5. Пророчество Каткова о Пушкине

По внешней форме уже первые произведения Каткова отличались необыкновенной отделанностью слога. Некоторые даже отмечали склонность молодого Каткова к риторике, то есть в его публицистике они видели приемы ораторского искусства. Ведь согласно Аристотелю, риторика — это способность находить наиболее эффективные способы убеждения относительно каждого данного предмета. Риторика фокусируется на убеждающей речи, где ключевое значение имеет ясность формы, которая соответствует содержанию. Эта способность к убеждению и прекрасный слог остались у Каткова навсегда.

Как работал Катков над своими статьями, видно из следующих слов его друга и соратника Н. А. Любимова: «Чтобы напечатать написанную им или продиктованную статью по интересующему предмету, M. H. Катков проводил ее через целый ряд корректур. За отделкой формы, начинались колебания относительно содержания: что недоговорено, что переговорено. Иногда из-за сомнения по поводу одного слова статья, совсем готовая, откладывалась до другого дня». Однако, отлично владея языком, как писатель, Катков был неважным оратором: «Когда была необходимость, он говорил с заметным усилием, тоном лишенным простоты и свободы. Вообще он не любил и затруднялся говорить публично».

Такая тщательная отделка статей, когда он был завален всякой работой, свидетельствовали о замечательном трудолюбии Каткова; энергия и неутомимость в работе были одной из основных черт его характера. Необходимо отметить еще одну черту, проявленную Катковым на первых шагах его литературного поприща и затем сохраненную им на всю жизнь: это глубокий и искренний патриотизм, вера в силы и великую будущность России. Точно так же относился он и к славянам: «Грешно нам, пишет он, не ощущать силы, заключенной в славянстве, и не предчувствовать его благородной будущности. Оно будет велико в духе и человечестве, славянское племя».

Первым произведением М. Н. Каткова, появившимся в печати, и обратившим на себя всеобщее внимание, следует считать предисловие к переводу в "Отечественных Записках" 1839 года критического отзыва Варнгагена фон Энзе о Пушкине. Отзыв этот в то время, через два года после смерти великого поэта, имел особенное значение для России и сразу привлек внимание к имени его переводчика.

В 1839 году Катков пишет о Пушкине примерно то, что несколько лет спустя сформулирует Белинский и почти полвека спустя— Достоевский. Он перевел статью немецкого философа Карла Августа Фарнгагена фон Энзе о сочинениях Пушкина в трех томах (1838), в предисловии сказав:
"Смешно бы, может быть, показалось многим, если бы сказали, что Пушкин— поэт всемирный, стоящий наряду с теми немногими, на которых с благоговением взирает целое человечество. Им было бы смешно; а отчего им было бы смешно? Что, если мы скажем, что сейчас сказали, от лица иностранца, чуждого всякого пристрастия, иностранца, который судит о России и об ее явлениях не как член народа, а как член целого человечества; что скажут они тогда <…> Мы твердо убеждены и ясно сознаем (опять мы подчеркиваем), что Пушкин;— поэт не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной какой-нибудь страны, а целого мира; не лазаретный поэт, как думают многие, не поэт страдания, но великий поэт блаженства и внутренней гармонии. Он не убоялся низойти в самые сокровенные тайники русской души… Глубока душа русская! Нужна гигантская мощь, чтоб исследить ее. Пушкин исследил ее и победоносно вышел из нее, и извлек с собой на свет все затаенное, все темное, крывшееся в ней… Как народ России не ниже ни одного народа в мире, так и Пушкин не ниже ни одного поэта в мире <…> Нас опередили в оценке нашего Пушкина! Но дай Бог, чтобы это было в последний раз, дай Бог, чтоб мы почувствовали наконец в себе силы к самобытной и самосознательной умственной деятельности".

Две вещи важны для Каткова: Пушкин не местный поэт, а самобытный и потому имеющий общеевропейское, мировое значение. И второе: Пушкин— поэт империи и свободы. (Эту мысль позднее (уже в 30-е годы ХХ века) подхватит Г. Федотов.)

