Дитя прогресса

            
В век машин и быстрых скоростей и жизнь пролетает всё быстрей. Куда бежим, спешим куда, боимся опоздать, куда? В могилу лечь скорее — это факт, туда билет нам всем заказан. Жизнь люби ты всей душой, ещё успеешь на покой», — рассуждал в мыслях Тихомир, с лукошком сидя на пеньке. Лучи солнца пробивались сквозь густые листья леса, повисая на ветвях.
— Отдохнул? — Тихомир посмотрел на сына, что подле сидел на пеньке.
— Ой, пап, устал ходить уже, — чуть ли не плачущим тоном ответил Елисей, мальчик лет десяти, щупленький, с чёрными волосами.
— Ну, а чего дома-то сидеть, — ответил Тихомир, мужчина худоватый, с отчётливыми скулами и высоким лбом, который покрывала чёлка из русых волос. Руки тонкие, но кисти — ну прямо вёсла, бери и загребай ладонями. — Время-то оно быстротечно, сынок. По меркам вселенной жизнь наша — взмах один колибри, ну, птичка такая есть в природе, взмах её крыльев не может уловить человеческий взгляд, — он посмотрел на Елисея, кивая головой.
— Да знаю, пап, по биологии в школе проходили, — он отмахнулся рукой от назойливых комаров.
— Ну, вот: один взмах крыла — и нас нет. Наслаждайся каждым мгновением жизни, не упуская возможности побыть наедине с природой, — он жестом руки, описывая полукруг, обвёл по кронам деревьев. — Она, хотя и не имеет языка, но порой её тишина и покой скажут намного больше всех психологов в мире: и направят, и успокоят, и сил придадут душевных и телесных, — продолжал Тихомир, стуча кирзовыми сапогами один об другой, что на ногах, были вытянутых.

Птички заливались в песнях, кто всех громче; лёгкий бриз с залива колыхал листочки клёна. Божья коровка села на рукав рубахи Елисея.
— Ой, сынок, смотри! — он указал пальцем на божью коровку и тихонечко снял её с рубашки Елисея. — Давай, давай руку.
Он посадил её на кисть сына.
— Подними медленно руку, и она сейчас взлетит, — улыбаясь и радуясь как ребёнок, восклицал Тихомир.
— Да, да, пап! О-о-о, поползла!
— Палец, палец вытяни указательный!
— Да, да, пап! О-о-о, смотри, начала карабкаться!
— Сейчас взлетит.
Коровка, встрепенувшись маленькими крылышками, взлетела ввысь, всё дальше и дальше удаляясь в заросли зелёного леса.
— Маленькая, казалось бы, букашка, а сколько стремления и воли к жизни, а? Ты посмотри, сынок, — говорил он, вздыхая.
— Ага.
— Учись у природы, она не обманет, и люби её как мать родную. Не беги по жизни, пытаясь быть быстрее света: остановись, прислушайся, внимай. Иной незрячий да глухой отдал бы жизнь свою за то, чтоб на часик оказаться вмиг здоровым и смотреть на неба высь, где парят густые стаи птиц. Главное — береги чистоту души. Она для нас родник святой воды, и чиста с рождения. Загрязнишь — всю жизнь и будешь поить людей вот той самой тиной, что там прорастает, тем самым отравляя этим ядом их. Вас учителя-то на экскурсии водят, познавать мир природы? — спросил Тихомир, смотря на сына.
— Да нее, нам всё рассказывают по учебнику, — слегка улыбнувшись, ответил Елисей.
— Ну, это не дело, — он махнул рукой. — Как можно познать флору и фауну по учебнику? Это всё равно что познавать человека по рассказам о нём других людей. Только коснувшись души человека, можно хоть чуточку его понять, а ты говоришь — по учебнику, — продолжал он, качая головой.
— Да у нас и училка молодая, — засмеялся Елисей, — ходит вся расфуфыренная. Куда ей в лес? Она его, наверно, стороной обходит, а то голые ноги комары закусают! — он засмеялся до слёз и стряхнул с руки проползающего по ней муравья.
— Природа, конечно, бывает жестока, но всегда справедлива. В ней ласка, мужество и сила, — Тихомир сжал руку в кулак и ударил им себе по колену. — А вот человек только то и делает, что нарушает её покой и тихий размеренный ход.
— А нам училка говорит, что скоро кругом одни города будут. Ну, та самая, крашенная, — он опять рассмеялся. — А ещё говорит: и питание будет в таблетках. Три съел в день и сытый: завтрак, обед и ужин. А общаться люди будут по каким-то там сетям, — продолжал он с детской задорностью рассказывать, смотря на отца.
— Ну, ты, сынок, рассуди сам, кх-кх-кх... Таким темпом мы потеряем собственную душу, что умеет плакать не глазами, а кровью по сердцу, голову, способную мыслить и рассуждать, — он приложил ладонь к груди. — Упаси Господи от такого совершенствования мира — мы превратимся в живых мертвецов. Знаешь, есть такая процедура, называется лоботомия. Там человеку разрезают мозг, отделяя какие-то там волокна друг от друга, что делает человека податливым, эмоционально притупленным, апатичным и ограниченным в интеллектуальном развитии. Ну, в общем, превращая человека в живого мертвеца — с плотью человека, но без разума, что, собственно, и сделало нас людьми. Вот так, сынок, — он покачал головой. — А ты говоришь — прогресс. Упаси Бог, — он перекрестился.
Синички прыгали с ветки на ветку, безудержно чирикая, кидая взоры маленьких глаз на лесных гостей.
— О, о, смотри, смотри! — Тихомир указал сыну пальцем на пролетающего зелёного дятла, что сел на ветку высокой сухой сосны. — Это очень редкий вид, тебе очень повезло, что можешь лицезреть его в дикой природе, — продолжал размеренно он.
