Билет в пустоту

Посвящается всем, кто ушёл и не вернулся. И тем, кто вернулся, но остался там навсегда.

---

ВСТУПЛЕНИЕ
----------------

Всё начинается с обыденности.

С утреннего кофе, который остыл, пока ты брился. С вечного треньканья трамваев на Крещатке. С соседа сверху, который опять сверлит стены в воскресенье. С женщины, которая смотрит на тебя пустыми глазами и говорит: «Серёжа, ну сколько можно?».

А потом в один день ты понимаешь: это не жизнь. Это декорация. И ты в ней — не человек, а функция. Ходишь, дышишь, платишь налоги, меняешь воду в унитазе, обсуждаешь с коллегами нового президента и курс доллара. А внутри — пустота. Та самая, которая потом, в Зоне, станет твоим единственным союзником.

Потому что пустота, если вглядеться, — это тоже форма свободы.

Я вспоминаю Киев часто. Особенно по ночам, когда Зона гудит за стенами заброшенных корпусов, а аномалии светятся вдалеке, как рекламные вывески на Подоле. Странное дело: я ненавидел этот город за его равнодушие, за его сытость, за его вечную суету. Но сейчас, лёжа на холодном бетоне, прижимая к груди автомат, я думаю о нём с тоской. О той самой обыденности, от которой бежал.
Может быть, мы все бежим от себя. Просто одни бегут быстрее, другие медленнее. А третьи — как я — добегают до края и смотрят в бездну. И бездна смотрит в ответ.

Это не героическая история. Это история человека, который захотел проснуться. И проснулся там, где никто не просыпается.

Меня зовут Сергей. Мне сорок семь. Я майор запаса, ветеран Афганистана, бывший разведчик, бывший муж, бывший человек. Сейчас я — никто. Сталкер без лицензии, самоход, нарушитель периметра, объект розыска. Но здесь, в Зоне, никто не спрашивает документы. Здесь спрашивают поступки.

Всё началось в Киеве. В обычный вторник. В ничем не примечательный день, который стал последним днём моей прежней жизни...


 КИЕВ. ОБЫДЕННОСТЬ.
------------------------



Февраль 2016 года. Город, который я ненавидел и любил одновременно.

Тот вторник я запомнил плохо. Слишком много их было, таких вторников — серых, скользких, липнущих к рукам, как старая плёнка. Проснулся от того, что за окном орали вороны. На Крещатике их развелось немерено — жирные, наглые, они сидели на голых ветвях каштанов и орали так, будто их режут. Городской шум. Я привык.

Квартира на Оболони. Однушка, доставшаяся от бабки. Стены в мелкий цветочек, которые я так и не переклеил. Мебель из девяностых в отличном состоянии — полированный гарнитур, стенка с хрусталём, персидский ковёр на стене и на полу. Бабка умерла пять лет назад, а я всё не мог выбросить её барахло. Наверное, потому что это было единственное, что напоминало о доме. О том, что у меня вообще когда-то был дом.

В холодильнике — мышь не повесилась, а радовалась бы.На жратву и уплату квартиры я зарабатывал. Достав колбасу и пакет молока с истекшим сроком, половина плавленого сырка, с горбушкой хлеба. Сварив кофе плотно позавтракал и пошёл бриться. В зеркале — лицо, которое я не любил. Усталое, серое, с мешками под глазами. Сорок семь — не возраст, а приговор. Особенно когда за плечами — Афган, развод, два инфаркта и полное отсутствие желания жить.

— Красавец, — сказал я своему отражению. — Прямо обложка журнала.

Оно не ответило.

Работа у меня была дурацкая. Охранник в частной фирме, которая торговала каким-то металлопрокатом. Сидишь в проходной, смотришь в мониторы, проверяешь пропуска. Иногда выходишь покурить с водителями — они рассказывают, кто где что украл, у кого какая зарплата, кто с кем спит. Скука смертная. Но платили — не ахти, но на жизнь хватало. На водку хватало, на сигареты хватало, на коммуналку хватало. На большее — зарабатывал ремонтом   техники, если было не лень.

В то утро я опоздал. Трамвай сломался на Подоле, пришлось пересаживаться на маршрутку. В маршрутке было набито битком, какая-то бабка с сумками толкалась, водитель матерился в рацию, пахло потом и дешёвыми духами. Я стоял, прижатый к поручню, и смотрел в окно. Город проплывал мимо — серый, мокрый, равнодушный. Люди спешили по делам, никто никому не улыбался. Киев зимой — это город одиночек.

Начальник, Петрович, встретил меня в коридоре. Маленький, лысый, вечно недовольный.

— Опять опоздал, Сергеич? — прошипел он, сверкая очками. — Ты когда в последний раз по часам жил?

— Часы сломались, — ответил я, проходя мимо.

— В следующий раз премии лишу!

— Лишай.

Он обиженно замолчал. Мы оба знали, что никакой премии у меня нет, а гнать меня не будут — кого они найдут на эту зарплату? Так и жили: он делал вид, что командует, я делал вид, что подчиняюсь.

Смена тянулась бесконечно. Я сидел в своей будке, пил растворимый кофе из пластикового стаканчика, листал газету. Там писали про Майдан, про войну на Донбассе, про то, как доллар опять вырос. Я читал и не понимал: это всё про нас? Про страну, в которой мы живём? Какая-то параллельная реальность. В Афгане было проще: там враг был врагом, друг — другом. А здесь всё перепуталось. Здесь враги могли стать друзьями, друзья — врагами, и никто не знал, что будет завтра.

К обеду позвонила Оксана.

— Привет, — сказала она. Голос равнодушный, как всегда.

— Привет.

— Ты на выходные придёшь? Алик про тебя спрашивал.

Алик — сын. Оксана назвала его в честь своего отца. Я отговаривал, но она настояла. Теперь Алику одиннадцать, он ходит в музыкальную школу, играет на скрипке и почти не разговаривает со мной. Наверное, потому что видит раз в месяц.

— Приду, — сказал я. — В субботу.

— Хорошо. Только не опаздывай. И не пей перед этим.

— Не пью, — соврал я.

Она помолчала, потом вздохнула.

— Ладно, Серёжа. До субботы.

— До субботы.

Она отключилась. Я посмотрел на телефон и подумал: зачем я ей сдался? Зачем она мне сдалась? Развелись три года назад, живём отдельно, видимся раз в месяц — по графику. Алик растёт без отца, Оксана без мужа, я без семьи. Всё правильно, всё по-честному. Только почему, так тоскливо?

Вечером, после смены, я зашёл в магазин. Купил бутылку водки, хлеба, колбасы, пачку «Беломора». Дома сел на кухне, налил, выпил. Закурил, глядя в окно. Там, за окном, горели огни города — миллионы окон, миллионы жизней, миллионы одиночеств. Где-то там люди ужинали семьями, смотрели телевизор, ссорились, мирились, любили. А я сидел один, пил водку, и думал: зачем я вообще живу?

Телефон тренькнул — эсэмэска от сослуживца, Володи. «Серый, в субботу встреча ветеранов. Придёшь?». Я набрал ответ: «Приду». Потом стёр. Потом набрал снова: «Посмотрим». Отправил.

Встречи ветеранов — это отдельная песня. Собираются мужики, с которыми вместе воевали. Уже лысые, седые, толстые. Пьют, вспоминают, плачут. А потом расходятся и не звонят друг другу до следующего года. Потому что вместе легче вспоминать, а жить — трудно. Слишком разная жизнь получилась.

Я допил водку, лёг на диван, включил телевизор. Там шёл какой-то боевик — наши мочили американцев, американцы мочили наших, все стреляли, взрывали, орали. Я смотрел и не понимал: зачем? Зачем люди придумали войну, если в мирной жизни тоска смертная? Наверное, чтобы было с чем сравнивать.

Заснул под утро. Снился Афган. Горы, зелень, духи, наши. И чей-то голос: «Серёга, не спи — убьют». Я проснулся в холодном поту. За окном светало. Вороны орали как бешеные.

Я лежал и думал: а может, убьют — и к лучшему?

---


В пятницу вечером я встретил её.

Возвращался с работы, шёл через парк на Оболони. Там, на скамейке, сидела женщина. Лет тридцати, в дешёвом пальто, с заплаканными глазами. Просто сидела и смотрела в одну точку. Я прошёл мимо, потом остановился. Вернулся.

— Вам плохо? — спросил.

Она подняла глаза. Светлые, почти прозрачные, с красными прожилками. Взгляд — как у загнанного зверя.

— Нормально, — ответила. — Всё нормально.

— Не похоже.

— А вам какое дело?

Я пожал плечами.

— Никакого. Просто спросил.

Она усмехнулась — криво, нервно.

— Вызвать кого-то? — спросил я. — Муж, парень, подруга?

— Никого нет, — ответила она. — Никого.

Я постоял, потом сел рядом. Достал папиросу, закурил.

— Водку пьёте?

— Пью.

— Тогда пошли. У меня есть.

Она посмотрела на меня долго, изучающе. Потом кивнула.

— Пошли.

Её звали Ира. Ирина. Приехала в Киев из Донецка два года назад, когда началась война. Муж погиб под Дебальцево, ребёнок умер от болезни — не успели вывезти, не было денег на лечение. Осталась одна, без работы, без жилья, без надежды. Скиталась по знакомым, ночевала где придётся. В тот день её выгнала очередная «подруга» — надоело кормить дармоедку.

Я слушал и думал: боже, какое всё мелкое по сравнению с этим. Мои проблемы — квартира, бывшая жена, скучная работа — просто пыль. А она — живой человек, который прошёл через ад и не сломался. Или сломался — но держится.

Мы сидели на моей кухне, пили водку, курили. Она говорила, говорила, говорила — как будто прорвало плотину. Я молчал, слушал, кивал. А потом она вдруг замолчала и спросила:

— А ты? Ты кто?

— Сергей. Майор запаса. Афганистан. Разведка.

— Тоже воевал?

— Воевал.

— И как? Помогло?

Я задумался.

— Не знаю. Наверное, нет. Если бы помогло — не пил бы сейчас с тобой водку.

Она усмехнулась.

— А что бы делал?

— Жил бы нормально. Семья, работа, дети. А так... пустота.

— Пустота — это хорошо, — сказала она. — В пустоте можно начать сначала.

— Можно, — согласился я. — Только зачем?

— Затем, что другого не дано.

Мы проговорили до утра. А когда рассвело, она уснула на моём диване, свернувшись калачиком, как ребёнок. Я сидел в кресле, курил и смотрел на неё. И вдруг понял: вот она, жизнь. Не в этих бетонных коробках, не в этой бессмысленной суете, не в водке по вечерам. А здесь — в живом человеке, которому больно, страшно, одиноко, но который всё равно дышит, говорит, смеётся иногда.

Утром она ушла. Я не спрашивал номер телефона, не предлагал остаться. Она просто встала, оделась, сказала «спасибо» и ушла. А я остался один. И впервые за долгие годы мне стало жаль, что она ушла.

---

Через неделю я её встретил снова.

Тот же парк, та же скамейка. Она сидела, кормила голубей хлебом.

— Опять выгоняли? — спросил я, подходя.

— Нет, — она улыбнулась. Впервые за наше знакомство улыбнулась по-настоящему. — Работу нашла. Уборщицей в офисе. Платят мало, но на комнату хватает.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Она посмотрела на меня. — А ты как?

— Как всегда.

— Скучаешь?

— Скучаю.

Я не знал, про что она спрашивает. Про себя? Про жизнь? Про тот вечер?

Она словно прочитала мои мысли.

— Приходи сегодня, — сказала. — Я адрес напишу. Чаю попьём.

Я пришёл. Комната была маленькая, обшарпанная, с продавленным диваном и старой плиткой. Но чистая. Она старалась.

Мы пили чай, говорили о всякой ерунде. А потом она вдруг сказала:

— Ты знаешь, Сергей, а ведь я весной в Зону хочу.

— В какую зону?

— В ту самую. Отчуждения. Говорят, там можно хабар найти. Артефакты. Продать — и зажить по-человечески.

Я опешил.

— Ты с ума сошла? Там же смерть!

— А здесь жизнь? — она посмотрела на меня в упор. — Здесь я умираю каждый день. Медленно, скучно, без надежды. А там — быстро. Зато с надеждой. Понимаешь?

Я понимал. Лучше, чем кто-либо.

— Дура, — сказал я. — Самоубийца.

— Может быть. Но я хотя бы попробую.

Она замолчала, потом спросила:

— А ты? Ты бы пошёл?

Я долго не отвечал. Смотрел в стену, на облупившуюся краску, на трещины, на паутину в углу. Потом сказал:

— Пошёл бы.

— Тогда пошли вместе, — улыбнулась она. — Весной. Как раз название красивое — Весна. А меня Ира зовут. Но в Зоне буду Весной.

Я усмехнулся.

— А я Сергей. Но в Зоне — просто Майор.

— Договорились, — она протянула руку. — По рукам?

Я пожал её ладонь. Тонкую, холодную, но живую.

— По рукам.

Мы не знали тогда, что это не шутка. Что через месяц она уйдёт в Зону одна, потому что я струсил, не решился, остался в своей серой жизни. Что я буду искать её, когда пойму, что без неё — пустота стала ещё больше. Что найду — но слишком поздно. Что она станет моим проводником, моей совестью, моей болью.

Но это будет потом. А пока мы сидели в её комнатушке, пили чай и строили планы. И впервые за много лет я чувствовал, что живу.

В ту весну она ушла одна.

Я не пошёл. Испугался. Решил, что всё это глупости, что Зона — не для меня, что я слишком старый, больной, уставший. Что мне и здесь нормально.

Она не уговаривала. Только посмотрела долгим взглядом и сказала:

— Жди. Я вернусь.

И ушла.

А я ждал. Месяц, два, три. Работал, пил, курил, смотрел телевизор. Иногда звонил Оксане, разговаривал с Аликом. Иногда встречался с ветеранами. Иногда просто сидел на кухне и смотрел в стену.

А потом пришло письмо.

Записка, переданная с каким-то сталкером, который вышел из Зоны. Короткая, на клочке бумаги: «Сергей, я нашла там жизнь. Если надумаешь — ищи. Я на комбинате, в глубине. Спроси Весну. Ира».

Я перечитал её сто раз. Спрятал под подушку. Доставал по ночам, перечитывал снова. И однажды понял: всё. Хватит.

Уволился с работы. Продал бабкину мебель, собрал вещи. Купил билет на поезд до ближайшей к Зоне станции. Оксане сказал, что уезжаю в командировку. Алику пообещал вернуться с подарком.

Я знал, что не вернусь. Но мне было всё равно.

Потому что там, в Зоне, была она. Весна. И ради этого стоило рискнуть всем.

---

Поезд пришёл ночью. Я вышел на маленькой станции, затерянной в лесах, и вдохнул воздух свободы. Вокруг было темно, холодно, сыро. Где-то вдалеке гудели провода. И пахло чем-то странным — химией, гарью, и ещё чем-то неуловимым, от чего сердце забилось быстрее.

Зона ждала.

Я зашагал по дороге, туда, где за лесом угадывалось свечение. И думал о том, что оставил позади. О Киеве, о квартире, о бывшей жене, о сыне, которого, может быть, больше никогда не увижу. О серых днях, о бессмысленных ночах, о тоске, которая жрала изнутри.

И о ней. О Весне. О женщине, которая позвала меня за собой.


КПП.
---------


Я остановился метрах в пятидесяти от КПП, когда дорога сделала последний поворот и шлагбаум открылся взгляду полностью. Дальше идти не хотелось. Ноги сами вросли в землю, и я стоял, втягивая носом сырой воздух, смешанный с запахом хвои, прелой листвы и ещё чего-то неуловимого — может быть, самой Зоны, которая уже здесь, за этим рубежом, дышала своей особой, тяжёлой жизнью.

Лес вокруг был густой, старый, с могучими соснами, чьи вершины терялись в сером предрассветном небе. Между стволами висел туман — не сплошной, а клочьями, будто кто-то разорвал огромное полотно и развесил лохмотья на ветках. Было тихо. Настолько тихо, что звон в ушах казался громче любого звука. Ни птиц, ни зверей, ни даже ветра — только иногда где-то далеко, за лесом, ухало и гудело, и тогда земля под ногами чуть вздрагивала.

Я достал папиросу, прикурил, прикрывая ладонью огонёк, хотя ветра не было. Руки дрожали. То ли от холода, то ли от того, что внутри всё сжалось в тугой узел. Затянулся глубоко, до лёгкой сладкой тошноты, и стал смотреть на КПП, изучая его, как когда-то в Афгане изучал подходы к вражеским позициям.

Шлагбаум — обычный, полосатый, с облупившейся краской — был опущен. За ним, метрах в десяти, начиналась бетонная стена. Высокая, серая, с навершием из колючей проволоки, которая кое-где провисла и казалась ржавой, но от этого не менее опасной. В стене — ворота. Огромные, металлические, покрытые пятнами ржавчины и старой краски. И вот тут я заметил то, отчего почему-то защемило сердце.

Сверху, на воротах, прямо над проёмом, всё ещё висел герб. Советский герб — земной шар, серп и молот, звезда. Облупившийся, кое-где проржавевший насквозь, но его не сняли. Почему? Забыли? Или не доходили руки? А может, специально оставили — как напоминание о том, что эта земля когда-то была нашей общей, до того как стала ничьей?

Справа от ворот, на бетонной стене, висели таблички. Тоже старые, тоже с советским гербом. На одной я разобрал: «В/ч 4312. Проход запрещён». На другой — «Государственная   территория СССР. Режимная зона». Смешно. Какой СССР? Его уже четверть века нет. Но таблички висели. И это было страшнее любых современных надписей. Будто время здесь остановилось. Или пошло по другому кругу.

Я затянулся в последний раз, бросил окурок в грязь, затоптал. Поправил лямку вещмешка, одёрнул куртку и пошёл к шлагбауму. Сердце колотилось где-то в горле, но шаг был твёрдым. Я знал: если остановлюсь сейчас, если поверну назад — больше никогда не решусь. А назад, в общем-то, и некуда было.

Часового я заметил сразу. Он стоял за будкой, укрывшись от сырости под козырьком. Молодой парень, лет девятнадцати, в плащ-палатке, с автоматом на груди. Лица не разглядеть — капюшон низко надвинут. Но когда я подошёл метров на десять, он встрепенулся, вскинул ствол:

— Стой! Кто идёт?

Я остановился, поднял руку, показывая, что не таю угрозы.

— Свой. Майор запаса. По личному делу.

Он смотрел недоверчиво, переводил ствол с моих рук на лицо, с лица на вещмешок.

— Документы есть?

