Зелёный ад, глава 1

нейросетевой эксперимент №3, по мотивам лора игры quasimorph, события, разворачивающиеся до открытия феномена квазиморфизма, эксперименты на Венере и катастрофа, последовавшая за этим

ГЛАВА 1


Трусливые и лживые твари, животные, ничтожества, нет, эти двуногие хуже любой плесени, но ещё хуже их притворство, мимикрия, под этими оболочками может прятаться всё что угодно. Если я и создам чудовищ, то это будут честные монстры. И именно потому они будут по-настоящему прекрасными.

Из дневников доктора Эйпшвица



-1-


Жизнь — боится, она параноидальна, она накапливает, откладывает про запас. Нам это не подходит, особенно на Венере, нам нужно что-то отчаянно храброе, живучее, то что не боится сломать зубы о камни. Жизнь, как её понимали до него, была параноидальным накопителем. Каждая клетка, каждый организм цеплялись за свою форму, свой код, свой узкий коридор выживания. Страхи тут ни к чему, новые формы жизни должны стремиться к мутациям.
На главном экране лаборатории возник скрин, пересланный Малаховым. Это была аномальная колония 7-Бета. И Эйпшвиц с удовлетворением отметил, что её филумы — тонкие, почти невидимые нити — тянутся к чужеродной органике, которую он поместил в соседний контейнер. Другие могли бы встревожиться или содрогнуться от омерзения, но это были симптомы всё того же параноидального существования, где выживание является главной целью. Не размножение, не полезные трансмутации, а просто жалкое выживание отдельных особей, которые цепляются за что придётся и трясутся в ужасе, пока их кто-нибудь не прихлопнет. Ничтожества! Удивительно, как они смогли продвинуться так далеко, даже добрались до Венеры, даже смогли соорудить на её поверхности этот гермокупол, под который раскинулось несколько модулей исследовательской станции. Ну да, для кого-то это достижение, но не для Эйпшвица. Венеру надо преобразить, планету надо заселить в кратчайшие сроки, но обычные методы здесь не работают — температура, давление, снаружи ад во всех смыслах. И победить этот ад, видимо, способно только что-то адское, дьявольское, само по себе. Людишки в скафандрах здесь бесполезны, как и их машины, которые в считанные минуты разъедает кислотой, плавит и корёжит. Здесь нужна другая сила — сила, что не боится перемен, сила, что может переваривать камни, сама мочиться кислотой, нежиться на местном солнышке так, будто на курортном пляже. Это должно быть что-то аномальное, как например 7-Бета.

Первый шаг сделан. Доктор любовно провёл пальцами по контейнеру со шприцами, где находился раствор мутагена «Феникс», который он и его команда создавали последние три года.

— Состав финализирован, — произнёс он. — С его помощью  мы можем разозлить кого угодно. А в драке с таким чудовищем, как Венера, этой злости должно быть много. Очень много.

Ассистент, молодой биотехнолог Ли Чен, сглотнул. Эйпшвиц заметил это движение — как дёрнулся кадык под тонкой кожей шеи, — и он увидел, как нейромонитор на запястье ассистента замигал красным, показывая всплеск кортизола. Всплеск был таким сильным, что цифры на экране запрыгали, как испуганные кролики. Страх. Консерватизм.

— Доктор, — начал Ли, и голос его дрогнул, но он продолжал, потому что страх перед будущим пересилил страх перед начальником. — Симуляции с применением «Феникса» показывают непредсказуемую реакцию в большинстве случаев. Цепи обратной связи могут замкнуться. Возникнет каскадная рекомбинация…

— Я знаю, — перебил Эйпшвиц, не отрывая глаз от экрана. — Им потому я приказал отключить всех нейро-агентов. А рекомбинация — это и есть наша цель, Ли. Мы замахнулись не на какой-то спутник или астероид, а на шарик диаметром чуть меньше земного. И нам нужно кое-что покруче, чем, как ты говоришь, каскадная рекомбинация.

Он развернул один из мониторов. На нём отображались строки генетического кода штаммов первого поколения. Участки, отвечающие за апоптоз, за стабильность мембран, за распознавание «свой-чужой». 

— Взгляни-ка сюда, — сказал доктор. — Мы убрали своих и чужих. Больше нет никаких «наших». «Феникс» видит только интересное и полезное. Интересно всё то, что может быть полезным, как и наоборот.

Ли молчал, но нейромонитор его продолжал мигать, и Эйпшвиц знал, что страх не уходит так просто, что он въедается в кожу и кости, как кислота въедается в металл скафандров на поверхности Венеры, и что единственным лекарством от этого страха является действие — действие, которое покажет, что бояться нечего, что страх был иллюзией, которая держала их всех в плену миллиарды лет.

