизнь и провоцировала Николаху бегать с топором.
А недавно этот гад Лапшов поставил маме условие, что если она с ним не уедет в Эстонию, он и меня не пощадит. Запугал маму насмерть.
— Это она сама тебе рассказала?
— Нет. Она рассказывала дяде Пете, а я подслушивала, потому что увидела маму заплаканную.
— И что дядя Петя?
— Не знаю. Дальше подслушать не удалось.
— Не жизнь, а итальянское кино! Амурка, прекрати реветь! Мы не собираемся тебя сдавать милиции. Версию о самоубийстве никто не отменял. Давайте втроем активно поддерживать её и всех ненавязчиво убеждать в этом.
— Хлорид калия ты получила, добавив в едкое кали соляную кислоту? Я в школьном химическом кружке делала это и помню, что получается ядовитый порошок.
— Нет, Милочка, это мне не по зубам. Я и в школе-то химию плохо знала, а сейчас вообще ничего не помню. Я использовала обыкновенное удобрение, которое дядя Петя каждую осень покупает в магазине для садоводов — огородников и вносит на грядки. Он меня предупреждал когда-то, чтобы я с этим хлористым калием была очень осторожна, так как этот порошок сильно ядовитый.
— У Зельмы нет дачи. Она могла не знать об этом удобрении. А вот химию старушка знала, как свою ладошку. На Бестужевских курсах, которые она закончила, сам Менделеев лекции по химии читал. Так что, если у неё в лаборатории и не было этого злосчастного хлорида, то получить ей его — пара пустяков. Надо следователю намекнуть, чтобы он об этом запросил её кафедру. Справка из института о том, что у Зельмы в лаборатории был такой яд или она его могла сама себе приготовить, поддержит версию о самоубийстве. Плюс письма, которые я привезу и расскажу, что Зельма, проводив всех гостей, торжественно вручила мне их со словами: «Уходя в тонкий мир, передаю тебе самое дорогое, что у меня есть». Скажу, что я только сейчас узнала, что тонким миром называют потусторонний мир, и поняла, что старушка, узнав об онкологии, решила умереть на высокой ноте, а не ждать, когда превратится в овощ. Поэтому она и устроила пир на весь мир. А раньше она никогда юбилеи не отмечала. Ни разу.
— А я скажу, что старушка очень переживала из-за отсутствия Галины Ивановны на банкете. Говорила, что хотела бы «уйти туда», простившись со всеми, рядом с кем прошла ее жизнь. Скажу, что я только теперь догадалась, о чём она говорила, — старалась я сделать версию о самоубийстве правдоподобной.
— Амурочка, а ты напомни всем, как Зельма, будто бы, говорила, что в этом мире ей плохо, она ничего в нём не понимает и, вроде бы, хочет уйти в альтернативный мир. Все были пьяные, подробности не вспомнят, но «в общих чертах» подтвердят. Так ты наведёшь соседей на мысль о Зельмином самоубийстве.
— Девчонки, простите меня. Я очень виновата. Я преступница. Безвинная Зельма оказалась жертвой. Но я спасала маму. Жаль, что за отца не удалось отомстить этому упырю. Я клялась, что отомщу, а сама старушку в ладью Харона загнала.
— Хватит слёзы лить. За Зельму не переживай. Ей жить оставалось только месяц, да и то в страшных муках. А хлористый калий сразу блокирует деятельность сердца, и смерть наступает почти мгновенно. Я это специально выяснила. Считай, что это было не убийство по ошибке, а избавление от предстоящих страданий. Теперь Зельмина душа путешествует в пятом измерении не истерзанная невыносимой болью, а наполненная счастьем всеобщего признания, восхищения и любви. Ты же помнишь, как на юбилее ей все в любви объяснялись. Её судьба — двойной подвиг: жизнь — подвиг в науке и в помощи всем нуждающимся, а смерть — подвиг правосудия, ведь благодаря её кончине, обнаружилось столько подводных камней в нашей квартире! — успокаивала зарёванную соседку Мила.
— Про месть забудь навсегда. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на это. Лапшов от твоего яда умер бы мгновенно, и всё. А теперь его жизнь превратится в настоящий ад. Он там узнает почём фунт лиха! Мстить противопоказано. Месть отравит твою собственную жизнь. Конфуций сказал: «Перед тем как мстить, вырой две могилы. Одну из них — для себя». И помни: «Если ненавидишь, значит, тебя победили», — наставляла я Амурку на путь истинный.
— Опять Конфуций?
— Он.
— Девчонки, можно подумать, что это не я в Университете училась, а вы. Одна изучает «Трактат об уме» Гельвеция, другая — Конфуция цитирует. Что вы делаете в своем строительном?
— Верочка учится строить, чтобы потом построить коммунизм на всей планете. Она его, конечно, построит, если ей не будут мешать, или если она сама не передумает, на что я очень надеюсь. А я, всю жизнь мечтая о танцах и сцене, скрепя сердце пытаюсь поддержать семейную династию строителей-конструкторов. Не знаю, поддержу я её или она на меня рухнет и задавит. Поживем — увидим. Впереди целая жизнь.