— Есть.

— Доставай медленно. И положи на землю.

Я усмехнулся про себя — инструкции выполняет чётко. Опустил вещмешок, достал из внутреннего кармана военный билет и паспорт, положил на мокрый асфальт. Отошёл на шаг.

Он подошёл, не опуская автомата, присел, взял документы, отступил к будке. Листал долго, сверяя фотографию со мной. Потом поднял голову:

— Майор... ОКСВК? Афганистан?

— Он самый.

— А здесь чего?

— Сказал же: по делу. Личному.

Он помялся, видно было, что ситуация для него нестандартная. Потом кивнул:

— Жди. Вызову старшего.

Скрылся в будке, я слышал, как зашуршала рация, как он говорил короткими фразами, по-уставному. Минут через пять из-за ворот вышел прапорщик. Немолодой, с седыми усами, в кителе, накинутом на плечи поверх гимнастёрки. Глаза цепкие, усталые. Подошёл, взял у часового мои документы, пролистал, посмотрел на меня.

— Майор? — спросил негромко.

— Майор.

— Откуда?

— Из Киева.

— Чего надо?

Я встретился с ним взглядом и сказал то, что решил ещё там, на остановке:

— В Зону хочу. Добровольно.

Он смотрел долго, изучающе. Потом хмыкнул, покачал головой:

— Чудак. Ладно, пошли в дежурку. Там разберёмся.

Он развернулся и пошёл к воротам. Я подхватил вещмешок, шагнул за ним. Часовой провожал взглядом — удивлённым и, кажется, чуть завистливым.

За воротами открылся КПП — небольшой плац, несколько строений, вышка с прожектором. Всё серое, казённое, неуютное. Но мне здесь почему-то стало спокойнее, чем там, по ту сторону.

Прапорщик толкнул дверь дежурки, пропустил меня вперёд.

— Заходи. Сейчас полковнику доложу. А ты пока посиди, документы на стол положи.

Я положил. Военник, паспорт. Два документа, удостоверявших, что я ещё существую. Хотя на самом деле я только начинал существовать заново.

Там, за спиной, оставался Киев. Бывшая жена. Сын, которого я вряд ли увижу. Работа, квартира, привычная тоска. А здесь, на этом столе, лежала моя прошлая жизнь. И я готов был её оставить.

Потому что впереди была Зона.

И новая жизнь, в которой я стану никем
— чтобы стать собой.

Дверь дежурки захлопнулась за мной с тяжёлым металлическим лязгом, будто отсекла прошлую жизнь окончательно и бесповоротно. Внутри было накурено до синевы, пахло махоркой, казённым чаем и сырой одеждой. Одна лампа под зелёным абажуром выхватывала из полумрака стол, заваленный бумагами, телефонный аппарат, пепельницу, доверху наполненную окурками, и кружку с чем-то тёмным и давно остывшим.

Я положил документы на стол. Военный билет в твёрдой обложке, видавший виды, потёртый на сгибах. Паспорт гражданина СССР — с гербом, с двуглавым орлом, с пожелтевшими страницами. Прапорщик взял их, не глядя на меня, сел за стол, закурил «Беломор», выпустил дым в потолок. И только тогда поднял глаза.

— Садись, — кивнул он на табурет у стены.

Я сел. Молчал. Ждал.

Он листал документы долго, тщательно, с какой-то даже въедливой медлительностью. Сверял фотографию с оригиналом, хотя оригинал сидел напротив и мог бы просто поднять глаза. Шевелил губами, читая записи. Потом отложил военник, взял паспорт, изучил прописку, штампы, отметки о выданных документах.

— Майор... — произнёс он наконец, и в голосе его не было вопроса, скорее утверждение с оттенком недоумения. — ОКСВК. Афганистан. Дембельнулся когда?

— В девяносто первом, — ответил я.

— Двадцать пять лет назад, значит, — он хмыкнул. — А выглядишь... ну, бывает.

Он откинулся на спинку стула, затянулся, выпустил дым в мою сторону.

— И чего тебе, майор, в Зоне надо? Золото ищешь? Артефакты? На гражданке цены подскочили, не прокормиться?

— Нет, — сказал я. — Не ищу.

— А чего?

— Служить хочу.

Он замер с папиросой у рта. Потом медленно выдохнул дым и уставился на меня, как на экспонат кунсткамеры.

— Чего-чего?

— Служить, — повторил я. — В Зоне.

Прапорщик смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо начало меняться — недоумение сменилось лёгкой усмешкой, усмешка переросла в кривую ухмылку, а ухмылка — в тихий, сдавленный смешок.

— Слышь, майор, — сказал он, давясь смехом, — а ты с дуба не рухнул случайно? Своё ты уже отслужил. И там, — он ткнул пальцем куда-то в сторону, видимо, символизируя Афган, — и вообще. Если так приспичило родине послужить — катись обратно в МВД. Там сейчас как раз набор, говорят, в полицию. Форму новую дадут, дубинку, свисток. Будешь порядок наводить.

Я промолчал. Только смотрел ему в глаза.

Он усмехнулся ещё раз, но как-то неуверенно, будто мой взгляд его смущал.

— Ты это серьёзно, что ли?

— Серьёзно.

Прапорщик почесал затылок, вздохнул, бросил папиросу в пепельницу. Взял телефонную трубку, покрутил диск.

— Соедини с полковником, — сказал он в трубку. — Это Михалыч с КПП. Тут чудак один... Да, майор... В смысле, какой? Из запаса. Говорит, в Зону хочет служить... Ага, и я о том. Примешь? Добро.

Он положил трубку, посмотрел на меня.

— Жди. Сейчас полковник подойдёт. Он у нас любитель экзотики.

Полковник вошёл минут через десять. Я услышал его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, уверенные, командные. Дверь распахнулась, и в дежурку вступил человек, которого, кажется, не могли смутить ни Зона, ни мутанты, ни даже я со своей дурацкой просьбой.

Лет пятидесяти, коренастый, с квадратными плечами и квадратной челюстью. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у губ и на лбу. Глаза маленькие, колючие, смотрят в упор, будто просвечивают насквозь. Форма сидела на нём как влитая, ремень натянут, сапоги начищены до зеркального блеска, хотя на улице слякоть.

Он остановился у порога, окинул взглядом дежурку, меня, прапорщика, снова меня. Подошёл к столу, взял мои документы, пролистал мельком, даже не глядя — скорее для порядка.

— Майор? — голос низкий, с хрипотцой.

— Так точно.

— Чего надо?

— В Зону хочу, товарищ полковник. Добровольно.
Он поднял на меня глаза. И в этих глазах я прочитал всё: недоумение, раздражение, лёгкое презрение и где-то глубоко — искру любопытства. Но любопытство он спрятал быстро.

— Служить, значит, хочешь? — переспросил он с нажимом. — А рапорт где?

— Какой рапорт?

— Рапорт на имя командира части! Ты как вообще сюда попал, майор? Ты понимаешь, что это режимный объект? Что ты уже нарушил статью такую-то и такую-то Уголовного кодекса? Что я имею полное право отправить тебя с конвоем в комендатуру, а там разберутся, чего ты тут шастаешь?

Он говорил всё громче, и лицо его начинало наливаться кровью. Пальцы, сжимавшие мои документы, побелели.

— Я понимаю, — ответил я спокойно. — Но я пришёл не нарушать, а предлагать.

— Что предлагать? — рявкнул он. — Свою майорскую задницу, которая двадцать пять лет на гражданке просиживала штаны? Ты хоть представляешь, что здесь творится? Аномалии, мутанты, сталкеры-отморозки, которые режут друг друга за банку тушёнки! А ты — служить! Ты в зеркало на себя давно смотрел, майор?

Я смотрел на него и молчал. Спорить было бессмысленно. Он прав — со своей колокольни. Но у меня была своя колокольня.

— Почему молчишь? — не унимался полковник. — Язык проглотил? А ну давай, рассказывай, что ты за птица! Почему из Киева припёрся? Почему не в МВД, не в ФСБ, не в армию, в конце концов? Почему именно сюда, в эту дыру, где людей каждый день убивают?

Он бросил документы на стол, обошёл его, встал напротив, упёршись руками в столешницу. Лицо его было багровым, на виске вздулась вена.

— Я жду, майор!

Я встретил его взгляд. Спокойно, без вызова, без страха. Просто смотрел в глаза человеку, который имел право на раздражение.

— Потому что на гражданке я умер, — сказал я тихо. — Давно. Ещё в Афгане. А здесь, может быть, воскресну.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли узнавание. Но он быстро взял себя в руки, выпрямился, отошёл к окну, дёрнул за штору, выглянул в темноту.

— Дурак, — бросил он через плечо. — Романтик хренов. Думаешь, в Зоне героем станешь? Здесь герои быстро лежат в земле. Или в мутантов превращаются.

— Я не за геройством пришёл, — ответил я.

— А за чем?

Я не ответил. Потому что сам до конца не знал. За чем? За правдой? За смертью? За жизнью? За ней, в конце концов? За Весной, которая ушла и не вернулась?

Полковник обернулся, посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на прапорщика.

— Михалыч, — сказал он уже спокойнее, — проверь его по базе. Свяжись с Киевом, с военкоматом. Пусть подтвердят личность. И с ОКСВК, если связи работают.

— Есть, — кивнул прапорщик.

Полковник снова посмотрел на меня. В его взгляде уже не было злости — только усталость и, кажется, лёгкое любопытство.

— Посидишь пока в каптёрке, — сказал он. — Если данные подтвердятся, поговорим. Если нет... — он усмехнулся криво, — сам понимаешь. Конвой, комендатура, трибунал. Выбирай.

— Я уже выбрал, — ответил я.

Он хмыкнул, покачал головой и вышел, не прощаясь.

Прапорщик проводил его взглядом, потом посмотрел на меня и вдруг подмигнул.

— Дерзкий ты, майор, — сказал он. — Полковник таких не любит. Но и уважает, если по делу. Ладно, пошли в каптёрку. Посидишь, отдохнёшь. А я пока позвоню, проверю твою легенду.

— Это не легенда, — сказал я, поднимаясь.

— Знаю, — кивнул он. — Легенды так не выглядят. Легенды гладкие, прилизанные. А ты... — он окинул меня взглядом, — ты как есть. Пойдём.

Он повёл меня по коридору, мимо запертых дверей, мимо часовых, мимо табличек с надписями «Посторонним вход воспрещён». А я шёл и думал, что, кажется, первый шаг сделан. Самый трудный. Дальше будет легче. Или тяжелее. Но это уже не важно.

Душно. Жарко. И тихо — настолько, что слышно, как за стеной тикают настенные часы. Я сидел в каптёрке уже часа четыре, потеряв счёт времени. Матрас на койке пах сыростью и чужим потом, подушка была плоской, как блин, и от неё затекала шея. Я прилёг, но не спал. Просто лежал, смотрел в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны, и думал.

О чём? Обо всём сразу. О Киеве, который остался за спиной. Об Оксане, которая, наверное, уже начала беспокоиться — или нет, скорее всего, привыкла к моему отсутствию. Об Алике, которого я, может быть, больше никогда не увижу. О Весне, которая здесь, где-то там, в глубине Зоны, ждёт — или не ждёт, но надеется. И о том, правильно ли я сделал, что пришёл.

Правильно. Неправильно. В Зоне эти понятия вообще не работают. Здесь есть только «живой» и «мёртвый». И иногда — «повезло» или «не повезло».

Часы пробили два ночи. Или три? Я сбился со счёта. За стеной кто-то ходил, переговаривались вполголоса, где-то далеко гудел движок. Жизнь военной части не замирала даже ночью. А я лежал и ждал. Чего? Решения своей участи.

Шаги в коридоре я услышал за минуту до того, как они стихли у моей двери. Тяжёлые, усталые, но уверенные. Лязгнул засов, дверь приоткрылась, и в проёме показался   молоденький лейтенант.

— Подъём, — бросил он без выражения. — Полковник ждёт.

Я сел на койке, потёр лицо ладонями. Во рту пересохло, глаза слипались.

— Который час?

— Три сорок. Давай быстрее.

Я поднялся, одёрнул куртку, сунул ноги в берцы. Лейтенант ждал в дверях, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Чего он хочет? — спросил я на ходу.

— Не знаю, — буркнул лейтенант. — Моё дело доставить.

Мы прошли по тому же коридору, что и днём, но теперь он казался другим — длиннее, темнее, мрачнее. Лампочки под потолком горели тускло, через одну, и тени плясали по стенам, как живые. За какой-то дверью кто-то громко захрапел, из другой доносился приглушённый разговор — два голоса, спор о чём-то, чего я не разобрал.

Кабинет полковника находился в конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью с табличкой «Командир в/ч 4312». Лейтенант постучал, приоткрыл:

— Товарищ полковник, доставили.

— Заходи, — раздалось изнутри. Голос был усталый, без той утренней ярости, но с каким-то новым оттенком — то ли обречённости, то ли утомления.

Я шагнул внутрь.

Кабинет тонул в полумраке. Единственная настольная лампа под зелёным абажуром вырывала из темноты стол, заваленный бумагами, и часть лица полковника. Он сидел не за столом, а в старом кожаном кресле у окна, отодвинутом в сторону. За его спиной чернел провал ночи — плотная занавеска была отдёрнута, и в стекле отражался огонёк его папиросы.

Перед столом стоял стул. Я сел, не дожидаясь приглашения. Полковник даже не повернулся. Сидел, смотрел в темноту, затягивался, выпускал дым в приоткрытую форточку. Молчал. Я тоже молчал. Тишина висела в кабинете плотная, как вата.

Наконец он повернулся. Я увидел его лицо при свете лампы — и чуть не вздрогнул. За несколько часов, прошедших с нашей первой встречи, он будто постарел на десять лет. Глаза запали, под ними залегли тёмные круги, щёки ввалились, на подбородке пробивалась седая щетина. Он выглядел так, будто не спал несколько суток — или будто его грызла какая-то тяжёлая, изматывающая мысль.

На столе перед ним лежала раскрытая папка. Серая, казённая, с гербом на обложке. Моя папка. Моё личное дело.

— Ты, майор, — сказал полковник негромко, и голос его звучал глухо, без обычной командирской резкости, — ты хоть понимаешь, сколько я на тебя времени угробил?

Я промолчал. Он не ждал ответа.

— Четыре часа, — продолжал он, затягиваясь папиросой. — Четыре часа я с твоим личным делом провозился. Связисты с Москвой соединяли, архивы поднимали, запросы в комендатуру слали. Ты хоть представляешь, сколько у меня дел, майор? У меня тут Зона, у меня мутанты, у меня сталкеры, у меня выбросы каждый месяц, у меня люди гибнут, а я с тобой, как с писаной торбой, вожусь!

Он говорил всё громче, но не срываясь на крик — скорее с каким-то горьким, усталым раздражением. Будто не на меня злился, а на ситуацию в целом.

— Мне, знаешь ли, не двадцать лет, — добавил он, затушив папиросу и тут же прикурив новую. — Мне спать надо. А я вместо сна твою биографию изучаю.

Я сидел, не шевелясь, и ждал. Он взял папку, поднёс к свету, начал листать.

— Сергей Викторович, — прочитал он, будто пробуя имя на вкус. — Шестьдесят восьмого года рождения. Киев, Оболонь. Образование высшее, военное. Войсковая разведка. Афганистан, две ходки за линию фронта. Орден Красной Звезды — дважды. Ранения... — он прищурился, вглядываясь в мелкий машинописный текст, — пулевое в плечо, осколочное в спину, контузия тяжёлой степени, последствия... М-да.

Он поднял глаза на меня. В них мелькнуло что-то похожее на уважение — или, может быть, на понимание.

— Контузия, майор, — повторил он. — Это не шутки. Головные боли? По ночам кошмары? На гражданке лечился?

— Лечился, — ответил я. — Помогало... временами.

— Временами, — усмехнулся он. — Ладно, это цветочки. Ягодки вот где.

Он перевернул страницу, ткнул пальцем.

— Инфаркт. Два инфаркта, майор. Первый — в девяносто восьмом, второй — в две тысячи четвёртом. Ишемическая болезнь сердца, стенокардия, гипертония второй степени. Тебя же, — он усмехнулся уже открыто, — тебя же, майор, лечить надо, а не в Зону пускать! Ты с такой кардиологией от первого же выброса коньки отбросишь. Или от испуга. Или просто оттого, что встанешь резко.

Он отложил папку, откинулся на спинку кресла, уставился на меня. Взгляд его был тяжёлым, но в нём уже не было враждебности. Только усталость и, кажется, лёгкое любопытство.

— Зачем ты сюда припёрся, майор? — спросил он тихо. — Серьёзно. Не надо мне про «служить» и «воскреснуть». Скажи правду. Я тебя, может, и не пойму, но хотя бы знать буду, с кем имею дело.

Я встретил его взгляд. Молчал долго, собираясь с мыслями. Потом сказал то, что думал на самом деле:

— Там, за периметром, я умер. Давно. В девяносто первом, когда из Афгана вернулся. Вышел из вертолёта и понял: меня нет. Есть тело, есть документы, есть квартира, есть даже семья какая-то, а меня — нет. Пустота внутри. И чем дальше, тем больше. Работа, водка, телевизор, развод, сын, который меня чужим называет... Всё мимо. А здесь, — я обвёл рукой кабинет, — здесь я хотя бы знаю, что существую. Потому что здесь можно умереть по-настоящему.

Полковник смотрел на меня долго, не мигая. Потом вдруг усмехнулся — криво, горько.

— Знаешь, майор, — сказал он, — а ведь я тебя понимаю. У меня самого... — Он осекся, махнул рукой. — Ладно, неважно.

Он снова взял папку, полистал, достал из неё ещё один лист — плотный, с гербовой печатью, с казёнными штампами. Протянул мне.

— Вот, полюбуйся. Из комендатуры пришло. Запрос на тебя.

Я взял лист, поднёс к свету. Сухой казённый текст прыгал перед глазами: «...в связи с самовольным оставлением места жительства...», «...объявлен в розыск...», «...по факту проникновения на режимный объект...», «...подлежит задержанию и доставлению...».

Я поднял глаза на полковника.

— Значит, конвой? Комендатура? Трибунал?

Он смотрел на меня, и в глазах его плясали бесенята. Или это отблеск лампы так играл?

— Должен, — сказал он медленно. — По закону должен. Ты нарушил, я обязан. Но...

Он затянулся, выпустил дым в потолок.