Он повернулся к лабораторной установке. За толстым слоем оргалита — прозрачного, но такого плотного, что даже звуки проходили сквозь него приглушёнными и далёкими, — в специальной камере были созданы условия, имитирующие поверхность Венеры: давление в девяносто раз выше земного, температура, при которой свинец плавится, сернокислая среда, которая за несколько минут разрушала любой земной материал. И на этот субстрат, капля за каплей, подавался раствор «Феникса».

_Кап._

Первая капля упала на поверхность, и она зашипела, как масло на раскалённой сковороде.

_Кап._

Вторая капля. Камера ответила на неё слабым пульсирующим свечением.

— Мы уже убедились в том, что «Феникс» — это биологическая атомная бомба,. Именно так мы потеряли предыдущую станцию. Наш дружок вырвался за пределы рабочей камеры и всё сожрал с потрохами. Теперь мы подаём только ослабленный раствор, и, как видим, препарат всё делает правильно. В венерианском аду могут выжить только синтетические прионы — автокаталитические белковые структуры, способные менять форму других белков. Их собственная ДНК — это замкнутый, императивный язык.

Он продолжал говорить, почти не обращая внимания на Ли, который стоял за его спиной и, судя по показаниям нейромонитора, пытался справиться со своим волнением.

— «Феникс», — продолжил он, как бы рассуждая вслух. — Замечательное название, вам не кажется? Мы можем с его помощью заставить лишайник попытаться прочесть структуру скалы и инкорпорировать её силикаты. Или заставить бактериальный мат распознать структуру другого мата как более совершенную и начать саморекомбинацию по его образцу.

В камере 7-Бета начала шевелиться. Сначала медленно, почти незаметно — её филумы, тонкие как паутина, начали сокращаться и расправляться, будто она пробовала свои мышцы после долгого сна, — а потом быстрее, так быстро, что Эйпшвиц почти не успевал следить за её движениями. Он прильнул к оргалиту, чтобы видеть лучше, чтобы не пропустить ни одного изменения.

— Она реагирует на ослабленный раствор быстрее, чем я ожидал. — Ли, ты видишь это?

Ли шагнул ближе, пересиливая себя.

— Это… породит хаос, — наконец выдавил он. — И я не уверен, что это будет экосистема.

Эйпшвиц повернулся к нему.

— Ли, ты ошибаешься, — сказал он. — Это не хаос. Это ускоренная, направленная эволюция. Без тупого фильтра естественного отбора, который убивает девяносто девять процентов возможностей ради одного процента выживших. Мы убрали этот фильтр. Мы дали жизни свободу.

Ли отвёл взгляд. Мда, подумал Эйпшвиц, страх — как гидра: ты отрубаешь одну голову, а вырастают три новые. Можно рубить их одну за другой, постепенно ослабляя тварь, но лучше сразу извести её на корню. Вылить яд на землю, в которой она живёт. Он знал, что через несколько дней, когда они начнут полноценное применение «Феникса» на поверхности Венеры, все эти эмоции потеряют своё значение, потому что реальность будет говорить сама за себя, сама ответит на все вопросы, оправдает и возвысит его над всеми.

Он вернулся к наблюдению за колонией 7-Бета. Она медленно, но уверенно поглощала чужеродную органику, превращая её в нечто новое, нечто, что не существовало во всем обитаемом космосе.

— Это только начало, — прошептал он.

Капельница щёлкнула. Раствор кончился.

Эйпшвиц поднял голову и посмотрел на Ли, который застыл на пороге, готовый то ли выбежать, то ли остаться, и в его глазах было то самое выражение, которое Эйпшвиц не мог прочитать. Он усмехнулся — той усмешкой, которая появлялась у него только в моменты, когда он чувствовал своё превосходство.

— Ты что собрался бежать? — спросил он с лёгкой насмешкой. — Может, тебе просто уволиться?

Колония 7-Бета росла.



-2-


Эйпшвиц отдал команду, и протокол «Феникс» ушёл в автоматическую систему «Грин-Купола». Внешние камеры транслировали одно и то же — сначала ничего, потом сотни, тысячи тонких трасс, уходящих с орбиты в оранжевую мглу, что были похожи на иглы, которые одна за другой вонзались под кожу планеты. Капсулы-биореакторы второго поколения уходили вниз, пряча внутри себя бомбопакеты новой жизни, и он смотрел, как они исчезают в атмосфере, одна за другой, и не было ни вспышек, ни взрывов — только эти тонкие линии, которые чертили эскиз его, их будущего  на фоне венерианского неба.