Здесь заложено начало, которое привело Каткова на позиции «консервативного национализма», как определяют его линию западные слависты [Thaden 1964]. Можно ли назвать его националистом? Катков хотел видеть Россию идущей по европейскому пути, но при этом сохранявшей бы свою самостоятельность и независимость (см.: [Katz 1966: 112]).

В 1960-е годы на Западе чаще, чем ныне, писали о Каткове, называя его и «консервативным националистом», и последователем позднего Шеллинга, к которому они возводили консервативный романтизм московского мыслителя. Так, Мартин Катц пишет, что обращение Каткова к практической пользе и поиск реальности «находились внутри того же самого романтического мировоззрения», усвоенного им от позднего Шеллинга [Katz, 1966]. Думается, русская реальность играла в становлении Каткова роль не меньшую.

Вот что писал Катков в своем предисловии:
«Наш великий поэт нашел, наконец, себе отзыв в сердце Германии – в Пруссии. Чье сердце не забьется сладким восторгом и мужественною гордостью, кто истинно русский (это мы подчеркнули) не заплачет от умиления при следующих строках известного германского биографа и критика? По крайней мере, в нашей жизни было мало таких вдохновенных чувствований, как при этом благородном, при этом германском отзыве на голос нашего Пушкина, нашего великого Пушкина, в котором
жило и которым проявилось все лучшее в нашей жизни… Все минуты высокого наслаждения, дарованные Пушкиным и рассеянные в жизни пишущего эти строки, собрались и сосредоточились в эту светлую, в эту несравненную минуту. Еще под ее наитием, еще когда сердце не остыло от сладкого чувства, рука чертит мертвые буквы…
Пушкин! Мы так мало оценили тебя, так мало сделали для твоей славы! Смешно бы, может быть, показалось многим, если бы сказали, что Пушкин – поэт всемирный, стоящий наряду с теми немногими, на которых с благоговением взирает целое человечество. Им было бы смешно; а отчего им было бы смешно? Что, если мы скажем, что сейчас сказали, от лица иностранца, чуждого всякого пристрастия, иностранца, который судит о России и об ее явлениях не как член народа, а как член целого
человечества; что скажут они тогда? Не окажется ли тогда, что своей насмешкой они смеялись над самими собой?..
Мы твердо убеждены и ясно сознаем (опять мы подчеркиваем), что Пушкин – поэт не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной какой-нибудь страны, а целого мира; не лазаретный поэт, как думают многие, не поэт страдания, но великий поэт блаженства и внутренней гармонии. Он не убоялся низойти в самые сокровенные тайники русской души… Глубока душа русская! Нужна гигантская мощь, чтоб исследить ее. Пушкин исследил ее и победоносно вышел из нее, и извлек
с собой на свет все затаенное, все темное, крывшееся в ней… Как народ России не ниже ни одного народа в мире, так и Пушкин не ниже ни одного поэта в мире».

Таким образом, уже при первых пробах пера, в своем юношеском отзыве о Пушкине М.Н. Катков, первым в России, будто пророчил то, что почти полувеком позднее на Пушкинском юбилее в Москве под углом своих воззрений еще доказательнее высказал в своей пушкинской речи великий писатель Ф.М. Достоевский. И что, тогда же, не согласен был признать И.С. Тургенев. И этот юношеский приговор Каткова, подкрепленный Достоевским, в наши дни приобрел всеобщее признание как в России, так и в Европе.

Впоследствии известный критик, скрывавшийся под псевдонимом Н.Н., во всеуслышание, поставил имя Каткова в один ряд с именами Пушкина и Филарета. В тайниках высоких созданий Пушкина черпнула, проявила первые свои проблески всепроницательная мыслительная сила в Каткове. Потом эта сила постоянно росла в нем в соответствии с непрерывавшимися самообразовательными трудами, – с возраставшею со дня на день научной эрудицией и литературной начитанностью, доросла до самостоятельного творчества и последовательным творчеством в русском национальном духе подняла своего носителя до равноправия с Пушкиным в отечественной истории ().