— Но, майор, есть одно «но». Людей у меня не хватает. Сталкеры лезут, мутанты плодятся, аномалии ползут. А ты... — он окинул меня взглядом, — ты в разведке служил, языков брал, ордена имеешь. Может, и сгодишься на что.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску. За стеклом чернела ночь, и только где-то далеко, у самого горизонта, полыхали сполохи — там Зона жила своей жизнью.
— Слушай сюда, майор, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть у меня одно дело. Рисковое, почти безнадёжное. В Зоне завелась группировка, называют себя «Чистильщики». Отморозки полные, никого не жалеют, ни сталкеров, ни наших. Сидят в старом химкомбинате, в квадрате семь-двенадцать. Мы их достать не можем. А они наших людей валят, как скот.

Он обернулся, посмотрел на меня в упор.

— Если я тебя сейчас отправлю в комендатуру — ты сядешь. Лет на пять, не меньше. А если согласишься пойти в Зону, разведать, что там у Чистильщиков... Тогда, может, и договоримся.

Я смотрел на него, и внутри закипало что-то — то ли азарт, то ли надежда.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня ночью. Сейчас. — Он посмотрел на часы. — Через час выдвигаешься. Проводник будет, женщина-сталкер, Весной кличут. Доведёт до комбината, а там — сам.И с этого, майор, — сказал он, — ты получишь то, за чем пришёл. Легальный статус в Зоне. Официальное прикрытие. Связь с базой. Оружие, снаряжение, жратву. И главное — право ходить, куда хочешь, и делать, что хочешь. Ты станешь не самоходом, не дикарём, а моим человеком. Свободным сталкером на службе у военных. Звучит дико, но такова жизнь.

Он подошёл ко мне вплотную, навис, заглянул в глаза.

— Ты же всё равно туда пойдёшь, майор. Сам пойдёшь. Рано или поздно. Так почему бы не пойти с толком, с оружием, с поддержкой? А заодно и дело сделать. Для себя и для нас.
Проникнуть в расположение Чистильщиков. Легендироваться, как сталкер-одиночка, ищущий хабара. Втереться в доверие. Выяснить их численность, вооружение, планы. И, если получится, — ликвидировать главаря. Зовут его Химик. Бывший учёный, кандидат наук, псих ненормальный. Считает, что Зону нужно очистить от людей и оставить только мутантам. Фанатик, мать его.

Он протянул мне тонкую папку.

— Здесь всё, что мы о нём знаем. Фото, повадки, последние известные координаты. Изучишь по дороге.

Я взял папку, пролистал. На размытой фотографии — человек, с автоматом, на фоне ржавых труб. Глаз не видно, но чувствуется: взгляд тяжёлый, безумный.


Весна. Я чуть не рассмеялся. Она здесь. Жива. И я иду к ней.

— Согласен, — сказал я, вставая.

Полковник кивнул, подошёл к столу, протянул мне мои документы.

— Держи. Они тебе ещё пригодятся. Если вернёшься.

Я взял военник, паспорт. Спрятал во внутренний карман.

— Вернусь, — сказал я.

— Посмотрим, — усмехнулся он. — Иди. Михалыч тебя встретит, снаряжение выдаст. И помни, майор: в Зоне никому не верь. Даже себе.

Я пошёл к двери. На пороге обернулся. Полковник стоял у окна, глядя в ночь, и огонёк его папиросы мерцал в темноте, как далёкая звезда.

— Спасибо, товарищ полковник, — сказал я.

Он не ответил. Только махнул рукой — иди, мол.

Я вышел в коридор, и дверь за мной захлопнулась с тяжёлым, глухим стуком. Впереди была Зона. И Весна. И новая жизнь, в которой я стану никем — чтобы стать собой.


------


Полковник Ковальский стоял у окна, глядя в ночь, и не видел ничего. Ни чёрного неба, ни далёких сполохов Зоны, ни огней КПП, которые горели там, за бетонной стеной. Он видел только отражение собственного лица в мутном стекле — усталое, серое, с глубокими морщинами, которые за последние годы стали только глубже.

За спиной, на столе, всё ещё лежало раскрытое личное дело майора. Ковальский слышал его даже не глядя — чувствовал, как эта серая папка прожигает дыру в столешнице своей тяжестью. Он обернулся, подошёл, сел в кресло. Достал папиросу, прикурил, затянулся. Выдохнул дым в потолок и уставился на первый лист.

Сергей Викторович, шестьдесят восьмого года. Чёрно-белая фотография, приклеенная в уголке. Лицо молодое, но уже тогда с жёсткими складками у губ. Взгляд прямой, немигающий. Таким он был лет двадцать пять назад. А сейчас? Сейчас этот майор  уже шёл к выходу, получив снаряжение...

Ковальский поморщился, отложил папку, затянулся снова.

— Идиот, — сказал он вслух. — Старый, больной, контуженый идиот. Два инфаркта, мать его. Сердце — как у дохлой лошади. И он туда собрался.

Он говорил это себе, но почему-то не верил своим словам. Потому что где-то внутри, в том самом месте, где у военных обычно не бывает сантиментов, шевелилось что-то другое. Что-то, похожее на уважение.

Он вспомнил, как майор сидел перед ним и смотрел в глаза. Не отводил взгляд, не оправдывался, не юлил. Просто сказал: «Там, за периметром, я умер». И всё. Без пафоса, без надрыва. Констатировал факт.

Ковальский таких знал. В Чечне таких было много. Мужики, которые вернулись с войны и не нашли себя в мирной жизни. Они спивались, стрелялись, садились в тюрьмы или просто исчезали в никуда. А этот — пришёл сюда. В Зону. Зачем? Чтобы найти ту жизнь, которую потерял? Или чтобы достойно умереть?

Он затушил папиросу, тут же прикурил новую. Руки чуть дрожали — от усталости, от кофе, от всего сразу.

— А может, он прав, — прошептал Ковальский, глядя в потолок. — Может, здесь и вправду можно воскреснуть.

Он усмехнулся своей глупости. Воскреснуть. В Зоне не воскресают. Здесь умирают медленно или быстро, но всегда — окончательно. И всё же...

Мысль металась, как зверь в клетке. С одной стороны — закон. Устав. Инструкция. Майор был объявлен в розыск, проник на режимный объект, его полагалось задержать, отконвоировать в комендатуру, а там пусть разбираются. С другой стороны — люди. Люди, которых у Ковальского катастрофически не хватало. Люди с боевым опытом, с холодной головой, с умением выживать там, где обычный смертный сдохнет через час.

А этот майор, судя по личному делу, умел выживать. Разведка, Афган, две ходки за линию фронта. Это не шутки. Такие, как он, — штучный товар.

Ковальский встал, прошёлся по кабинету. Остановился у карты на стене, ткнул пальцем в квадрат 7–12. Химкомбинат. Чистильщики. Гнездо, которое надо было выкурить любой ценой.

— Если он сдохнет, — сказал он вслух, — я себе этого не прощу.

Пауза.

— А если он сделает дело? Если вернётся с информацией? Тогда я буду герой, который рискнул и победил.

Он сплюнул. Герой. Кому нужны герои в этой богом забытой дыре? Здесь нужны живые. И мёртвые. И те, кто готов заменить живых, когда они станут мёртвыми.

Он снова сел за стол, взял телефонную трубку. Покрутил диск, набрал номер комендатуры. На том конце ответили не сразу — гудки тянулись долго, с треском.

— Комендатура, дежурный капитан Степаненко, — раздалось в трубке.

— Это Ковальский, в/ч 4312. Соедини с полковником Громовым.

— Товарищ полковник, — голос дежурного стал почтительным, — Громов уже не здесь. Он в Москву убыл, вчера. Теперь у нас новый начальник, подполковник Бойко. Соединить?

Ковальский поморщился. Новый начальник — это всегда головная боль. С ним надо знакомиться, объяснять, доказывать. Но делать нечего.

— Давай Бойко.

Минута ожидания, щелчки, помехи. Потом в трубке раздался молодой, бодрый голос:

— Подполковник Бойко слушает.

— Ковальский, в/ч 4312. Здравия желаю.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Чем обязан?

— У меня тут один... нарушитель. Майор запаса, самовольно проник на территорию. По документам — из Киева, объявлен в розыск. Доложено?

— Секунду, — Бойко зашуршал бумагами. — Да, есть бумага из комендатуры. Сергей Викторович, шестьдесят восьмого года?

— Он самый.

— И что с ним? Задержали?

Ковальский затянулся, выпустил дым в трубку, будто надеясь, что помехи скроют его слова.

— Задержали, — сказал он медленно. — Но тут такое дело, товарищ подполковник... Я его использовать хочу.

Пауза. В трубке повисло молчание, нарушаемое только треском помех.

— Использовать? — переспросил Бойко с явным недоумением. — В каком смысле?

— В прямом. Он разведчик, афганец, орденоносец. Опыт боевой, выучка. А у меня тут Чистильщики распоясались, людей кладут. Мне такие кадры нужны.

— Товарищ полковник, — голос Бойко стал официальным, почти ледяным, — вы понимаете, что это нарушение? Он в розыске, он самоход, он уже преступил закон. Вы обязаны передать его нам.

— Понимаю, — Ковальский говорил спокойно, но внутри закипало раздражение. — И передам. Когда он сделает дело. Если сделает.

— А если нет? Если он сбежит, если погибнет, если попадёт к Чистильщикам и расколется? Вы отдаёте себе отчёт в последствиях?

Ковальский промолчал. Он отдавал себе отчёт лучше, чем этот молодой выскочка, который, судя по голосу, Зону видел только на карте.

— Я беру ответственность на себя, — сказал он наконец. — Если что — лично отвечу.

— Лично, — хмыкнул Бойко. — А мне что прикажете в рапорте писать? Что полковник Ковальский самовольно завербовал розыскника и отправил в Зону без согласования?

— Пишите, что хотите. А я вам, вот что скажу, товарищ подполковник. У меня тут люди каждый день гибнут. Настоящие, живые люди, которые присягу давали. А вы там, в своей комендатуре, бумажки перекладываете и рапорты строчите. Если я этого майора сейчас к вам отправлю — он сядет. А если он в Зоне сделает то, что мне надо — он, может, несколько жизней спасёт. И свою, и моих.
Тишина. Долгая, тяжёлая. Ковальский слышал, как Бойко дышит в трубку — неровно, сбивчиво.

— Вы понимаете, — заговорил Бойко уже тише, — что я могу на вас рапорт накатать?

— Можете, — согласился Ковальский. — Только сначала подумайте: вам оно надо? Со мной ссориться? Я тут, знаете ли, не первый год. Связи имеются. И не только в комендатуре.

Это было грубо, почти нагло. Но Ковальский знал: с такими, как Бойко, по-другому нельзя. Они уважают только силу и уверенность.

— Ладно, — сказал Бойко после долгой паузы. — Делайте что хотите. Но если что — я вас не знаю, вы меня не знаете. Документы на этого майора я пока придержу. Неделю. Максимум две. Если за это время он не объявится — оформлю как положено.

— Идёт, — Ковальский чуть усмехнулся. — Спасибо, товарищ подполковник.

— Не за что. И запомните: я этого разговора не слышал.

— Договорились.

Трубка звякнула, и в кабинете снова стало тихо. Ковальский положил телефон, откинулся на спинку кресла и долго сидел, глядя в потолок. Потом снова взял папку с личным делом, открыл, посмотрел на фотографию молодого майора.

— Ну, Сергей Викторович, — сказал он тихо. — Я за тебя поручился. Перед комендатурой, перед собой, перед Богом, если он есть. Теперь твоя очередь. Не подведи.

Он закрыл папку, убрал в ящик стола. Встал, подошёл к окну. Там, за стеклом, всё так же чернела ночь, и где-то далеко полыхали сполохи Зоны. И где-то там, в этой темноте, сейчас шёл человек. Больной, усталый, потерянный. Но — живой. Настоящий.

— Дай бог тебе, майор, — прошептал Ковальский. — Дай бог.

Он закурил последнюю папиросу и долго стоял у окна, глядя в ночь. А ночь молчала. Только Зона гудела где-то вдалеке, напоминая, что она всегда рядом. И она всегда голодна.

Я вышел из кабинета, и дверь за мной закрылась с тяжёлым, глухим стуком. В коридоре меня уже ждал конвой, но теперь это был не конвой, а сопровождение. Отношение переменилось: я стал своим. Или почти своим.

В каптёрке у Михалыча меня ждало снаряжение. Новый разгрузочный жилет, автомат Калашникова с подствольником, три полных рожка, гранаты, сухпай, аптечка, компас, нож. И пачка «Беломора» — от Михалыча лично.

— Свидимся, браток, — сказал он, протягивая папиросы. — Ты там... береги себя. Зона, она хоть и мать, а мачеха бывает злая.

Я кивнул, сунул пачку в карман.

— Весна где?


Весна.
------------


— У восточного КПП ждёт. Иди, я провожу.

Мы вышли в ночь. Зона дышала холодом, сыростью, близкой опасностью. Где-то далеко ухнуло, будто взорвалось, и эхо покатилось по лесу. Зона просыпалась. Или предупреждала.
Я шёл за Михалычем, не чувствуя под собой ног. Снаряжение давило на плечи, автомат бил по бедру, но я ничего не замечал. В голове пульсировало одно слово: Весна. Она здесь. Жива. И я сейчас её увижу.

Михалыч остановился у восточного КПП, кивнул в темноту:

— Вон там. Ждёт.

И ушёл, даже не попрощавшись.

Я стоял и смотрел, как из темноты проступает фигура. Невысокая, гибкая, в плаще с капюшоном. Она стояла неподвижно, прислонившись к стволу старого дуба, и смотрела на меня. Я сделал шаг, второй. Сердце колотилось где-то в горле.

Она откинула капюшон.

Я узнал её сразу. И одновременно — не узнал. Та же Ира, но другая. Та, киевская, забитая, потерянная, с потухшим взглядом и вечным страхом в глазах — исчезла. Передо мной стояла женщина, которую Зона выковала заново. Острые скулы, обветренная кожа, светлые глаза, в которых застыла вечная настороженность зверя, привыкшего выживать. Короткая стрижка — раньше у неё были длинные волосы, помню, она всё собирала их в хвост, когда пила чай на моей кухне. Теперь — ничего лишнего. Только глаза. Те самые, прозрачные, с бесенятами. И странная, чуть заметная улыбка, в которой смешалось всё: и радость, и обида, и какая-то новая, незнакомая мне сила.

Она смотрела на меня долго, изучающе. Молчала. Я тоже молчал, боясь нарушить эту тишину.

— Опоздал, майор, — сказала она наконец. Голос низкий, спокойный, но в нём дрогнула какая-то струна. — На три месяца опоздал.

— Ира... — начал я.

— Весна, — перебила она жёстко. — Здесь я Весна. Ира осталась там, в Киеве. В той комнате, где мы чай пили. Помнишь?

— Помню.

— Я тебя ждала, — сказала она, и в голосе её мелькнула обида, которую она тут же подавила. — Месяц ждала. Думала, придёшь. Потом перестала.

— Я не мог, — ответил я. — Струсил. Думал, не выживу. Думал, старая я для этого. Больной.

— А теперь?

— Теперь понял: без этого не живу. И без тебя.

Она усмехнулась — той самой, колючей усмешкой, которую я помнил по киевским вечерам. Но теперь в ней не было горечи — только сила.

— Дурак ты, майор, — сказала она. — Наивный дурак. Пришёл всё-таки.

— Пришёл.

Она шагнула ко мне, и я увидел, как дрогнули её губы. Всего на секунду. А потом она ударила меня кулаком в грудь. Не сильно, но чувствительно.

— Это за то, что не пришёл тогда, — сказала она. — А это... — она вдруг обняла меня, быстро, порывисто, и тут же отстранилась, — ...это за то, что пришёл сейчас.

Я стоял, ошеломлённый. Она смотрела на меня, и в глазах её плясали бесенята — и обида, и радость, и что-то ещё, чему я не знал названия.

— Ладно, — сказала она, беря себя в руки. — Потом поговорим. Если живы будем. А сейчас — идти надо. Времени мало, Сергей. Совсем мало.

— Почему?

— Химик новый эксперимент готовит. Если успеет — нам всем кранты. И мне, и тебе, и всем, кто в Зоне. Так что пошли, майор. По дороге расскажу.

Она развернулась и шагнула в темноту, туда, где за деревьями начиналось нечто иное — не просто лес, а Зона. Я шагнул следом, чувствуя, как внутри поднимается странное, давно забытое чувство. Не страх. Не надежда. Что-то другое. Может быть, жизнь.

— Весна, — окликнул я.

Она обернулась.

— Я рад, что ты жива.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, тепло, как тогда, на кухне.

— А я рада, что ты пришёл, дурак. Пошли.

И мы пошли. Вдвоём. Как тогда, в Киеве, пили чай и строили планы. Только теперь планы были другими. И цена им была — жизнь.

Мы шли сквозь ночь, и Зона дышала нам в спину. Лес встречал гнилой сыростью, запахом прелой листвы и ещё чем-то неуловимым, от чего волосы на затылке вставали дыбом. Весна двигалась легко, бесшумно, как тень. Я едва поспевал, то и дело цепляясь за коряги и спотыкаясь о кочки.

— Тяжело? — обернулась она, и в голосе послышалась усмешка. — Ты бы ещё парадный китель надел, майор. В Афгане разведка, говоришь? Похоже, там на верблюдах ездили, а не пешком ходили.

— На вертолётах, — буркнул я, выдирая штанину из цепких лап кустарника.

— А, ну да, — хмыкнула она. — Ковры, чинары, духанщики с зелёным чаем. Цивилизация. А тут, понимаешь, дикость — ногами топать, грязь месить.

Я промолчал. Спорить с ней было бесполезно — это я понял через первые полчаса. Весна говорила мало, но каждое слово было как укус: коротко, больно, точно.

— Слушай, — не унималась она, ловко перепрыгивая через широкую лужу, которая, кажется, светилась изнутри слабым фосфорическим светом. — А зачем ты вообще сюда попёрся? Скучно стало? Геройства захотелось? Орденов на гражданке не хватает?

— Не твоё дело, — ответил я.

— Моё, — отрезала она, остановившись и резко развернувшись ко мне. — Я с тобой в связке иду. Если ты дуром полезешь куда не надо, я тоже погибну. А я, знаешь ли, не нанималась умирать из-за чужой дури.

Она стояла вплотную, и я впервые рассмотрел её лицо при свете Зоны — тусклом, зеленоватом, идущем откуда-то из-за туч. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и в них плясали бесенята. Или это аномалия так свет отражала?

— Ладно, — сказал я. — Извини. Просто... не привык откровенничать.