Потом наступила тишина. Несколько минут ничего не происходило — камеры показывали только пустоту и оранжевый туман. Эйпшвиц ощутил растущее напряжение, которое он не мог подавить - всё тот же треклятый страх? Дыхание Ли, стоящего у него за спиной был неровным, испуганным, как у человека, который смотрит на горящий фитиль, но не может двинуться, парализованный как кролик перед удавом.

А затем в точках падения капсул возникли локальные очаги свечения — холодной биолюминесценции, зелёной, как яд, как плесень, как что-то, что не должно было существовать на этой планете, но теперь существовало, потому что он создал это. Свечение начало расползаться, одно пятно касалось другого, и между ними вспыхивала яркая соединительная нить, и за час вся область инокуляции «Дельта» превратилась в паутину из светящихся зелёных линий, и это выглядело так, будто планета начала прорастать изнутри, будто кто-то впрыснул ей в кровь то, что заставило её клетки делиться с бешеной скоростью.

— Дайте приближение, — хрипло скомандовал он.

На экранах возникли спутниковые изображения местности, и отсюда нельзя было разглядеть всех деталей, но все присутствующие видели нечто, напоминающее кипение — словно биомасса выплёскивалась из огромного котла, переливалась через край и растекалась по поверхности, покрывая собой мёртвую венерианскую землю. Всё выглядело так, будто она не росла, а вскипала, касаясь камней и песка, и эта реакция была такой бурной, такой агрессивной, что кто-то тихо ахнул.

Ну да, трусишка Ли Чен, кто же ещё, - подумал док, ощущая к своему помощнику что-то вроде тёплого снисхождения. Он краем глаза глянул на молодого ученого, застывшего в состоянии оцепенения, близкого к кататонии.

— Это реакция… — выдавил он. — Очень и очень бурная.

Эйпшвиц не ответил. Он не мог оторвать глаз от экрана, где на поверхности Венеры возникали метровые слои пенистой, пузырящейся субстанции, которая поглощала свет и излучала собственный, ядовито-зелёный, и это не было жизнью в привычном смысле — нечто поглощало реголит, выделяя кислород и тепло, а датчики на «Грин-Куполе» зашкаливали, показывая значения, которых никто никогда не видел.

Док позволил себе улыбнуться. И только нейромонитор на его запястье показывал то, что прятало лицо: всплеск окситоцина. Гормона привязанности. Постепенно возникающей привязанности к своему творению.

— Смотри, Ли. Они не просто растут. Они познают, они общаются, они за часы колонизируют то, на что у нас уходили годы.

Зелёные линии пульсировали всё быстрее, и он знал, что это только начало. Внутри него поднималась волна нового чувства — не гордости, не радости. Это было что-то более глубокое, более древнее и прекрасное, — и он позволил себе раствориться в нём, потому что сейчас, в этот момент, он был не просто учёным, он был творцом, и его творение росло прямо у него на глазах.



-3-


Станция «Наблюдатель-1», подвижная платформа на краю зоны «Дельта». 02.09.2195.


Тепловизор Сергея Малахова был ослеплён. Экран заливал сплошной белый шум, перемежаемый участками, где цифры уходили в нечитаемый синий спектр — температура выше 500°C. Это была не геотермальная активность. Пена, порождённая «Фениксом», вела себя так, будто была огромным организмом в состоянии гиперактивного анаболизма. Она не просто потребляла венерианский реголит — она его переваривала, выбрасывая в атмосферу шлейфы перегретого кислорода, паров серы и сложных углеводородов.

Сергей отключил термодатчики и переключился на обычную оптику. Картинка была не лучше. Ландшафт, который ещё неделю назад был пустынным, стабильным полем застывшей лавы, теперь напоминал поверхность гигантского, больного органа. Все покрывала кипящая, пульсирующая биомасса зеленовато-чёрного цвета. Она колыхалась, как желе, выбрасывая время от времени фонтаны густой слизи, которая застывала в воздухе и падала обратно, образуя причудливые, похожие на кораллы структуры.

— Это не рост, — пробормотал он, записывая отчёт на  диктофон, — это перепрошивка, катализаторы Эйпшвица заставляет биомасса воспринимать неорганику как пищу, это фантастика, революция в терраформировании, но… но процесс идёт слишком быстро, и всё вышло из-под контроля, это…

Он замолчал, подбирая слово. Его мозг предлагал термины: «раковая опухоль», «экологический коллапс», «цепная реакция». Все они были неточны. Это была фундаментальная смена парадигмы. Биосфера перестала быть совокупностью организмов. Она стала единым биохимическим реактором, целью которого было не выживание, а максимально быстрое преобразование окружающей среды в нечто… совместимое с собой.