— Ого! — Елисей раскрыл глаза в удивлении. — Какой красивый, пап!
— Ага! Так, ну что, ты отдохнул чутка?
— Я готов, пап, покорять мир природы! — Он почесал ногу, наклонившись.
— Молодец. Ну, только, наверно, не покорять, а познавать — так будет правильнее. Покорять — это значит подчинять себе, но её не надо подчинять. Ей надо любоваться и беречь, как матушку родную, она тебе восполнит всё с лихвой. Это как с женщиной: дай понять, что ты её любишь, ценишь и уважаешь — она положит мир к твоим ногам. А покорённая женщина, как собака на цепи, всегда будет стараться убежать, разрывая себя до крови, и счастья не будет ни тебе, ни ей, вот так... Ну, это ещё поймёшь, как вырастешь, — он махнул рукой. — Дар свободы держит получше всякой цепи, — отрезал он резко.
— Ой, пап, смотри, белка побежала! — Он поднялся на ноги. — Вон, вон, по ореху бегает вниз головой! — Он запрыгал. — Какая проворная! — продолжал он, вскрикивая тонким голосом.
— Так, ну тогда бери лукошко, пробежимся ещё вон по той берёзовой роще, — он указал взмахом головы, вставая и хватая рукой своё лукошко, что уже наполовину было наполнено белыми грибами. — Там должны быть хорошие подберёзовики, — продолжал он, обнимая сына.
Медленным шагом они утонули в густой роще, по которой медовыми струйками стекали лучики тёплого солнца. Вдоволь находившись и наполнив лукошки доверха подберёзовиками и белыми грибами, они направились до хаты.
— Ой, пап, — Елисей остановился и поставил лукошко на землю, — чего-то я опять устал, может, отдохнём чуток? — сказал он, смотря на отца жалобными глазами.
— Нет-нет, смотри, скоро солнце будет заходить, — он показал жестом руки на скрывающееся в пышной листве широкого дуба солнце. — Мама дома будет волноваться, — бросил он.
— Ну па-а-ап, — плачущим голосом, словно умолял, протянул Елисей.
— Так, прыгай мне на плечи и пошли.
Елисей широко улыбнулся и подбежал к отцу. Тихомир присел пониже, и сынок забрался ему на плечи. Взяв в руки лукошки, полные грибов, он поднялся, и они направились в сторону дома. Елисей держался за голову отца, осматривая окрестности с высоты. Тихим и неспешным шагом они добрались до деревни. Где-то в стороне послышался лай собаки. На улицах было пустынно, так как уже начало смеркаться и жители разбрелись по хатам. Подойдя ко двору, отец снял Елисея с плеч, и они вошли в калитку.
Тут к ним навстречу выбежала из хаты Прасковья, утирая рукой слёзы, текущие по пухленьким щёчкам из больших ярко выраженных глаз. Поднимая подол кружевного сарафана и поправляя платок мокрой от слёз рукой, она подбежала к ним и стала ругаться на Тихомира:
— Да сколько можно уже маленького ребёнка таскать с собою по лесам?! — кричала она тонким голоском, размахивая руками.
— Мам, я уже не маленький!
— А ты вообще молчи! — она погрозила ему кулаком. — Ладно бы сам, а то ребёнка таскает. Я уж думала: заблудились или хищники напали.
— Да ты чего? — удивлённо ответил Тихомир. — Я что, в первый раз в лесу?
— Не знаю, всяко может быть. Кому потом все эти ваши грибы будут нужны? Марш домой! — крикнула она, уперев руки в боки.
Тихомир и Елисей, понуря головы, пошли в маленькую хату. Она была покрыта красной черепицей, местами виднелась отваливающаяся штукатурка на белых стенах, а на подоконниках в маленьких окнах стояли зелёные цветы в коричневых горшках. Прасковья, закрыв деревянную калитку из штакетника, направилась за ними.
— Завтра на рыбалку идём, — раздеваясь, говорил Тихомир.
— Я вам дам рыбалку! — отрезала Прасковья.
— Мам, сейчас же лето, уроки делать не надо, — стягивая сапоги, отвечал Елисей.
— Ну и что? Заданное на лето будешь читать. Вот как прочтёшь хотя бы одну книгу, вот тогда посмотрим... — Накрывая на стол, говорила она.
— Мать, ну ты чего? — Тихомир приобнял её за тонкую талию и прижал к себе, чмокнув горячо в щёку.
— Так, сначала умыться, а потом уже целоваться и за стол, — отстраняясь от мужа, говорила Прасковья. — А то будешь вон как отец, всю жизнь коровам хвосты крутить.
— А что? — с удивлённым лицом спросил Тихомир. — Всякая профессия достойна, ведь и хвосты кто-то должен крутить, — умываясь, говорил он. — Кто же будет работать, если все будут в начальниках сидеть?
— Не знаю, — она пожала плечами. — Машины скоро будут всё делать, — отрезала она, подавая мужу полотенце.
— Машины, машины... Скоро из человека сделают машину, — вытирая лицо, отвечал он.
— Не, мам, я хочу поближе к природе быть, — отряхивая мокрые руки, говорил Елисей. — Там вся душа и сила. — Садясь за стол, продолжал он: — Пойду лесником, может, каким работать. Всё ближе к природе. — Он пододвинул к себе тарелку с борщом.
— Вот это правильно! — отец потрепал сына за волосы.
— Ну, чего сидите? Кушайте и не болтайте, — садясь за тяжёлый дубовый стол, накрытый кружевной скатертью, сказала мать. — Быстро кушать! — Она широко улыбнулась.
Все принялись есть. На улице совсем уже стемнело, и луна круглой мордой показалась в окне...