— А ты привыкай, — усмехнулась она и снова пошла вперёд. — В Зоне ложь быстро убивает. И не только того, кто врёт. Тут все друг от друга зависим. Как в космосе. Помнишь, у Высоцкого? «Весь мир натянутая струна, а я — гитарный колок...» Не, не то. «Здесь вам не равнина, здесь климат иной...» Тьфу, опять не то. Ладно, проехали.

Она махнула рукой и замолчала. А я вдруг понял, что этот сарказм, эти укусы — её броня. За ней она прячет что-то своё, очень личное и очень болезненное. Как и я.

Болото мы услышали раньше, чем увидели. Тяжёлый, сладковатый запах гнили, чавканье, всхлипы, и над всем этим — неестественная тишина. Ни лягушек, ни птиц, ни даже комаров, которые, казалось, должны были тучами виться над водой.

— Стоп, — скомандовала Весна, поднимая руку. — Дальше пешком, но очень осторожно. Тропа только одна, я её знаю. Но сегодня что-то не так.

— Что именно?

— Тишина, — ответила она, прислушиваясь. — Обычно здесь хоть какая-то живность есть. А сейчас — мёртво. Как перед выбросом. Но выброса не будет, я чую.

Она шагнула вперёд, ступая на едва заметные кочки, поросшие мхом. Я двинулся след в след. Вода вокруг была чёрной, маслянистой, и в ней иногда вспухали пузыри, лопаясь с противным чавкающим звуком.

— Главное, не смотри в воду, — бросила Весна через плечо. — Увидишь там что-нибудь... ну, не своё, не отвлекайся. Иди за мной.

Мы прошли так метров сто, когда тишина взорвалась.

Слева, из камышей, вылетела тень. Огромная, быстрая, с длинными лапами и горящими глазами. Я даже не успел вскинуть автомат — Весна сработала раньше. Очередь хлестнула по тени, та взвизгнула, кувыркнулась и рухнула в воду, подняв фонтан чёрной жижи.

— Тварь болотная, — сплюнула Весна, перезаряжаясь. — Не одна она, чуешь?

Я почуял. Из темноты доносилось тяжёлое дыхание, хруст, чавканье. Они окружали нас.

— В круг! — крикнула Весна, и мы встали спиной к спине, на крошечном пятачке относительной тверди.

Они выходили из темноты медленно, будто знали, что деваться нам некуда. Какие-то псы, но не псы — морды вытянутые, глаза светятся красным, шерсть клочьями, и слюна капает, растворяя мох. Слева трое, справа четверо, и ещё из камышей напирают.

— По моей команде, — тихо сказала Весна. — Бей короткими, в голову. И не дёргайся.

— А я и не дёргаюсь, — ответил я, снимая автомат с предохранителя.

— Ну да, — хмыкнула она. — Весь такой спокойный, как удав на субботнике. Давай!

Мы открыли огонь почти одновременно. Грохот выстрелов заметался над болотом, заглушая визг и рычание. Я бил короткими, целясь в красные глаза, и твари валились в воду, дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Весна работала как пулемётчица — длинными, хлесткими очередями, косолапя тварей десятками.

Бой кончился так же внезапно, как начался. Последний пёс, уже раненый, попытался прыгнуть, но я встретил его штык-ножом, и он рухнул в воду у моих ног.

Тишина. Только наши тяжёлое дыхание и хлюпанье воды.

— Живой? — спросила Весна, вытирая пот со лба.

— Живой, — ответил я.

— Ну и славно. А теперь валим отсюда, пока на запах крови всякая дрянь не попёрла.

Мы побежали, срезая путь, прыгая с кочки на кочку, проваливаясь в ледяную жижу, но не останавливаясь. И только когда под ногами снова стала земля — относительно твёрдая, с травой и кустами, — мы упали без сил.

— От... дох... ли, — выдохнула Весна, лёжа на спине и глядя в небо, которое начинало сереть. — Ничего... сейчас отдышимся... и дальше.

— Дальше куда? — спросил я, пытаясь отдышаться.

— А вот туда, — она махнула рукой в сторону, где над лесом поднималось странное свечение, переливающееся всеми цветами радуги. — Поле аномалий. Пройдём — считай, полдела сделано. Не пройдём... ну, тогда не судьба.
— Оптимистично, — буркнул я.

— А ты хотел, чтоб я спела? — усмехнулась она, садясь и доставая флягу. — На, глотни. Водка с солью. Лучше всякой аптечки.

Я глотнул. Обожгло горло, разлилось теплом внутри.

— Слушай, Весна, — сказал я, когда дыхание выровнялось. — А почему ты здесь? Ты же учёный. Биолог. Могла бы в институте сидеть, диссертации писать.

Она долго молчала, глядя в сторону светящегося поля. Потом заговорила, и голос её изменился — пропала насмешка, появилась глухая, давняя боль:

— Институт, говоришь? Был.

Она замолчала, сжала флягу так, что побелели костяшки.


Я молчал. Что тут скажешь? У каждого своя Зона. Своя боль. Своя правда.

— Ладно, — она резко встала, спрятала флягу. — Раскисла я что-то. Ты это... забудь. Не для того рассказывала. Просто чтоб знал: если вдруг выбор будет — спасаться или за хабаром лезть — выбирай жизнь. Хабар подождёт. А жизнь... она одна.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь.

Поле аномалий встретило нас гулом. Воздух здесь вибрировал, звенел, пел на разных частотах. Под ногами — выжженная, спекшаяся земля, покрытая странными узорами. Вокруг — воронки, из которых сочился свет, и странные шары, парящие в воздухе.

— Внимательно, — сказала Весна, доставая из кармана горсть гаек на нитках. — Смотри, как я делаю. И повторяй. Ни шагу без проверки.

Она кинула гайку вперёд. Та описала дугу и упала на землю. Ничего не произошло. Ещё одна — в сторону. Тишина. Третья — прямо перед нами, и гайка вдруг вспыхнула, рассыпалась искрами, а воздух вокруг замерцал и сжался, будто огромная невидимая рука стиснула пространство.

— «Жарка», — пояснила Весна. — Самая распространённая. Шагнёшь — сгоришь за секунду. Обходим справа.

Мы двинулись, петляя между невидимыми ловушками. Весна кидала гайки, я следил за каждым её движением. Иногда она останавливалась, прислушивалась к чему-то, потом кивала сама себе и шла дальше.

— А это «трамплин», — показала она на едва заметное марево над землёй. — Подбросит так, что костей не соберёшь. Только через кувырок, иначе мимо.

Я повторил её движение — перекат через плечо, и в последний момент увидел, как над тем местом, где я только что был, воздух взорвался фонтаном искр.

— Живой? — крикнула Весна.

— Живой! — отозвался я, поднимаясь.

— Молодец, — усмехнулась она. — Учишься. А то я уж думала, придётся одной дальше топать.

Мы прошли поле за час. Когда под ногами снова оказалась нормальная земля — серая, пыльная, но без свечения, — я рухнул на колени и долго дышал, уткнувшись лбом в прохладную траву.

— Вставай, — сказала Весна, тронув меня за плечо. — Тут недалеко схрон мой. Переночуем, отдохнём. А завтра — к комбинату.
Схрон оказался старой землянкой, вырытой в склоне холма и замаскированной кустами и дёрном. Внутри было сухо, пахло землёй и старой соломой. Весна зажгла свечу, достала из рюкзака сухпай, разлила по кружкам остатки спирта из моей фляги.

— Ну, — подняла она кружку. — За то, чтоб не сдохнуть.

— Давай, — ответил я.

Мы выпили, закусили галетами и тушёнкой. В землянке было тепло, уютно, и впервые за долгое время я почувствовал что-то похожее на покой.

— Слушай, майор, — сказала Весна, глядя на огонёк свечи. — А расскажи про Афган. Что там было? Правда, что там война была другая? Не как здесь?

Я задумался. Как ей объяснить? Сравнить две войны, две жизни, две правды?

— Другая, — ответил я. — Там была цель. Враг был понятный. Ты знал, кто стреляет, и знал, в кого стрелять. А здесь... здесь враг везде и нигде. Здесь сама земля против тебя. Здесь смерть может быть красивой, светящейся, и от этого ещё страшнее.

Она кивнула, не сводя глаз с огня.

— А люди? — спросила она тихо. — Там люди были другие?

— Везде люди одинаковые, — усмехнулся я. — Есть хорошие, есть плохие, есть никакие. Просто там всё было проще: если ты со мной в разведку ходил — ты брат. А если предал — смерти нет, только пуля.

— А здесь? — она подняла глаза. — Здесь ты мне брат?

Я посмотрел на неё. В полумраке землянки её лицо казалось мягче, моложе, беззащитнее. И вдруг я понял, что за этим сарказмом, за этими колкостями, за этой бронёй — живой человек. Женщина, потерявшая всё, но не сломавшаяся. Которая каждый день рискует жизнью, чтобы найти хоть какой-то след своего прошлого.

— Здесь, — ответил я. — Здесь ты мне брат. Сестра. Товарищ. Не знаю, как правильно. Но я тебя не брошу.

Она улыбнулась — впервые за всё время настоящей, тёплой улыбкой.

— Ладно, майор. Спасибо. Давай спать. Завтра тяжёлый день.

Я лёг на солому, укрылся курткой. Свеча погасла. В темноте слышалось только её ровное дыхание и где-то далеко — гул Зоны, которая никогда не спит.

Перед сном я подумал: странная штука жизнь. Ещё вчера я был один, шёл в неизвестность, готовый к смерти. А сегодня у меня есть напарница, которая прикрывает спину, и цель, ради которой стоит жить. Или умереть — но вместе.

Мы вышли на рассвете. Зона встречала нас туманом — густым, молочным, липнущим к лицу холодной влагой. Весна шла впереди, как всегда, легкая и бесшумная, но в движениях появилась какая-то новая напряженность. Она почти не шутила, не язвила, только изредка бросала короткие команды: «Стой», «Слушай», «Обходим».

Комбинат возник из тумана внезапно. Сначала — ржавые фермы, торчащие из молочной мглы, как скелеты доисторических чудовищ. Потом — корпуса, огромные, мрачные, с выбитыми окнами, с пятнами копоти на стенах. И над всем этим — тишина. Мертвая, ватная, давящая.

— Дальше я не пойду, — сказала Весна, останавливаясь на опушке леса. — Моя работа сделана. Я тебя довела.

Я обернулся. Она стояла, вжавшись в ствол старого дуба, и смотрела на комбинат. В глазах ее не было страха — была усталость и какая-то давняя, привычная боль.

— Почему? — спросил я, хотя понимал почему.

— Там Чистильщики, — ответила она негромко. — Я с ними встречалась однажды. Еле унесла ноги. Если я попадусь им снова — они меня не убьют сразу. Сначала будут долго и весело пытать. А потом отдадут своим… мутантам. У них, говорят, ручные кровососы есть. Для таких, как я.

Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Так что извини, майор. Дальше ты сам. Твое задание, твой Химик, твоя война.

Я молчал. Что я мог сказать? Она права. Она сделала всё, что обещала. Провела через болота, через аномалии, спасла мне жизнь дважды — у болота и на поле. Больше она мне ничего не должна.

— Спасибо, Весна, — сказал я наконец. — Без тебя я бы не дошел.

— Допер бы, — отмахнулась она. — Такие, как ты, доходят. Упрямые, как бараны. Только без меня ты бы сейчас в первой же «жарке» поджарился.

Она достала из кармана помятую пачку «Беломора», протянула мне. Я взял одну, она — другую. Закурили, глядя на комбинат, который медленно проступал из рассеивающегося тумана.

— Слушай, майор, — сказала она, не глядя на меня. — Ты это… не геройствуй попусту. Если почуешь, что дело дрянь — уходи. Зона большая, схронов много. Пересидишь, потом назад двинешь. Полковник подождет. Химик никуда не денется.

— А если не получится уйти?

Она резко повернулась, схватила меня за грудки, притянула к себе. Глаза ее горели.

— Получится! — прошипела она. — Ты слышишь меня, майор? Ты жить должен. Не умирать. Жить. Там, — она мотнула головой в сторону комбината, — смерть. Здесь, — ткнула пальцем мне в грудь, — жизнь. Ты понял?

Я смотрел в ее глаза — светлые, прозрачные, с бесенятами, которые сейчас куда-то делись. В них было только отчаяние. И надежда. Странная, невозможная надежда.

— Понял, — сказал я.

Она отпустила, отвернулась, затянулась папиросой.

— Иди, — глухо сказала она. — Давай. Чего встал?

— Весна…

— Иди, сказала!

Я шагнул к ней, взял за плечи, развернул к себе. Она смотрела исподлобья, зло, готовая укусить.

— Если я вернусь, — сказал я медленно, — я тебя найду. Ты поняла? Найду. И мы еще выпьем. За то, чтоб не сдохнуть.

Она смотрела долго. Потом губы ее дрогнули — то ли в усмешке, то ли в чем-то другом.

— Дурак ты, майор, — сказала она тихо. — Наивный дурак. В Зоне не возвращаются. Здесь или уходят, или остаются навсегда.

— Значит, я вернусь, — ответил я.

Она отстранилась, поправила автомат на плече, запахнула плащ.

— Прощай, майор.

— Прощай, Весна.
Она развернулась и пошла в лес, не оглядываясь. Я смотрел, как ее фигура тает в тумане, как качаются ветки за ней, как затихают шаги. И вдруг она остановилась, обернулась — уже почти призрак, почти видение
— Ну, бывай, Сергей! — донеслось из тумана. — И не вздумай сдохнуть! Я проверю!

И исчезла.

Я стоял долго, глядя в пустоту. Потом затушил папиросу, поправил автомат, разгрузку, проверил нож в чехле. Повернулся к комбинату.

Он ждал. Черный, ржавый, страшный. Внутри него сидел Химик со своими псами. Внутри него была смерть. Но где-то там же была и жизнь — та, ради которой я сюда шел. Не та, что в институтах и квартирах. Другая. Настоящая.

Я шагнул вперед.

Туман расступился и сомкнулся за моей спиной. Лес исчез, Весна исчезла, прошлое исчезло. Остался только я и Зона...
Один.

Но не одинок.

Потому что где-то там, за моей спиной, в тумане, стояла она — Весна. И смотрела вслед. И верила, что я вернусь. Или не верила — но хотя бы надеялась.

А надежда в Зоне дороже патронов.

Я шел к комбинату, и Зона дышала мне в спину. Но теперь в этом дыхании не было угрозы. Было что-то другое. То ли принятие. То ли обещание.

То ли прощание.

Я вошел в тень первого корпуса, и туман сомкнулся за мной навсегда.


---

За пару километров отсюда, на опушке леса, стояла женщина в плаще с капюшоном. Она смотрела на комбинат, пока тот не скрылся в тумане окончательно. Потом развернулась и медленно пошла в лес.

— Бывай, Сергей, — прошептала она одними губами. — Я проверю.

В руке ее догорала папироса. Весна стряхнула пепел и шагнула в Зону.

Одна.

Но не одинока.

Комбинат.
-------------


Сергей сел на пень, привалился спиной к кирпичной стене, поросшей мхом и какой-то рыжей слизью. Стена была холодной, даже сквозь разгрузку чувствовалось, как она вытягивает тепло. Он сидел и смотрел на комбинат, который теперь был совсем рядом — метрах в ста, за редкими кустами и полосой битого кирпича.

В голове гудело после бессонной ночи, после прощания с Весной, после всего. Но мысль работала четко, как затвор автомата: дослать патрон — выстрелить — перезарядить. Сейчас патроном была легенда.

— Как начать разведку? — спросил он себя шепотом, одними губами. — Думай, чтоб не сдохнуть.

Он перебрал варианты, отбрасывая один за другим, как пустые гильзы.

Сталкер? Провал. Сталкеры в Зоне — народ дикий, обособленный. Они не ходят строем, не носят штатное армейское снаряжение, не стригутся под ноль. У каждого своя манера, свои привычки, свои приметы. Чистильщики, если они действительно окопались здесь надолго, наверняка знают всех местных сталкеров в лицо или хотя бы по повадкам. Чужак, который вдруг появляется у их базы с автоматом наперевес и армейской выправкой, — это не сталкер. Это мишень.

Бандит? Еще хуже. Бандиты в Зоне — это структура. У них свои понятия, свои рамсы, свои «смотрящие». Чистильщики, судя по описанию полковника, с бандитами не дружат, а воюют. Но если даже представить, что он попробует косить под отморозка, его вычислят в первые пять минут. Бандиты не ходят в одиночку в логово врага. Бандиты не смотрят командиру в глаза, как он привык. Бандиты — это стая, а он всегда был волком-одиночкой. Не сыграет.

Самоход? — Сергей хмыкнул, глядя на свои руки, на автомат, на разгрузку. — Самоход — это тот, кто лезет в Зону без спроса, без документов, без поддержки. Такой, каким я был два дня назад. Но самоходы, которые выживают больше недели, выглядят иначе. Они оборванные, тощие, злые. А у меня — новенькая разгрузка, автомат с планками, боекомплект полный. И главное — спецовка. Штатная армейская спецовка, с нашивками, с карманами, с запахом казенного мыла. По ней любой патруль определит военного за версту.
Провал.

Военный? — он даже не стал всерьез рассматривать этот вариант. Военных здесь, в глубине Зоны, не любят. Чистильщики их ненавидят лютой ненавистью. Попадись он к ним в руки в форме — даже без знаков различия, но с военной выправкой и оружием — шлепнут сразу. Без разговоров. Или сначала будут пытать, выясняя, откуда он, кто послал, сколько еще таких. А потом все равно шлепнут.

— Значит, никто, — подвел он итог вслух. — Я никто. Пустое место.

Он достал папиросу, прикурил, спрятался за струйкой дыма. Мысль работала лихорадочно, перебирая варианты, комбинируя, отбрасывая.

Легенда должна быть простой. Чем проще — тем правдоподобнее. Никаких лишних деталей, никаких сложных историй. Чистильщики — не дураки, они сами живут в Зоне, они знают, что здесь ложь не приживается.

Значит, надо сказать правду. Почти правду.

— Я военный, — прошептал Сергей, примеряя слова на язык. — Был военным. Майор запаса. ОКСВК, Афганистан. Дембельнулся три года назад. На гражданке не выдержал. Решил — в Зону. Пробился через периметр, заплатил проводнику. Тот меня бросил после первой же аномалии. Иду один. Сам не знаю куда. Увидел комбинат — решил зайти, может, люди есть.

Он прокрутил эту историю в голове, прикидывая, где могут быть дыры.

 Почему спецовка армейская? — спросил он себя. — Украл. Или купил у военных. Военные в Зоне торгуют снаряжением — это факт. Почему автомат новый? Потому что старый сломался, нашел в схроне. Почему документов нет? А на кой они в Зоне? Здесь по документам не живут. Здесь по понятиям.