Внезапно гудение изменило тональность. Низкие частоты стали затихать. Кипение на переднем крае пены начало стихать. На его месте появлялась мутная, серая плёнка.

—Эй там наверху, - прокричал он в комлинк,  но связи по-прежнему не было.

Плёнка утолщалась на глазах. Минута — и она превратилась в корку толщиной в сантиметр. Ещё пять минут — и она достигла десяти сантиметров, а её поверхность стала меняться, приобретая цвет тёмного, почти чёрного янтаря. И она не была статичной. В её толще что-то двигалось — пузыри, тени, целые потоки более тёмного вещества. Это напоминало застывающую лаву, но с одной разницей процесс шёл в обратную сторону. Корка словно формировала панцирь над всё ещё бушующей под ней пеной.

— Минерализация, — записал Сергей, — биополимеры связывают силикаты, карбонаты, выпавшие металлы. Формируют защитный слой. Но зачем? Чтобы понизить температуру? Чтобы изолировать процесс? Или…

Он запустил зонд. Небольшой ударный бур на дистанционном управлении опустился на свежеобразовавшуюся корку в десяти метрах от платформы. Бур активизировался. Обычный реголит он бы прошёл за секунды. Но корка не поддавалась. Материал не крошился, а  вёл себя вязко, упруго, как очень плотная резина. Датчики бура зафиксировали аномальное поглощение вибраций. Материал гасил механическую энергию, преобразуя её в тепло, которое тут же рассеивалось вглубь.

Наконец, бур пробил слой. И тут же его камера ослепла, вместе с этим по ушам резанул пронзительный визг, словно Сергей своим буром резал по-живому.
 
— Чёрт, — выругался Сергей, отдергивая руку от сенсошара, как от раскалённого металла. Его вестибулярный аппарат отреагировал мгновенно — голова закружилось, накатил приступ тошноты.

Он отдал команду зонду на захват пробы. В тот момент, когда бур вышел из отверстия, корка вокруг него сжалась.  Отверстие закрылось за считанные секунды, оставив после себя лишь небольшой, быстро исчезающий шрам.

-Она живая. И она реагирует на повреждение.

Зонд вернулся на платформу. Образец, помещённый в карантинный бокс, представлял собой не кусок породы, а нечто среднее между кожей и смолой. На срезе были видны слои — тёмный внешний, более светлый внутренний, и в самом центре — тончайшая, светящаяся голубым сеть, похожая на мицелий или нервные волокна.

Сергей запустил спектральный анализ. Результаты заставили его замолчать на долгие минуты.

Материал корки не был инертным. Он проявлял свойства пьезоэлектрика — генерировал слабый электрический ток при механическом воздействии. Более того, в его структуре были вкрапления органических соединений, работавших как примитивные фоторецепторы и хеморецепторы. Корка не просто изолировала. Она чувствовала. Давление, свет, химический состав атмосферы.

Она была сенсорной оболочкой. Кожей.

А под ней, в кипящей пене, шёл процесс, значение которого Сергей только начинал понимать. Пена перерабатывала планетарное вещество. Корка образовывала что-то вроде панциря, брони от экстремальных внешних условий.  Но каким-то парадоксальным образом, эта кожа, кора, бог знает что, реагировала на раздражители… как будто была живой, была частью организма.

Он посмотрел на горизонт. Там, где раньше заканчивалась зона «Дельта», теперь вздымался тёмный, волнообразный гребень нового биополимерного покрытия. Процесс шёл с нарастающей скоростью. Через день, максимум два, эта кора сомкнётся с другими участками, образовав сплошной покровный слой над тысячами квадратных километров.

И тогда всё, что происходит под ней, станет невидимым. Запечатанным в автономном биореакторе планетарного масштаба, который сам решает, что ему нужно, и сам реагирует на внешние раздражители.

Он отправил отчёт. Не только данные. Свою гипотезу, сформулированную сухим, техническим языком, и там были такие строки: «Предлагается классифицировать как квазиорганизм «Тип-1». Рекомендую немедленную приостановку любых внешних воздействий и переход в режим пассивного наблюдения.»

Ответ от Эйпшвица пришёл через двадцать секунд.
 
-Наблюдение подтверждает успешную реализацию протокола «Феникс». Система демонстрирует признаки саморегуляции и формирования границ — ключевые атрибуты сложной жизни. Готовимся к следующей фазе эксперимента.

Сергей отключил терминал. Он посмотрел на тёмный гребень коры, ломающий линию горизонта, словно горный хребет, минуту назад которого ещё не было. Он хотел и не хотел как можно быстрее свалить отсюда.