— А я, наверное, всю жизнь буду чувствовать себя преступницей и вряд ли смогу быть счастливой. Как я сожалею, о том, что сделала!
— Амура, возьми себя в руки, и хватит ныть. Мудрые люди говорят, что самый несчастный тот, кто не может простить себя.

Амурка ушла, а у нас ещё долго кипели страсти:
— И после этого мне будут говорить, что красота спасёт мир?! Федор Михайлович, как Вы ошибались! Красота — это отравленный источник счастья. Безупречная красота Марго принесла всем вокруг много горя и страданий: погубила её любимого человека, сделала несчастной его жену, околдовала представителя закона, свела с ума соседа-бухгалтера, превратив его в клеветника-стукача и мошенника, толкнула на убийство дочь. Да и самой красавице-Маргарите пришлось пройти между Сциллой и Харибдой. Нет, красота опасна. Во всём нужна золотая середина.
— А может быть, это не классик ошибся? Может быть, вовсе не красота Марго виновата во всех этих смертных грехах, а люди, живущие по соседству в вашей отдельно взятой коммуналке? А за её стенами, возможно, всё по-другому…

Мысль о самоубийстве нам без особого труда удалось окончательно вбить в озабоченные головушки соседей, а затем мы всем миром очень убедительно внедряли эту правдоподобную версию в светлую голову следователя. Дело об отравлении было закрыто, в отличие от других дел.
Вскоре Амура пришла к нам с тортом и шампанским. На лице — лучезарная улыбка, а на глазах слезы.
— Опять ревешь?
— Девчонки, это от радости. Я уезжаю в Чехословакию. Мой Вацлав, отец Мусеньки, приехал за нами. У нас с ним любовь была. Мы оба в МГУ на журналистском учились. Я на первом курсе, он — на последнем. Когда он получил диплом, он звал меня с собой в Прагу, а я, дурочка, отказалась, у меня же идея фикс была — отомстить за отца. Мы рассорились в пух и прах. Он, уезжая, оставил адрес, чтобы я написала ему, если передумаю и решусь покинуть Москву. Сказал, что сразу же приедет за мной. Когда я обнаружила, что беременна, написала ему, но он не приехал и даже не ответил. Когда родилась Муся, я опять написала ему, но он опять не отреагировал. Оказалось, мои письма получила его маман. Она боялась, что Вацлав бросит ее, вернется в Союз, уничтожила письма, гадюка, и сразу стала пытаться женить сына. Он долго сопротивлялся, но недавно не выдержал и соврал, что после событий шестьдесят восьмого года, когда ему крепко досталось, и он попал в больницу, он не сможет иметь детей и поэтому никогда не женится. Мамашка разрыдалась и покаялась, злыдня. Вацлав сразу же примчался за нами. Мы женимся.
— Амура, зачем ты едешь в Чехословакию? Там же сейчас хуже, чем здесь. После «Пражской весны» они живут, как на вулкане, — Мила, как всегда в курсе всего.
— Я знаю. Вацлав был активным участником всей этой заварушки.
— Девчонки, а что там стряслось?
— Твой любимый коммунизм расхотели строить. Потом ввели советские войска, которые до сих пор там, и местное население снова захотело его строить. Журналистка Любовь Александровна, ты там останешься без работы. Цензура заставила замолчать и оппозицию, и голос разума.
— Да, Милочка, и Вацлав теперь молчит. Его уволили. Он имеет возможность заниматься только физическим трудом. Теперь Вацлав роет колодцы в сельской местности. Работа тяжелая, но платят хорошо. Не пропадём. Я с легким сердцем бросаю здесь всё и бегу без оглядки. Я бы сейчас хоть на край света, только бы подальше от места моего злодеяния. Как вспомню Зельму, так плакать хочется, а как подумаю, что и вы с Зельмой могли чайку попить с отравленными конфетами, так меня холодный пот прошибает. Всю жизнь буду этот грех замаливать. Девочки, милые, я буду помнить вас всегда, а вы, пожалуйста, забудьте навсегда меня и всё, что здесь произошло.
«Ну, уж нет! — подумала я, — Скромное обаяние этих строителей коммунизма и их коммунальной квартиры, к которой я приобщилась на время, буду помнить всю жизнь».
Подготовка и защита диплома полностью подчинили меня проблемам перекрытия выставочного комплекса седловиной из гиперболического параболоида (да ещё в монолитном варианте!). Мила в это время разрабатывала оболочку для атомной электростанции.
Вскоре всем жильцам огромного дома сообщили, что их срочно выселяют в новостройку в другом районе, а это здание (почти в центре Москвы) отдают государственному учреждению федерального значения.
Что потом произошло с Милой и с остальными жильцами коммуналки?
Это уже совсем другие истории.