Он затянулся, выпустил дым в сырой воздух. Легенда работала. Она была сырой, но в ней не было вранья, кроме мелких деталей. А главное — в ней была правда о нем самом. О его прошлом, о его мотивах. Это чувствуется. Это не сыграешь, если нет за душой.

— Но сначала — разведка, — напомнил он себе. — Не лезть в пасть, пока не увидишь зубы.

Он докурил, затушил папиросу о кирпич, спрятал окурок в карман — Зона учит не оставлять следов. Поднялся, прислушался. Тишина. Только где-то далеко гудит — то ли ветер в трубах, то ли аномалия работает.

Сергей крадучись двинулся вдоль стены, держась в тени, прижимаясь к ржавому металлу и битому кирпичу. Впереди, метрах в пятидесяти, чернел провал входа — широкие ворота, наполовину заваленные мусором. Слева — окна, забранные решетками, но решетки проржавели, кое-где зияли дыры.

Он выбрал окно. Подобрался, замер, вслушался. Изнутри — ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни даже дыхания. Только гул, тот самый, непонятный.

Сергей сунул голову в пролом, втянул воздух носом. Пахло плесенью, машинным маслом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Запах смерти. Он знал этот запах. В Афгане так пахли кишлаки после налета.

Осторожно, стараясь не шуметь, он протиснулся внутрь.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Только сверху, из дыр в крыше, пробивались тусклые лучи, в которых плясала пыль. Сергей постоял, давая глазам привыкнуть. Постепенно проступили очертания: огромный цех, заставленный ржавыми станками, трубами, какими-то емкостями. Везде мусор, битое стекло, и — странное дело — никаких следов жизни. Ни окурков, ни консервных банок, ни гильз.

— Пусто? — прошептал он. — Или слишком чисто.
Он двинулся вперед, держа автомат наготове, прижимаясь к стенам, стараясь ступать бесшумно. Прошел цех, нырнул в коридор. Коридор уходил вглубь, теряясь в темноте. Стены здесь были покрыты странными разводами — будто что-то текло сверху, застывая глянцевыми потеками.

И вдруг он услышал голоса.

Далеко, но явственно — голоса. Говорили двое. Один — грубый, прокуренный, второй — потоньше, с хрипотцой.

— ...а он сказал, что сегодня придет.

— Кто придет?

— Химик, кто же еще. Говорит, накопители почти готовы.

— Опять эксперименты ставить будет? Достали уже эти опыты. Вон, позапрошлый раз троих своих же угробил.

— Заткнись. Услышит — сам на опыты пойдешь.

Сергей замер, вжавшись в стену. Голоса приближались. Они шли по коридору, прямо на него.

Выхода не было. Сзади — пустой цех. Впереди — они. Слева — какая-то дверь, наполовину прикрытая. Справа — глухая стена.

Сергей метнулся к двери, толкнул ее, проскользнул внутрь, затаился. Сквозь щель в косяке он видел кусок коридора.

Они прошли мимо — двое. В серых балахонах, с автоматами, с нашивками — череп в химическом стакане. Чистильщики.

— Дай закурить, — сказал один.

— Сам кури, у меня свои.

— Жмот.

— А то.

Их голоса стихли вдали.

Сергей выдохнул, прижался лбом к холодной двери. Сердце колотилось где-то в горле.

Он оглянулся. Помещение, куда он попал, оказалось небольшой комнатой, заваленной ветошью, сломанными стульями и грудой каких-то бумаг. В углу — железный шкаф, на боку. Сверху — маленькое зарешеченное окно, через которое сочился свет.

Сергей подошел к шкафу, заглянул внутрь. Пусто. Рядом — бумаги. Он поднял одну, поднес к свету.

Это были какие-то схемы, чертежи, исписанные химическими формулами. И пометки от руки — нервным, дерганым почерком: «Точка сброса — квадрат 7», «Время экспозиции — 3 минуты», «Образцы — положительные».

— Что за чертовщина? — прошептал он.

Но додумать не успел.

Сзади лязгнул затвор, и холодный ствол уперся ему в затылок.
— Руки вверх, — сказал голос. — И без глупостей. Ты на территории Химика, гость. А у нас гостей не любят.
Ствол уперся в затылок сильнее, даже кожу защипало. Сергей замер, не дыша. В голове пронеслось: «Вот и всё. Доигрался, майор. Зона не прощает».

Но вместо выстрела раздался смех — негромкий, с хрипотцой, но какой-то... довольный, что ли. Или оценивающий.

— Руки подними, гость. Не заставляй меня нервничать. Я сегодня не завтракал, а на голодный желудок злой, как собака.

Сергей медленно поднял руки, разжал пальцы, давая автомату повиснуть на ремне. В голове лихорадочно работало: «Если стрелять не сразу — значит, есть шанс. Значит, я им нужен живой. Хотя бы пока».

— Молодец, — одобрил голос. — А теперь медленно, очень медленно, повернись. Лицом ко мне. Только без фокусов, а то ведь и правда пальну.

Сергей повернулся.

Перед ним стоял мужик лет сорока, в таком же сером балахоне, как те двое в коридоре, но без автомата. В руке у него был пистолет — старый, трофейный, «вальтер», кажется. Лицо — обветренное, заросшее щетиной, с глазами умными, цепкими, чуть насмешливыми. Не бандит. Точно не бандит. Бандиты так не смотрят. Смотрел он так, как смотрят на интересный экспонат.

— Ну, здравствуй, — сказал мужик, опуская пистолет, но не убирая. — Нежданный гость. А мы тут всё профессоров ждём, всё учёных... Скучно, понимаешь. Всё схемы, формулы, образцы... А тут — ты. С автоматом, с выправкой, с глазами волчьими. Красота.

Он оглядел Сергея с ног до головы, хмыкнул, кивнул на разгрузку.

— Спецовка армейская. Автомат новый. Боекомплект полный. Но не военный. Военные так не ходят по одному, военные трусливые, они группами, с поддержкой. Сталкер? Не похож. Сталкеры чистотой не блещут, а ты хоть и грязный, но видно — мылся недавно. Бандит? — он скривился. — Не смеши. Бандиты мордой не вышли.

Он сделал шаг ближе, заглянул в глаза.

— Кто ты, гость?

Сергей молчал, лихорадочно прикидывая варианты. Легенда, которую он придумал на пеньке, сейчас должна была пройти проверку боем.

— Майор запаса, — сказал он наконец. — ОКСВК, Афганистан. Три года на гражданке. Не выдержал. Пришёл в Зону.
Мужик слушал, не перебивая, кивал, как бы соглашаясь.

— Проводника нанял, — продолжал Сергей, глядя в глаза. — Тот бросил после первой же аномалии. Иду один. Увидел комбинат — решил зайти. Людей ищу.

— Людей? — мужик усмехнулся. — Нашёл, называется. Тут люди, конечно, есть. Но не те, с кем чай пить.

Он убрал пистолет в кобуру под балахоном, протянул руку:

— Борода. Местный. Не Чистильщик, так, прибился. А ты, майор, везучий. Если б на тебя не я наткнулся, а, скажем, Косой или Химик лично — валялся бы ты сейчас в подвале, и крысы б тебя грызли.

Сергей руку пожал — ладонь у Бороды была сухая, жесткая, с мозолями.

— А что здесь вообще происходит? — спросил он, кивая на бумаги. — Что за схемы?

Борода глянул на бумаги, поморщился.

— Это Химика художества. Он у нас учёный, понимаешь. Кандидат наук, мать его. Всё эксперименты ставит. Хочет Зону приручить, аномалии контролировать, артефакты штамповать, как на конвейере. Только получается у него, как всегда: то взрыв, то мор, то мутанты бесятся. Но он упёртый. Всё верит, что вот-вот получится.

Борода присел на груду ветоши, достал папиросу, протянул пачку Сергею. Тот взял, прикурил.

— А ты, значит, не с ними? — спросил Сергей.

— Я? — Борода хмыкнул, выпустил дым. — Я сам по себе. Сталкер старый. Когда-то сюда пришёл за хабаром, да так и остался. А эти... — он махнул рукой. — Наняли меня вроде как проводника, консультанта. Зону знаю хорошо. А они платят, кормят, не трогают. Мне и хорошо.

Он посмотрел на Сергея пристально, прищурился.

— А ты, майор, зачем на самом деле пришёл? Не ври только. Я враньё за версту чую.

Сергей молчал, затягиваясь папиросой. В голове вертелось: «Сказать правду? Нельзя. Не сказать? Уже не получится. Этот Борода не дурак, он видит, что я не простой самоход».

— Полковник послал, — сказал он вдруг, сам удивляясь своей откровенности. — Разведка. Надо выяснить, что здесь за Чистильщики, сколько их, чем занимаются. И Химика... по возможности убрать.

Борода не удивился. Только кивнул, как будто ожидал чего-то подобного.

— Я так и думал, — сказал он спокойно. — Слишком ты правильный. Слишком чисто одет. Слишком ровно стоишь. Военный, да? Не просто майор запаса, а действующий? Или из спецназа?

— Был спецназ, — признался Сергей. — ГРУ. Теперь вот...

Он развёл руками.

— Теперь в Зоне, — закончил Борода. — Ну что ж, майор, зато неожиданный гость лучше тупого профессора, который в тупике коллега. Не так ли, сударь? — он усмехнулся своей шутке. — Такие, как ты, здесь нужны. Не для Химика, конечно. Для меня.

— Для тебя? — насторожился Сергей.

Борода встал, подошёл к двери, прислушался. Потом вернулся, заговорил тихо, быстро:
— Химик — псих, это все знают. Но он не главный псих. Есть тут один... Короче, майор, ситуация сложная. Если ты просто так пойдёшь к Чистильщикам сдаваться, тебя или убьют сразу, или отдадут Химику на опыты. А он такие опыты ставит — мама не горюй. Я видел, что от людей остаётся. Живыми их лучше не видеть.

— Что ты предлагаешь? — спросил Сергей.

— Я проведу тебя, — сказал Борода. — Не к Химику, а к тем, кто с ним не согласен. Есть тут группа, человек пять. Нормальные мужики, сталкеры бывшие, военные тоже. Они тоже хотят, чтоб этот беспредел кончился. Но без поддержки не решаются. А если ты с ними, если у тебя задание от военных... может, что и выйдет.

Он снова прислушался, потом быстро сунул руку за пазуху, вытащил смятый листок, протянул Сергею.

— Вот схема. Здесь, — он ткнул пальцем, — старый бункер, в подвалах. Там они сидят. Скажешь, от Бороды. Меня не ищи, я сам приду, когда смогу. А сейчас вали, пока патруль не вернулся.

Сергей спрятал листок, кивнул.

— Спасибо, Борода.

— Не за что, майор. — Борода усмехнулся. — Может, вместе выберемся. Или вместе ляжем. Но лучше — выберемся, а?

Он подошёл к двери, приоткрыл, выглянул.

— Чисто. Давай, — шепнул он. — И помни: в Зоне никому не верь. Даже мне. Особенно мне.

Сергей выскользнул в коридор, прижался к стене, растворился в тенях. Борода смотрел ему вслед, пока тот не исчез за поворотом. Потом достал папиросу, закурил, глядя в потолок.

— Интересно, — пробормотал он одними губами. — Очень интересно. Химик, кажется, скоро получит сюрприз. А я получу... что я получу, майор? Посмотрим.

Он затушил папиросу, спрятал окурок и бесшумно ушёл в другую сторону.
Сергей скользил по коридорам, как тень, прижимаясь к стенам, замирая на каждом шагу. Схема Бороды отпечаталась в мозгу огненными линиями: второй поворот налево, пролом в стене, старый лифтовый колодец, вниз по тросу, три этажа под землю. Там бункер. Там те, кто не согласен.

— Не согласны они, — прошептал он одними губами, перебегая очередной коридор. — А я, значит, согласный. Согласный сдохнуть за правое дело. Идиот.

Где-то за стеной завыло — то ли сирена, то ли мутант, то ли Химик новую дьявольскую машину испытывает. Звук был такой, что волосы на затылке зашевелились, а зубы заныли, как от больного нерва.

— Красота, — буркнул Сергей, пережидая, пока вой стихнет. — Курорт, блин. Санаторий для уставших от жизни. В Афгане хоть знал, где враг, а здесь — стены и собственный идиотизм.

Пролом нашёл быстро — дыра в стене, заваленная битым кирпичом, но проходимая, если втянуть живот и не дышать. Продрался, поцарапал разгрузку, чертыхнулся. За проломом начиналась зона отчуждения внутри зоны отчуждения — старый лифтовый холл, весь в ржавчине и какой-то слизи, которая светилась бледно-зелёным и пахла так, будто здесь умерло всё живое, а потом воскресло и снова умерло.

— Весна бы сейчас сказала что-нибудь ядовитое, — подумал Сергей, подходя к лифтовой шахте. — Например: «Ну что, майор, нравится романтика? Наслаждаешься?».

Он даже усмехнулся, представив её голос. А потом полез вниз.

Трос держал. Ржавчина противно скрипела под перчатками, но рваться не торопилась. Сергей спускался, считая этажи — проёмы в шахте, забранные решётками, за которыми чернела пустота. Два, три, четыре... На третьем замер, раскачался, уцепился за край проёма, подтянулся, ввалился внутрь.

Бункер встретил его тишиной и запахом сырости. И ещё — запахом людей. Пот, махорка, оружейная смазка. Живой запах.

Сергей достал автомат, щёлкнул предохранителем — звук в тишине прозвучал как выстрел.

— Не стреляй, — раздалось из темноты. Голос спокойный, усталый. — Мы тебя ждали. Борода передал.

Вспыхнул свет — ручной фонарь, направленный в стену, чтобы не слепить. В луче проступили лица: пятеро. Разные. Один — пожилой, с седой щетиной, в старом армейском бушлате. Другой — молодой, почти пацан, с затравленными глазами. Третий — байкерского вида, в кожанке, с серьгой в ухе. Четвёртый — лысый, мрачный, с автоматом на коленях. Пятая — женщина. Лет тридцати, короткая стрижка, спокойное лицо, в руках — снайперская винтовка.

— Садись, майор, — сказал пожилой, кивая на пустой ящик. — Поговорим. Времени мало, но на разговор хватит.

Сергей сел, положил автомат на колени, оглядел компанию.

— Кто вы?

— Мы — те, кого Химик хочет убить, — усмехнулся пожилой. — А ещё — те, кто хочет убить Химика. Взаимовыгодное сотрудничество. Меня зовут Дед. Был полковником, теперь вот... сам видишь.

Он развёл руками, обводя бункер.

— Здесь наше убежище. Не фонтан, но жить можно. Ты, говорят, от военных? Разведка?

— От военных, — кивнул Сергей. — Полковник Ковалёв послал. Выяснить, что здесь происходит, и, если получится, убрать Химика.

— Ковалёв? — Дед оживился. — Старый хрыч ещё жив? Мы с ним в Чечне вместе начинали. Передавай привет, если вернёшься.

— Если, — хмыкнул Сергей. — Оптимист вы, товарищ полковник.

— Какой я тебе товарищ полковник, — отмахнулся Дед. — Я теперь просто Дед. Тут все равны. И перед Зоной, и перед смертью.

Байкер, которого звали Шмель, подал голос:

— Слушай, майор, а ты правда в Афгане был? Или так, для красного словца?

— Был, — ответил Сергей. — Два года. Разведрота.

— Уважаю, — кивнул Шмель. — Я сам в Чечне мотался. Вторую кампанию. Потом в Зону подался. Тут хоть понятно, за что воюешь — за свою шкуру.

— И за хабара, — добавил молодой, с затравленными глазами. Его звали Чума — за то, что выжил после заражения, когда все вокруг полегли.

— И за хабара, — согласился Шмель. — А чё, нормально. Хабар — это деньги. Деньги — это свобода. Всё честно.

Женщина молчала, только смотрела на Сергея внимательно, изучающе. Потом вдруг спросила:
 Как там, за периметром? В смысле, в настоящей жизни?

Сергей пожал плечами.

— Серая. Тоска. Люди как зомби. Работа — дом — работа. Водка по выходным. Телевизор. Всё ненастоящее.

— А здесь, значит, настоящее? — усмехнулась она.

— Здесь — да, — ответил Сергей. — Здесь хотя бы знаешь, что умрёшь не от скуки.

Она кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Меня, кстати, Рысь зовут, — сказала она. — Была снайпером в спецназе. Потом — воля, потом — Зона. Теперь вот здесь, с этими чудиками.

— Сам такой, — буркнул лысый, которого звали Молчун, потому что он почти не разговаривал.

Дед хлопнул ладонью по ящику, привлекая внимание.

— Хватит знакомств, — сказал он. — Время дорого. Майор, слушай сюда. Химик готовит что-то глобальное. Он не просто артефакты штампует, он хочет контролировать выбросы. Понимаешь? Сделать так, чтобы Зона подчинялась ему. Если у него получится — он станет богом на этой территории. И тогда нам всем кранты.

— Это возможно? — спросил Сергей.

— Кто его знает, — пожал плечами Дед. — Он гений, сумасшедший, но гений. У него в лаборатории такое оборудование, что академики обзавидуются. И он ставит опыты на людях. На своих же людях, на пленных, на сталкерах. Я видел, что от них остаётся. Лучше не видеть.

Рысь добавила:

— Мы пытались к нему подобраться. Два раза. Первый раз потеряли троих. Второй — пятерых. Он окружил себя преданными псами и мутантами. У него ручные кровососы есть. Представляешь? Кровососы, которые его слушаются.

— Как? — удивился Сергей.

— А вот так, — хмыкнул Шмель. — Он им мозги чистит. Или то, что у них вместо мозгов. Они теперь его личная гвардия. Подойти невозможно — сожрут.

Сергей задумался. Картина вырисовывалась хуже некуда. Обычный бой с мутантами — уже лотерея, а если они ещё и управляемые...

— Значит, нужен другой план, — сказал он. — Не лобовая атака. Диверсия.

— Мы тоже так думали, — кивнул Дед. — У тебя есть идеи?

Сергей посмотрел на схему, которую дал Борода, потом перевёл взгляд на карту, разложенную на ящике.

— Вот здесь, — ткнул он пальцем, — у него лаборатория. Судя по описанию, там самое дорогое оборудование. Если его вывести из строя, Химик потеряет возможность ставить опыты. Хотя бы на время.

— Мы думали об этом, — сказала Рысь. — Но туда не подобраться. Три поста охраны, мутанты, и дверь герметичная, как в банковском хранилище.

— А если через вентиляцию? — спросил Сергей.

Все переглянулись.

— Через вентиляцию? — переспросил Шмель. — Ты серьёзно? Там же узко, темно, и кто его знает, что там ползает.

— А ты предлагаешь в лоб? — усмехнулся Сергей. — С криком «ура» на пулемёты?

Шмель замолчал, только почесал затылок.

— Он прав, — неожиданно сказал Молчун. — Вентиляция — единственный шанс. Я там был. Когда-то, до Химика, работал на этом комбинате. Там система воздуховодов — как метро. Пролезть можно, если не бояться тесноты.

— Ты молчал?! — возмутился Дед.

— Не спрашивали, — буркнул Молчун.

Рысь усмехнулась:
— Классика. Молчун молчит, пока не спросят. Ладно, теперь знаем. Молчун, ты проведёшь?

— Проведу, — кивнул тот. — Но с условием.

— Каким?

— Когда пойдём — никакой самодеятельности. Делаем, как я скажу. Иначе все сдохнем.

Дед посмотрел на Сергея.

— Ну что, майор, ты за главного? Ты от военных, у тебя задача. Тебе и командовать.

Сергей оглядел всех — пятерых таких разных, таких чужих, но таких своих сейчас людей. Вспомнил Весну, её улыбку, её сарказм, её «я проверю». Вспомнил полковника, прапорщика, всю эту безумную авантюру.

— Значит так, — сказал он. — Молчун ведёт. Рысь — прикрытие, она снайпер, найдёт позицию. Шмель и Чума — группа поддержки, будете прикрывать тылы. Дед — здесь, на связи, координируешь. А я... я пойду первым.

— Почему ты? — спросила Рысь.

— Потому что мне терять нечего, — усмехнулся Сергей. — И потому что я майор. А майоры должны быть впереди. Так нас учили.

Шмель хмыкнул:

— Учили их, а мы теперь отдувайся. Ладно, майор, веди. Только без героизма, ладно? Мы все тут сдохнуть успеем.

— Договорились, — кивнул Сергей.

Они начали собираться. Проверяли оружие, снаряжение, переговаривались вполголоса. Сергей смотрел на них и думал: «Вот она, Зона. Свела вместе полковника и байкера, снайпершу и затравленного пацана. И все они готовы умереть. За что? За свободу? За месть? Просто потому что надоело бояться?».

Он не знал ответа. Но знал одно: через несколько часов он пойдёт в самое пекло. И, может быть, не вернётся.

— Эй, майор, — окликнула Рысь, подходя ближе. — Держи.

Она протянула ему маленький жетон — сталкерский «маячок», который пикает, если рядом аномалия.

— Пригодится, — сказала она. — И ещё... — она помялась, — если что, я прикрою. Ты только не дёргайся, когда пули свистеть начнут. Я знаю, что делаю.

Сергей улыбнулся.

— Верю. Спасибо.

Она кивнула и отошла, а Сергей спрятал жетон в карман и подумал: «Странное дело. Среди всего этого безумия, среди смерти и грязи, вдруг появляются люди, которым можно верить. И это, наверное, единственное, за что стоит держаться».

— Готовы? — спросил Молчун, подходя к выходу из бункера.

— Готовы, — ответили все.

— Тогда пошли. Время — ноль.

Они вышли в темноту, и Зона снова приняла их в свои объятия. Холодные, сырые, но живые. И готовые на всё.
Молчун вёл уверенно, будто всю жизнь ползал по этим воздуховодам. Ржавое железо скрипело под ногами, грозя провалиться каждую секунду, но он ступал точно, находил какие-то невидимые глазу перекладины, уходил от опасных участков. Сергей полз следом, чувствуя, как затекают ноги и немеют пальцы на спусковом крючке. За ним — Рысь, Шмель, замыкал Чума.

— Долго ещё? — прошептал Шмель, когда они остановились на развилке.

— Тихо, — бросил Молчун, не оборачиваясь. — Здесь рядом.

Он приложил ухо к стенке воздуховода, прислушался. Сергей тоже напряг слух. Где-то внизу, под ними, гудели голоса, лязгал металл, и — странно — слышалось ритмичное, низкое дыхание, похожее на работу огромного насоса.

— Что это? — спросила Рысь.

— Не знаю, — признался Молчун. — Раньше такого не было. Может, новый агрегат.

— Или новый мутант, — добавил Шмель. — Химик, говорят, скрещивает тварей с аппаратурой. Может, киборга сделал.

— Заткнись, — оборвал его Молчун. — Не нагнетай.

Он двинулся дальше, и они поползли. Воздух становился тяжелее, пахло химией, озоном и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, отчего начинала кружиться голова. Сергей вспомнил Афган, запах горелого пластика и жареного мяса — тогда это означало, что где-то рядом подорвалась машина или сгорели люди. Здесь запах был иным, но предчувствие смерти — тем же.

Внезапно Молчун замер, поднял руку. Все застыли.

Впереди, метрах в трёх, воздуховод обрывался. Точнее, он переходил в большое помещение, отгороженное решёткой. Сквозь прутья пробивался яркий свет, и было видно, что там, внизу, кипит работа.

Молчун подполз к решётке, заглянул. Сергей — за ним.

То, что он увидел, заставило его похолодеть.

Огромный зал, заставленный приборами, колбами, экранами. Посередине — нечто вроде кокона, опутанного проводами и трубками. Внутри кокона угадывалось человеческое тело — точнее, то, что от него осталось. Рядом суетились люди в белых халатах, поверх которых были надеты бронежилеты. Химик — а это был он, Сергей узнал по фотографии — стоял у пульта и отдавал команды.

Но главное — вдоль стен зала, на цепях, сидели мутанты. Кровососы. Штук десять. Они не двигались, только следили за происходящим красными глазами, и слюна капала с клыков, растворяя бетонный пол.

— Ни хрена себе зоопарк, — прошептал Шмель. — И как мы их?

— Тихо, — одёрнул Молчун.
Внизу Химик вдруг поднял голову и посмотрел прямо на решётку. Сергей замер, не дыша. Но Химик смотрел сквозь, будто видел что-то другое.

— Давление поднять до трёх атмосфер! — крикнул он. — Кислород — сорок процентов! Начинаем!

Из кокона раздался вопль. Человеческий, но искажённый, будто кричал не человек, а зверь. Мутанты на цепях заволновались, заскрежетали когтями.

— Что он делает? — прошептала Рысь.

— Эксперимент, — ответил Молчун. — Превращает человека в мутанта. Или наоборот.

— Надо остановить, — сказал Сергей.

— Как? — хмыкнул Шмель. — Прыгнем сверху? Нас разорвут за секунду.

— А если отключить свет? — предложила Рысь. — У них, судя по проводам, всё завязано на электричестве. Без света они слепнут, а мутанты без контроля — хаос.

— Где рубильник? — спросил Сергей.

Молчун показал на противоположную стену, где висел огромный щит с автоматами.

— Туда не пройти. Только через зал.

Сергей лихорадочно соображал. Внизу Химик уже открывал кокон, оттуда выползало нечто — мокрое, скользкое, с человеческими глазами, но с длинными конечностями и когтями. Мутанты взбесились, рвались с цепей.

— Время вышло, — сказал Сергей. — Я прыгаю. Вы — прикрываете. Как только смогу — отключаю свет. Тогда валите мутантов, пока они дезориентированы. И сразу — к выходу.

— Ты с ума сошёл? — прошипела Рысь. — Тебя убьют!

— Может быть, — усмехнулся Сергей. — Но если этот эксперимент удастся, Химик получит армию таких тварей. Тогда нам всем кранты.

Он рванул решётку — она поддалась, заскрипев. И прыгнул вниз.

Он приземлился прямо на пульт, разбив экраны и мониторы. Химик отшатнулся, охрана вскинула автоматы, но Сергей уже катился по полу, уходя от очередей. Пули взрывали приборы, колбы с жидкостью лопались, заливая всё кислотой или ещё чем-то.

— Взять его! — заорал Химик.

Но мутанты уже сорвались с цепей. Они не разбирали, кто свой, кто чужой — набросились на охрану. Визг, стрельба, крики — зал превратился в филиал ада.

Сергей рванул к щиту. Пуля обожгла плечо, но он не остановился. Ещё рывок — и он у рубильника. Дёрнул вниз.

Свет погас. Завыла сирена. В темноте замелькали вспышки выстрелов — это Рысь открыла огонь сверху, снимая мутантов одного за другим. Шмель и Чума спрыгнули следом, работая автоматами.

— Ко мне! — крикнул Сергей, пытаясь сориентироваться в темноте.

Кто-то схватил его за руку. Рысь.

— Жив?

— Жив. Бежим!

Они рванули к выходу, но путь преградил Химик. Он стоял с пистолетом в руке, и глаза его горели безумным огнём.

— Никто не уйдёт, — прошипел он. — Это моя Зона! Мой мир!

Он выстрелил, но пуля ушла в сторону — Чума, затравленный Чума, вдруг бросился под руку Химику, сбил его с ног.

— Бегите! — крикнул он. — Я задержу!

— Чума! — заорал Шмель.

Но было поздно. Химик вывернулся, выстрелил в упор. Чума упал.

Сергей рванул к Химику, но тот исчез в дыму и мечущихся тенях. Рядом взорвалась какая-то ёмкость, залив всё светящейся жидкостью.

— Уходим! — закричала Рысь. — Сейчас всё рванёт!

Они побежали. Позади взвыли мутанты, загрохотали взрывы. Сергей тащил за собой Шмеля, который получил пулю в ногу. Рысь прикрывала, стреляя на бегу.

Они вырвались в коридор, пробежали его, влетели в какой-то цех. И только там, за грудой ржавых труб, упали без сил.

— Чума... — выдохнул Шмель, сжимая зубы от боли. — Суки... он же пацан совсем.

— Он спас нас, — сказала Рысь. — Если бы не он...

— Химик ушёл, — перебил Сергей. — Мы его не взяли.

— Зато лабораторию разнесли, — возразила Рысь. — И мутантов положили кучу. Это победа. Маленькая, но победа.

— Маленькая, — горько усмехнулся Сергей. — Ценой жизни пацана.

Он посмотрел на свои руки — они дрожали. От адреналина, от усталости, от всего.

Шмель застонал, пытаясь перевязать ногу. Рысь помогла ему.
— Надо выбираться, — сказала она. — Сюда скоро набегут. Или мутанты, или Чистильщики. Идти можешь?

— Дойду, — сквозь зубы ответил Шмель.

Они поднялись и побрели в темноту. Без карты, без проводника, без надежды. Но живые.

Сергей шёл и думал о Чуме. О том, как тот, самый слабый, самый напуганный, нашёл в себе силы на последний шаг. И о Весне, которая там, в лесу, ждёт — или не ждёт, но надеется.

— Мы вернёмся, — сказал он вслух. — Мы обязательно вернёмся.

Рысь только кивнула. А Шмель выругался сквозь зубы и добавил:

— И Химика достанем. Чего бы это ни стоило.

Зона гудела вокруг, и где-то далеко слышались взрывы — лаборатория догорала. А впереди была только темнота и неизвестность. Но они шли.

Потому что только так, шаг за шагом, можно выжить в Зоне. И остаться человеком.


Красная гора.
--------------

Они шли уже третий час, петляя между развалин, уходя от погони, зарываясь в самые гиблые места. Шмель хромал, но держался — перевязанная нога кровоточила, но он стискивал зубы и не жаловался. Рысь вела, ориентируясь по каким-то только ей понятным приметам. Сергей замыкал, прикрывая спину.

— Долго ещё? — спросил Шмель, когда они остановились перевести дух.

— Не ной, — бросила Рысь, но без злости. — Прорвёмся.

— Оптимистка, — усмехнулся он, падая на груду битого кирпича. — Я, может, сейчас кровью истеку, а ты — прорвёмся.

— Перевяжу ещё, — сказала она, доставая аптечку. — Не скули.

Сергей отошёл в сторону, вглядываясь в темноту. Где-то позади, в той стороне, где осталась лаборатория, всё ещё полыхало зарево. Но ближе, совсем рядом, он уловил движение. Тени. Несколько. Идут быстро, уверенно, не скрываясь.

— Погоня, — сказал он тихо. — Человек пять. С собаками. Или с мутантами.

Рысь подняла голову, прислушалась. Лицо её стало жёстким.

— Сколько у нас времени?

— Десять минут. Может, меньше.

— Значит, так, — она быстро закончила перевязку, поднялась. — Уходим к Красной горе. Там есть позиции, можно закрепиться. Шмель, ты как?

— Дойду, — он встал, опираясь на автомат. — Если не прямо, так ползком.

— Пошли.

Они рванули дальше, но сил у Шмеля оставалось всё меньше. Он спотыкался, падал, поднимался и снова падал. Сергей подхватил его под руку, почти потащил.

— Бросай, майор, — выдохнул Шмель. — Я тормоз. Спасай себя.

— Заткнись, — оборвал Сергей. — Вместе пришли — вместе выйдем.

— Романтик, — хмыкнул Шмель. — В Зоне романтики долго не живут.

— А циники? — спросила Рысь на бегу.

— Циники живут, но скучно, — усмехнулся он, и тут же застонал от боли.

Красная гора возникла перед ними внезапно — огромный скальный выступ, красноватый в свете далёкого зарева, изрезанный трещинами и пещерами. Рысь рванула вверх по осыпи, показывая путь. Сергей тащил Шмеля, уже не чувствуя рук.

— Сюда! — крикнула она, указывая на узкую расщелину.

Они втиснулись внутрь, проползли несколько метров и вывалились в небольшой грот, открытый с одной стороны — природный балкон над обрывом. Внизу, метрах в ста, чернело ущелье, а за ним — бескрайняя Зона.

— Отлично, — выдохнула Рысь, выставляя винтовку. — Здесь мы их встретим.

Шмель рухнул у стены, тяжело дыша. Сергей лёг рядом с Рысью, выглянул наружу.

Внизу уже мелькали огни фонарей. Чистильщики шли быстро, уверенно, вели их мутанты — несколько тварей, похожих на собак, но крупнее, с горящими глазами.

— Сколько их? — спросил Сергей.

— Шестеро, — ответила Рысь, всматриваясь в прицел. — И трое мутантов. Маловато для самоубийства.

— Они не знают, что мы здесь.

— Узнают. Собаки уже взяли след.

Она выстрелила. Одна из тварей взвизгнула и покатилась по склону. Чистильщики заорали, засуетились, открыли беспорядочный огонь.

— Есть контакт, — усмехнулась Рысь, перезаряжая.

Бой был коротким и яростным. Рысь работала снайперски — сняла ещё двоих и одного мутанта. Сергей бил из автомата, не давая поднять головы. Шмель, скрипя зубами, тоже стрелял, поддерживая, как мог.

Но Чистильщики были опытными. Они рассредоточились, зашли с флангов, и вскоре пули засвистели уже внутри грота, высекая искры из камня.

— Уходим! — крикнул Сергей. — Нас тут перещёлкают!

— Куда? — рявкнула Рысь, меняя позицию. — Только вниз!

— Вниз, так вниз.

Он подхватил Шмеля, который уже почти терял сознание, и рванул к выходу. Рысь прикрывала, стреляя на бегу. Они вывалились из расщелины и покатились по осыпи вниз, к ущелью.


Чертово ущелье.
-----------------


Шмель вскрикнул — пуля достала его, теперь уже в спину. Он замер, раскинув руки.

— Шмель! — заорал Сергей.

— Идите... — прохрипел тот. — Я всё... прикройте...

Он рванул чеку гранаты и с усилием метнул её в сторону преследователей. Взрыв, крики, ещё один взрыв — это рванул его автомат.

Сергей хотел рвануть назад, но Рысь схватила его за руку:

— Бежим! Он погиб не для того, чтобы мы тоже легли!

Она потащила его вниз, в темноту ущелья.

Они бежали, падали, поднимались и снова бежали. Вокруг выли мутанты, свистели пули, и вся Зона, казалось, обрушилась на них. А потом внезапно всё стихло.

Они остановились, тяжело дыша, прижимаясь к холодному камню. Вокруг была тишина — мёртвая, ватная, давящая.

— Где мы? — спросил Сергей.

— Не знаю, — призналась Рысь. — Ущелье какое-то. Вон, смотри.

Она указала вперёд. Там, метрах в десяти, земля обрывалась. Абсолютная чернота, из которой не доносилось ни звука.

— Бездна, — сказала Рысь. — Настоящая. Я слышала о таких местах. Здесь Зона уходит вниз, глубоко, может, до самого ядра. Туда лучше не соваться.

— А назад?

— Назад — Чистильщики. Если они ещё живы.

Сергей посмотрел назад. Там, на склоне Красной горы, всё ещё мелькали огни. Погоня не отстала. Она ждала, собиралась с силами.

Он сел на камень, достал папиросу. Руки дрожали. Рысь села рядом, тоже закурила.

— Ну вот, майор, — сказала она тихо. — Доигрались. Красивый финал, да? У чёртовой бездны, вдвоём, без патронов, без надежды.

— У тебя сколько осталось? — спросил Сергей.

— Два магазина к автомату. И три патрона к винтовке.

— У меня — один рожок. И граната.

— Богато, — усмехнулась она. — Можно устроить последний бой. Как в кино.

— Не люблю кино, — ответил Сергей. — Там всегда герои умирают красиво. А здесь... просто грязь и боль.

— И сарказм, — добавила Рысь. — Много сарказма. Знаешь, майор, я ведь тоже не просто так в Зону пришла. У меня там, за периметром, муж остался. И дочка. Я думала, хабар добуду, продам, вернусь — и заживём. А сама уже три года здесь. Им письма пишу, будто всё хорошо. А сама по ночам в подушку вою.

Сергей молчал. Что тут скажешь? У каждого своя Зона.

— А ты? — спросила она. — Почему ты здесь? Не ври только.

— Правду хочешь? — он посмотрел на неё. — Я на гражданке понял, что я уже не человек. Я там, в Афгане, остался. А здесь... здесь я хотя бы знаю, что я есть. Живой. Даже когда умираю.

— Поэт, — усмехнулась Рысь. — Майор-поэт. Ладно, давай так: если выберемся — я тебя с дочкой познакомлю. Она у меня красивая, умная, на мать похожа.

— А если нет?

— Тогда встретимся там, — она кивнула в темноту бездны. — Может, там тоже есть Зона. Только без мутантов.

Они замолчали. Сзади послышался шорох — Чистильщики спускались в ущелье. Время вышло.

Сергей встал, проверил автомат. Рысь поднялась, вскинула винтовку.

— Ну что, майор, — сказала она. — Сыграем на прощание?

— Сыграем, — кивнул он.
вдруг из темноты, с той стороны, где была бездна, раздался голос. Тихий, знакомый, невероятный:

— Ну, майор, опять ты влип. Без меня, значит, решил геройствовать?

Сергей обернулся. Из темноты выступила фигура. Невысокая, гибкая, с автоматом наперевес. Весна.

— Весна?! — выдохнул он.

— А кто же ещё? — усмехнулась она, подходя ближе. — Я же сказала: проверю. Ну, здравствуй, Сергей. Скучал?

Рысь смотрела на неё, разинув рот.

— Это кто? — спросила она.

— Это... — Сергей не знал, что ответить. — Это Весна. Мой... проводник. Ангел-хранитель. Чёрт знает кто.

— Ладно, разговоры потом, — оборвала Весна, оглядывая позицию. — Сзади Чистильщики, спереди бездна. Весело живёте. Есть план?

— Умирать красиво, — сказала Рысь.

— Отстойный план, — поморщилась Весна. — У меня лучше. Вон там, — она махнула рукой в сторону обрыва, — есть тропа. Вдоль бездны. Метров двести, потом уходит вверх. Я по ней сюда спустилась. Если успеем — уйдём. Если нет — ну, тогда точно в бездну.

Сергей посмотрел на неё, на Рысь, на темноту, где уже слышались голоса Чистильщиков.

— Рискнём, — сказал он.

— А то, — усмехнулась Весна. — Давно не рисковала. Пошли, герои. И не смотреть вниз. Там Зона снизу, она тоже смотрит. И она голодная.

Они двинулись вдоль обрыва. Тропа была узкой, скользкой, едва заметной. Под ногами осыпались камни, уходя в бесконечную черноту. Сзади загремели выстрелы — Чистильщики заметили их и открыли огонь. Пули цокали по камням, высекая искры, и одна из них, совсем рядом, обожгла плечо Сергея.

— Быстрее! — крикнула Весна.

Они побежали, уже не разбирая дороги, рискуя сорваться каждую секунду. Впереди показался подъём — крутая осыпь, уходящая вверх, в спасительную темноту.

— Туда! — указала Весна.

Первой полезла Рысь, за ней Сергей, замыкала Весна, отстреливаясь на ходу. Пули свистели вокруг, выбивая крошку из камней, но они лезли, вцепившись в скалу зубами, пальцами, всем телом.

И вдруг Рысь вскрикнула — её нога соскользнула, и она повисла над пропастью, удерживаясь только одной рукой.

— Держись! — заорал Сергей, хватая её за запястье.

— Пусти! — крикнула она. — Я тяну вниз!

- Не пущу! — прохрипел Сергей, чувствуя, как сам сползает к краю, как камни сыплются из-под ног в эту жадную темноту. — Не пущу! У нас один билет в пустоту! Один на троих, поняла?! Или вместе выберемся, или вместе туда!

Рысь замерла, глядя на него снизу, и в глазах её мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли отчаяние, то ли благодарность.

— Дурак ты, майор, — выдохнула она. — Наивный дурак.

— Сам знаю, — прохрипел он, подтягивая её. — Весна! Помогай!


Он тянул, чувствуя, как сам сползает к обрыву. Весна бросила стрельбу, ухватилась за его ремень, помогая.

— Вместе, — прошипела она. — Р-раз!

Рысь взлетела на уступ, и все трое рухнули на камни, тяжело дыша, прижимаясь к спасительной земле.

Снизу, из темноты, всё ещё долетали выстрелы, но уже слабее, дальше. Чистильщики не решились лезть по тропе вслед.

— Отстали, — выдохнула Весна. — Побоялись. Зона их не пустила. Или бездна.

Рысь лежала, глядя в небо, и вдруг засмеялась. Тихо, нервно, истерично.

— Живы... — бормотала она. — Живы, ёлки-палки...

Сергей посмотрел на Весну. Та сидела, привалившись к камню, и улыбалась — устало, но довольно.
Рысь села, прижимая руки к груди, и вдруг засмеялась — тихо, нервно, с надрывом.

— Один билет в пустоту, — повторила она. — Красиво сказал, майор. Романтик. Я думала, такие уже вымерли.

— Вымирают, — ответил Сергей, закуривая дрожащими руками. — Но медленно.

Весна посмотрела на него, на Рысь, на бездну внизу, и покачала головой.

— Ладно, герои. Подъём. До рассвета надо уйти как можно дальше. Чистильщики не отстанут. Химик теперь знает, что мы здесь. И он не простит.

— А ты? — спросила Рысь, глядя на Весну. — Ты почему вернулась?

Весна усмехнулась — своей обычной, колючей усмешкой.

— Сказала же: проверить. Должен же кто-то приглядывать за этим самоубийцей.

— Ну что, майор, — сказала она. — Долг за тобой. Два раза спасла. Будешь должен.

— Всё, что скажешь, — ответил он.

— Тогда пошли отсюда, — она поднялась, протянула руку. — До рассвета надо уйти подальше. А там видно будет.

Они поднялись и пошли в темноту, втроём. А за спиной осталась бездна — чёрная, молчаливая, равнодушная. Но они её перехитрили. Хотя бы в этот раз.

Они шли всю ночь, петляя между скалами, уходя всё дальше вглубь Зоны. Чёртов уступ — так называла это место Весна — тянулся узким каменным языком над пропастью, с двух сторон обрываясь в бездну. Только вперёд, только по лезвию. Назад пути не было — там, за перевалом, уже слышались голоса погони. Чистильщики не отставали. Химик бросил все силы, чтобы достать беглецов.

— Здесь и встретим, — сказала Весна, когда они вышли на широкую площадку перед самым узким местом уступа. — Дальше бежать некуда. Только драться.

Рысь опустилась на камень, проверила винтовку. Патронов оставалось — по пальцам пересчитать. У Сергея — полрожка и граната. У Весны — два магазина и нож.

— Богато, — усмехнулась она. — На полчаса боя.

— Хватит, — ответил Сергей, оглядывая позиции. — Вон там, за валунами, укрытие. Рысь, ты сверху, с винтовкой. Весна — справа, я слева. Подпускаем ближе и работаем.

— Командир, — кивнула Рысь и полезла наверх.

Весна посмотрела на Сергея, закурила последнюю папиросу.

— Слушай, майор. Если что — я прикрою. Ты уходи.

— Куда? — он махнул рукой в сторону обрыва. — В бездну?

— Лучше в бездну, чем к Химику в лапы, — ответила она серьёзно. — Ты видел, что он делает с людьми. Я не хочу так.

— Не каркай, — оборвал Сергей. — Отобьёмся.

Весна только усмехнулась и затянулась.

Первые тени показались через полчаса. Они выползали из-за камней, как змеи — бесшумно, хищно, уверенно. За ними — мутанты, несколько тварей, которых Химик, видимо, вёл на поводке, как собак. А сзади — сам Химик. Сергей узнал его по высокому росту, по грязному, изорванному белому халату поверх брони, по горящим безумием глазам.

— Попались, голубчики, — донёсся его голос, усиленный каким-то динамиком. — Сдавайтесь — обещаю быструю смерть. Без экспериментов. Честное слово учёного.

— Иди ты, — прошептала Рысь, целясь в Химика.

Выстрел грянул неожиданно.Пуля срикошетила от бронеэлемента Химика. Второй выстрел    и один из мутантов взвизгнул,  покатился по камням. Чистильщики заорали, открыли беспорядочный огонь. Бой начался.

Сергей бил короткими очередями, целясь в тех, кто лез напролом. Весна работала из-за камня, меняя позиции после каждого выстрела. Рысь сверху снимала мутантов одного за другим. Но Чистильщиков было слишком много. Они лезли, не считая потерь, подгоняемые безумным Химиком.

— Патроны! — крикнула Рысь после очередной очереди.

— У меня тоже на исходе, — отозвался Сергей.

Весна молча перезарядила последний магазин.

- Рукопашка. Оружие брать у врага. Держаться вместе. Один прикрывает.
Он кинул в гущу врагов гранату и примкнул штык-нож к АКМ.
 Держитесь! — крикнула она и вдруг рванула вперёд, в самую гущу врагов.

— Весна! — заорал Сергей.

Она бежала, стреляя на ходу, уходя от пуль, танцуя между камнями, как безумная. Чистильщики опешили от такой наглости, и этого мгновения хватило, чтобы она врезалась в их строй, работая ножом и прикладом.

— Сумасшедшая! — выдохнула Рысь и открыла огонь, прикрывая её.

Сергей рванул следом. Он уже не думал, не рассчитывал — просто бежал, стрелял, бил прикладом, кусал, царапался, делал всё, чтобы выжить и чтобы спасти её.

В какой-то момент они встретились в центре схватки — Сергей, Весна, и между ними Химик. Тот стоял, раскинув руки, и хохотал.

— Красиво! — кричал он. — Как в кино!  Я давно хотел такого боя. Два героя против целой армии! Но он не договорил... Послышался рокот винтов и в небе показался хищный силуэт вертолета военных. Этого ни кто не ожидал.Химик замер глядя в небо.
Весна, выбежала на открытое место уступа, и замахала руками, задрав голову к небу. Её светлые волосы развевались на ветру,в предзакатных лучах солнца,  куртка распахнулась, и она была похожа на безумную птицу, которая решила взлететь.  Внизу, под ней, разверзлась бездна, а сзади опять гремел бой, но она не слышала ничего, кроме нарастающего гула винтов. Она смотрела в небо и видела в нём единственный шанс на жизнь.
Она махала. Махала отчаянно, исступлённо, всем телом, каждой клеточкой, вкладывая в этот жест всю надежду, какая только осталась в её израненной душе.
Заходящее солнце било прямо в глаза, но она не щурилась. Она хотела, чтобы её увидели. Чтобы заметили эту маленькую фигурку на фоне огромной скалы, эту точку, в которой билось живое человеческое сердце.
— Воздушный патруль, — прошептал Сергей. — Ну молодцы...
- Наши!-Закричала Рысь.

За пять минут до того, как небо раскололось.

Капитан Разинский вёл вертушку на высоте триста, огибая скальные выступы Чёртовой гряды. Облёт квадрата 7–12 был чистой формальностью — третий раз за неделю, ничего нового. Зона внизу дымилась аномалиями, мутанты прятались по норам, сталкеры, если и были, затаились так, что их не засечь даже тепловизором.

— Скучно, командир, — зевнул бортрадист Костя, поправляя наушники. — Хоть бы один Чистильщик под пулемёт попался.

— Не каркай, — бросил Разинский, вглядываясь в приборы. — Накаркаешь — придётся отрабатывать.

И в этот момент сзади, из грузового отсека, заорал бортстрелок Лёха:

— Командир! Глянь! Там, на уступе!

Разинский повернул голову и увидел. Внизу, на самом краю Чёртова уступа, над обрывом, стояла фигурка. Маленькая, почти незаметная среди камней, но отчаянно машущая руками. Человек. Живой.

— Снижаюсь, — скомандовал Разинский, закладывая вираж.

— Командир, — подал голос Костя, — у нас приказ: наблюдение, не вмешиваться.

— Я знаю, что у нас приказ, — огрызнулся Разинский, вглядываясь в фигурку.
В свете предзакатного солнца, среди камней и дыма, стояла женщина. Светлые волосы развевались на ветру, куртка распахнута, в руке автомат. Она махала, прыгала, показывала вниз, туда, где на склоне кипел бой.

— Господи, — выдохнул Разинский. — Это же она.

— Кто? — не понял Костя.

— Весна, — сказал Разинский тихо. — Наша! Военный сталкер!. Я её в прошлом году снимал с вышки, когда она от мутантов уходила. Живучая, как кошка. И красивая, чёрт...
— Командир, — Костя заёрзал, — у нас приказ не вмешиваться. На базе засекут, если откроем огонь. Трибунал же...

— Заткнись, — оборвал Разинский. И заорал в динамик: — Лёха! Пулемёт к бою!

— Есть! — донеслось из отсека.

— Командир, — Костя побледнел, — мы же...

— Я сказал — заткнись! — рявкнул Разинский, закладывая вираж и заходя на боевой курс. — Если мы сейчас уйдём, их там положат всех. А я эту бабу знаю. Она служит у нас!. И она машет. Она нуждается  в нашей помощи.

Внизу, на уступе, Весна продолжала прыгать и махать. Она видела, как вертолёт разворачивается, как качнул крыльями, заходит на вираж, и в глазах её была такая надежда, что у Разинского защемило сердце.
 Весна видела, как открылась боковая дверь, как высунулся шестиствольный  Миниган. Она видела блики на стекле кабины, угадывала за ними лицо пилота — человека, который принял решение. Который, вопреки приказам, вопреки инструкциям, вопреки здравому смыслу, шёл им на помощь.

— Спасибо, — прошептала она одними губами. — Спасибо, брат...

— Держись, красавица, — прошептал он. — Сейчас мы им покажем...
И нажал на гашетку.

Пулемёт ударил длинной очередью, выплёвывая свинец по склону, где засели Чистильщики. Разинский вёл вертушку на бреющем, почти цепляя лопастями скалы, и орал в эфир:

— База, я — Борт 431! Веду огонь по позициям противника в квадрате 7–12! Там наши! Повторяю, там наши! Военный сталкер Весна! Доложите полковнику Ковальскому.

— Борт 431, — захрипела рация голосом дежурного, — прекратить огонь! Немедленно прекратить! У вас приказ!

— Пошёл ты со своим приказом! — заорал Разинский, закладывая новый вираж. — Там люди! Я их вижу!

— Борт 431, вы нарушаете! Вам грозит трибунал!

— Трибунал так трибунал, — усмехнулся Разинский, снова нажимая на гашетку. — Лёха, не отставай!

Лёха из бортового лупил длинными, срезая Чистильщиков, как кегли. Внизу творился ад — люди прыгали, падали, прятались, а сверху лился свинец.

— Командир, — крикнул Костя, — справа аномалия! Уходи!
- Прорвемся мужики- Разинский лег на вираж.Винтокрылая машина взревела двигателями вырываясь из аномалии и ложась на следущий заход.
Пулемётные очереди хлестнули по склону, выбивая фонтанчики земли и кроша камни. Весна смотрела на это и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на счастье. Они выберутся. Сейчас эта железная птица разгонит всех тварей, сядет где-нибудь на ровной площадке, и они улетят. Улетят отсюда, из этого ада, из этой боли, из этой смерти.
Она стояла на ветру, освещённая закатным солнцем, и улыбалась. Светлые волосы развевались за спиной, как знамя. Руки, только что призывно махавшие вертолёту, теперь бессильно опустились — она смотрела, как работает машина, и в глазах её стояли слёзы.

— Сейчас, — шептала она. — Сейчас, родные. Ещё немного.

Она не знала, что эти мгновения — последние в её жизни. Что через минуту вертолёт взорвётся, сожранный аномалией. Что нож Химика уже летит в её спину. Что закат, который она видит, станет для неё последним.

Она просто стояла на краю бездны, на ветру, под лучами уходящего солнца, и смотрела, как её спасают.
Но Химик не был бы Химиком, если бы не имел в запасе козыря.

Он выскочил из-за камня, вскинул руку, и Сергей увидел в его кулаке какой-то прибор — небольшой, с антенной, похожий на пульт управления.

— Что он... — начал Сергей, но договорить не успел.

Вертолёт вдруг дёрнулся, будто налетел на невидимую стену. Лопасти взвыли на предельной ноте, машину закрутило, повело в сторону. Пилот отчаянно пытался выровнять её, но было поздно.

— Аномалия! — заорала Рысь. — Там аномалия!

Сергей видел, как вертолёт влетает в зону, где воздух мерцает и переливается радужными разводами. «Жарка»? «Карусель»? Что-то страшное, что разрывает металл, как бумагу.

Вертолёт взорвался не сразу. Сначала он просто завис в воздухе, будто его схватила огромная невидимая рука. Потом лопасти отломились и разлетелись в стороны, как щепки. Фюзеляж переломился пополам, из него вырвался язык пламени — и только тогда грохнуло.

Взрыв был страшным. Огненный шар взметнулся в небо, осветив всё вокруг багровым светом. Обломки посыпались вниз, на склон, на позиции Чистильщиков, на камни, где стояла Весна.
Вертолёт догорал на склоне, развалившись на части. И среди этих частей, в кабине, обугленный, неузнаваемый, ещё сжимал штурвал тот, кто решил умереть, но забрать с собой врага.

Капитан Разинский сделал своё дело. Остальное было за теми, кто ещё держался на уступе.

— Нет! — закричал Сергей.

Весна обернулась на взрыв. На секунду её лицо осветилось отблеском пламени, и в этом свете оно было прекрасным — безумным, отчаянным, живым. Она смотрела в небо, туда, где только что был вертолёт, и губы её шевелились — то ли молитва, то ли проклятье.

И в это мгновение Химик метнул нож.

Сергей увидел, как финка с костяной ручкой сверкнула в воздухе, как она вонзилась Весне в спину, чуть ниже лопатки. Увидел, как Весна дёрнулась, выгнулась, как изо рта её вырвался не крик — хрип.

— Весна!!! — заорал он, срывая голос.

Она падала медленно, будто в замедленной съёмке. Падала, но не падала — разворачивалась. Разворачивалась к Химику, выхватывая из кобуры «Глок».
Последним движением уходящей жизни она нажала на спуск...Она стреляла уже лёжа на боку  Она нажимала на спуск и видела, как Химик дёргается, как пули рвут его лабораторный халат, как кровь брызжет из груди. Она разрядила всю обойму. До последнего патрона.

А потом замерла.

Сергей бежал к ней, не чувствуя ног. Пули свистели мимо, Чистильщики стреляли, но он ничего не замечал. Он видел только её — маленькую, хрупкую, в распахнутой куртке, с ножом в спине.

— Весна! — кричал он. — Весна, держись!

Он упал рядом с ней на колени, подхватил на руки, прижал к груди. Голова её запрокинулась, светлые волосы рассыпались по его рукаву. Глаза были открыты — те самые, прозрачные, с бесенятами.

— Серёжа... — прошептала она чуть слышно. — Дурак...

— Молчи! — заорал он. — Не смей! Слышишь? Не смей!

Рука её слабо коснулась его щеки. Холодные пальцы, уже безжизненные.

— Весна... просила проверить... — выдохнула она. — Я проверила... ты жив...

Улыбнулась. Той самой, колючей, саркастической улыбкой, от которой у Сергея всегда ёкало сердце.

И затихла.
— Весна... — прошептал Сергей. — Весна, не надо... пожалуйста... Ира...

Но она уже не слышала.

Рысь добила Химика. Она выскочила из-за укрытия, когда увидела, что Сергей подхватил Весну. Вскинула винтовку, поймала в прицел окровавленную фигуру главаря, который стоял на коленях, зажимая руками простреленную грудь.

— Это тебе за всё, сука, — сказала она тихо и нажала на спуск.

Пуля вошла точно между глаз. Химик опрокинулся на спину, дрыгнул ногой и замер.

Рысь опустила винтовку и посмотрела на Сергея. Тот сидел на камнях, прижимая к себе тело Весны, и раскачивался из стороны в сторону. Губы его шевелились, но слов не было слышно.

Вокруг стихала стрельба. Чистильщики, оставшись без командира, отступали, уползали, прятались. Те, кто ещё мог бежать, бежали вниз, в ущелье. Остальные остались лежать на склоне.

— Сергей... — тихо позвала Рысь, подходя ближе.

Он не ответил.

Она опустилась рядом, положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз — Рысь никогда не видела, чтобы мужики так плакали.

— Она... — начал он и осекся.

— Я знаю, — сказала Рысь. — Я знаю.
Но здесь, на уступе, было тихо. Только ветер свистел в камнях, да где-то далеко гудела Зона.

Сергей долго сидел, глядя в лицо Весны. Потом осторожно, бережно, как спящего ребёнка, положил её на камни. Встал на колени, закрыл ей глаза.

— Прощай, — сказал он тихо. — Спасибо за всё.

Рысь отвернулась, чтобы не видеть. Она смотрела на догорающие обломки вертолёта, на чёрный дым, поднимающийся к небу, и думала о том, как хрупка жизнь. Как легко она обрывается. И как трудно потом с этим жить.

— Надо уходить, — сказала она наконец. — Скоро сюда набегут мародёры. Или мутанты.

Сергей кивнул, но не двинулся с места. Он сидел, глядя на Весну, и, кажется, ничего не видел.

— Сергей, — позвала Рысь жёстче. — Вставай. Она не хотела бы, чтобы ты тут сдох.

Он поднял на неё глаза. В них была такая боль, что Рысь поёжилась.

— Ты права, — сказал он глухо. — Ты права.

Он встал, подошёл к краю уступа, посмотрел вниз, в бездну. Постоял, потом вернулся, наклонился, снял с шеи Весны жетон — маленькую сталкерскую бирку с гравировкой «Весна». Спрятал в нагрудный карман.

— Я тебя найду, — сказал он тихо. — Где бы ты ни была.

Рысь молча ждала.

Они похоронили Весну там же, на уступе. Сложили камни, воткнули в землю её автомат, прикрепили к нему жетон. Сергей положил на камни зажжённую папиросу — последнюю, что у него была.

— Спи спокойно, — сказал он. — Ты своё отвоевала.

И они ушли. Вниз, в темноту, туда, где ещё гремели выстрелы и где их ждала новая битва.

А наверху, на Чёртовом уступе, осталась только она. Весна. И ветер, который  уносил пепел от папиросы в бездну.

Зона вздохнула и замерла.

Прощаясь.


Те,  кто остался.
------------------


Товарищ полковник, связь с бортом 431 потеряна! — голос дежурного диспетчера дрогнул, пробиваясь сквозь треск рации в кабинете Ковальского.

Полковник резко обернулся от окна, где минуту назад рассматривал серое небо.

— Что значит — потеряна? Докладывай по форме!

— Борт 431, капитан Разинский, совершал плановый облёт квадрата 7–12. Пять минут назад вышел на связь с докладом: обнаружено боестолкновение на Чёртовом уступе, группа неизвестных ведёт бой с превосходящими силами противника. Запросил разрешение на вмешательство. Я передал приказ возвращаться на базу, согласно инструкции...

— И? — Ковальский шагнул к пульту, сжимая кулаки.

— Он отказался выполнить приказ, товарищ полковник. Сказал, что там свои. Что узнал сталкершу по имени Весна. Сказал... — диспетчер запнулся.

— Что сказал?!

— Сказал: «Передайте полковнику, что я забираю этот бой на себя. Там люди». После этого открыл огонь по позициям противника. А через минуту... через минуту связь прервалась. Последнее, что я слышал — крик: «Аномалия!» И взрыв.

Ковальский замер. На лице его не дрогнул ни один мускул, только желваки заходили под кожей.

— Координаты?

— Зафиксированы, товарищ полковник. Квадрат 7–12, отметка выс. 174,3. Чёртов уступ.

— Поднять вторую вертушку. Немедленно. Группу эвакуации, медиков, боевое прикрытие. Всё, что есть!

— Товарищ полковник, там аномалии... Приказом запрещено...

— Мне насрать на приказы! — рявкнул Ковальский так, что диспетчер вжал голову в плечи. — Там мои люди! Разинский пошёл туда не ради отчётов! Поднимай вертушку, я сказал! Я сам лечу!

Диспетчер заметался, хватая трубки, отдавая команды. Ковальский уже натягивал куртку, когда в кабинет влетел запыхавшийся прапорщик Михалыч.

— Товарищ полковник, я с вами!

— Сиди здесь, — бросил Ковальский. — Если кто из комендатуры сунется — пошли их в задницу. Если майор Сергей выйдет на связь — держи меня в курсе. И молись, Михалыч, чтобы мы успели.

Он выбежал из кабинета, и через минуту на аэродроме взревели двигатели второй вертушки.

В воздухе, через двадцать минут.

Ковальский сидел в грузовом отсеке, вцепившись в ремень, и смотрел в открытый люк. Внизу проплывали скалы, леса, развалины. Где-то там, впереди, должен быть Чёртов уступ.

— Товарищ полковник, — доложил пилот, — входим в зону. На радаре множественные очаги тепла. Похоже на недавний бой.

— Вижу, — Ковальский вглядывался в горизонт. — Там, справа... что это?

На склоне, среди камней, догорали обломки вертолёта. Чёрный дым поднимался к небу, и в этом дыму угадывалось нечто страшное — гибель тех, кто решил помочь.

— Садись, — приказал Ковальский. — Садись, где сможешь. Мы должны найти выживших.

— Товарищ полковник, там аномалии...

— Садись, я сказал!

Вертолёт пошёл на снижение, огибая скальные выступы. Винты взбили пыль, камни, пепел. Машина тяжело опустилась на относительно ровную площадку метрах в пятидесяти от края уступа.

Ковальский выпрыгнул, не дожидаясь полной остановки винтов, пригибаясь под лопастями, побежал к уступу.

То, что он увидел, заставило его сердце сжаться.

Уступ был пуст.

Ветер гулял по камням, шевелил клочья дыма от догорающих где-то внизу обломков. Вокруг — ни души. Ни Сергея, ни Рыси, никого из тех, кто мог бы выжить в этом аду.

Ковальский медленно пошёл вперёд, перешагивая через гильзы, через пятна крови на камнях, через обрывки снаряжения. Винтовки, автоматы, разгрузки — всё валялось в беспорядке, будто после урагана.

И вдруг он остановился.

На самом краю уступа, над обрывом, стояла она. Могила.

Небольшой холмик из камней, сложенных руками, бережно, почти любовно. Сверху — автомат Калашникова, воткнутый прикладом в землю, и на нём, на цепочке, болтался сталкерский жетон.

Ковальский подошёл ближе. Наклонился, взял жетон в руки, поднёс к глазам.

«Весна».

Он стоял над могилой и молчал. Ветер трепал его седые волосы, бросал в лицо пыль и пепел, но он не замечал. Он смотрел на этот холмик и видел перед собой её — ту, которую никогда не знал лично, но о которой столько слышал. Ту, которая ушла в Зону первой и позвала за собой Сергея. Ту, которая сгорела здесь, на этом камне, спасая других.

— Прости, — сказал он тихо. — Не успели.

Он постоял ещё минуту, потом аккуратно повесил жетон обратно на автомат. Обошёл могилу кругом, ища глазами хоть какой-то след — Сергея, Рыси, выживших. Но следов не было. Только камни, кровь и гильзы.

— Товарищ полковник! — донеслось сзади. — Здесь тропа! Уходит вниз, в ущелье! Следы!

Ковальский обернулся. Один из бойцов показывал на узкую расщелину, уходящую в темноту.

— Двое? — спросил Ковальский.

— Похоже. Двое. Идут вниз.

Ковальский посмотрел на тропу, потом снова на могилу. Сергей жив. Рысь жива. Они ушли. Туда, в глубину Зоны. Зачем? Почему не остались? Почему не дождались помощи?

— Товарищ полковник, идём по следу? — спросил боец.

Ковальский покачал головой.

— Не успеем. Скоро стемнеет, аномалии активизируются. Да и ушли они далеко. — Он вздохнул, достал папиросу, прикурил, глядя в темноту ущелья. — Если он жив, если он хотел уйти — он ушёл. А если не хотел, чтобы его нашли — мы не найдём. Не в Зоне.

Он затянулся, выпустил дым в сторону обрыва.

— Но я знаю, что он жив. — Он повернулся к бойцам. — Обыскать всё. Собрать документы погибших, оружие, жетоны. И — домой.

— А могила? — спросил кто-то.

Ковальский посмотрел на холмик из камней, на автомат с жетоном,на туъ что осталась здесь навсегда.

— Пусть остаётся, — сказал он. — Она это место заслужила.Здесь позже поставить гранитный камень и выбить имена погибших военнослужащих и сталкером нам помогавших. Первой оставить в Списке Весну. Военного сталкера.

Ковальский уже развернулся, чтобы идти к вертолёту, когда взгляд его зацепился за что-то блестящее на камнях у самого холмика. Он замер, всмотрелся. Металл. Небольшой предмет, лежащий отдельно, будто нарочно оставленный не на могиле, а рядом с ней.

Он подошёл ближе, присел на корточки.

На плоском камне лежал армейский жетон — старый, ещё советский, с выбитым номером. Ковальский узнал его. Такой же был у Сергея на шее, когда тот сидел в каптёрке и ждал решения своей участи. Жетон был аккуратно снят и положен здесь, придавленный пробитой пулей зажигалкой.

А под зажигалкой — листок. Мятый, прожжённый по краям, испачканный бурым. Кровью.

Ковальский взял его дрогнувшими пальцами, развернул. Корявые, торопливые строки, написанные химическим карандашом — видно, на колене, под пулями, в последние минуты перед уходом:

«Товарищ полковник.

Свою работу я привык доделывать до конца. Я иду на Комбинат. Там остался кейс Химика — документы, исследования, всё, за чем вы меня посылали. Я возьму его. И я отомщу за Весну. Чего бы мне это ни стоило.

Прощайте. Хороший вы мужик. Я бы пошёл с вами в разведку. Но, видно, не судьба.

Сергей».

Ковальский перечитал записку дважды. Потом ещё раз. Буквы расплывались перед глазами — то ли от ветра, то ли от того, что внутри, под бронежилетом многолетней выдержки, что-то предательски защипало.

— Дурак, — прошептал он одними губами. — Какой же ты дурак, майор.

Он посмотрел на жетон, на зажигалку, на могилу Весны. Потом туда, где за скалами уходила в бесконечность Зона. Туда, где сейчас, один, без связи, без поддержки, шёл человек, который решил закончить дело любой ценой.

— Ты бы пошёл со мной в разведку, — повторил Ковальский его слова. — А я бы с тобой пошёл. Даже не сомневайся.

Он аккуратно сложил записку, спрятал в нагрудный карман, рядом с сердцем. Жетон и зажигалку взял в руку, взвесил. Потом положил обратно на камень, рядом с могилой.

— Пусть здесь лежат, — сказал он. — Вернёшься — заберёшь.

Он встал, поправил куртку, застегнул воротник. Посмотрел на небо — серое, тяжёлое, готовое разразиться дождём или новым выбросом.

— Взлетаем, — бросил он подошедшему бойцу. — Возвращаемся на базу.

— А майор? — спросил тот. — Не будем искать?

Ковальский покачал головой.

— Он сам сказал: доделает работу до конца. Значит, будет так. Не нам ему мешать.

Он шагнул к вертолёту, но на полпути остановился, обернулся. Посмотрел на могилу Весны, на жетон, оставленный на камне, на тропу, уходящую в темноту ущелья.

— Возвращайся, майор, — сказал он громко, будто надеялся, что его услышат за километры. — Слышишь? Возвращайся. Мы тебя подождём.

Винты вертолёта закрутились быстрее, машина оторвалась от камней и ушла в небо, оставляя за спиной Чёртов уступ, одинокую могилу и двоих, которые шли в самое сердце Зоны, чтобы закончить войну.

А внизу, в темноте, Рысь и Сергей продолжали идти. Но не одинокие. Потому что с ним была память. И месть. И надежда, что когда-нибудь они вернутся к тем, кто их ждёт.


Два месяца спустя.
------------------------


Полковник Ковальский сидел в своём кабинете, как всегда, у окна, и смотрел на серое, тяжёлое небо. Зона дышала за периметром, выла сиренами, плевалась аномалиями, но здесь, в штабе, было тихо. Слишком тихо. Особенно по вечерам, когда мысли лезут в голову, как тараканы.

На столе перед ним лежала раскрытая папка. Личное дело майора Сергея Викторовича. Он перечитывал его в сотый раз, вглядывался в фотографию, искал ответ на вопрос, который мучил его все эти недели: жив ли?

Срок, который дал подполковник Бурко, истёк ещё две недели назад. Ковальский тянул, как мог. Кормил комендатуру отписками, ссылался на нестабильную связь, на аномалии, на выбросы. Бурко звонил каждый день, сначала с претензиями, потом с угрозами, потом — с ледяным молчанием.
В дверь постучали. Коротко, резко, не по-уставному.

— Войдите.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла она. Ковальский не сразу узнал — слишком изменилась. Рысь стояла перед ним — худая, обожжённая, с седыми прядями в коротких волосах, которых месяц назад не было. Форма висела на ней мешком, лицо осунулось, скулы заострились, но глаза... глаза горели тем особенным огнём, который бывает только у тех, кто заглянул в бездну и вернулся. В руке она сжимала ручку кейса.

— Товарищ полковник, — голос её сел, звучал хрипло, будто она неделю не пила воды. — Разрешите доложить?

Ковальский вскочил, едва не опрокинув стул.

— Жива! — выдохнул он и тут же взял себя в руки. — Садись. Докладывай.

Рысь шагнула к столу, но не села. Остановилась, глядя на него в упор.

— Я одна, товарищ полковник. Весна погибла. Шмель и Чума — тоже. Дед погиб в бункере.

Ковальский сжал зубы. Он ждал этого, но всё равно удар пришёлся под дых.

— А майор? — спросил он тихо. — Сергей?
Рысь молчала долго. Так долго, что Ковальский успел похолодеть.

— Он выполнил долг офицера. Здесь все.-она поставила кейс на стол.

— Где он?! — Ковальский подался вперёд.

— Не знаю.
 Как это — не знаешь?!

Рысь опустилась на стул — видно было, что силы оставляют её. Положила на стол автомат Сергея — Ковальский узнал его по царапине на прикладе. Рядом — его жетон.

— Мы расстались у Большого разлома, — начала она тихо. — После того как Весну похоронили. Он сказал, что у него есть ещё одно дело. Личное.

— Какое дело, мать твою?! — не выдержал Ковальский. — Он должен был вернуться! У него две недели было! А уже месяц прошёл!

Рысь подняла на него глаза — и он осекся. В них была такая тоска, такая глубина, что кричать расхотелось.

— Он сказал: «Весна просила проверить». И улыбнулся. И ушёл.

Ковальский откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Весна. Опять Весна. Даже мёртвая она ведёт его за собой.

— Куда? — спросил он глухо. — Куда он пошёл?

— Не знаю, — повторила Рысь. — Сказал только: «Если вернусь — найду. Если нет — значит, так надо». И всё.

Она помолчала, потом достала из-за пазухи смятый, прожжённый в нескольких местах листок. Протянула Ковальскому.

— Это он просил передать. Если выживу.

Ковальский взял листок, развернул. Короткие, неровные строки, написанные карандашом — видно, на коленке, при свете костра:

«Товарищ полковник. Если вы это читаете — значит, Рысь добралась. Я выполнил ваш приказ. Образцы и документы Химика в кейсе. Не ищите меня. Я сам найду дорогу, если получится. Если нет — значит, не судьба. Спасибо за всё. За шанс. За то, что поверили. Берегите Рысь. Она — настоящая. И простите, что не вернулся в срок. Сергей».

Ковальский перечитал три раза. Потом сложил листок, убрал в нагрудный карман.

— Дурак, — сказал он тихо. — Наивный дурак.

Он посмотрел на Рысь. Та сидела, сжавшись в комок, и по щекам её текли слёзы. Молча, без всхлипов, без истерики. Просто текли, и всё.

— Иди, — сказал он мягко. — Отдохни. Приведи себя в порядок. Потом поговорим.
Ковальский долго сидел неподвижно. Потом встал, подошёл к сейфу, достал початую бутылку коньяка — подарок какого-то московского чина, всё руки не доходили открыть. Налил в стакан, выпил залпом, не чувствуя вкуса.

Зазвонил телефон. Ковальский посмотрел на определитель — комендатура. Усмехнулся криво, снял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ полковник, подполковник Бурко беспокоит. По поводу того майора...

— По поводу майора — отбой, — перебил Ковальский жёстко. — Дело закрыто. Гриф секретно. Завтра напишу представление к награде его и остальных участников операции.

— В смысле — закрыто? — голос Бурко взлетел на октаву. — У меня бумаги из прокуратуры на столе! Розыск! Бывшая жена заявление написала!

— А мне плевать, что у тебя на столе, — Ковальский говорил ровно, но в голосе звенел металл. — Майор выполняет спецзадание в интересах части. Документы придут из Москвы, если надо. А ты, подполковник, займись своими прямыми обязанностями. Комендатура для того, чтобы порядок охранять, а не чтобы офицерам палки в колёса ставить. Жене передай, что ее муж герой и будет представлен к государственной награде. От хороших жен не уходят.

— Но... товарищ полковник... — Бурко явно растерялся от такого напора.

— Всё сказал. Если будут вопросы — пусть твои начальники звонят моим начальникам. А ты со мной на эту тему больше не связывайся. Это понятно?

Пауза. В трубке тяжело дышали.

— Понятно, — выдавил Бурко наконец.

— Свободен.

Ковальский бросил трубку, налил ещё коньяка, выпил. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. За окном серел рассвет, Зона гудела где-то вдалеке, и в этом гуле ему послышался голос Сергея: «Я вернусь, товарищ полковник. Обязательно вернусь».

— Вернись, майор, — прошептал Ковальский. — Я в тебя верю.

Он достал из кармана записку Сергея, перечитал ещё раз. Спрятал обратно, ближе к сердцу. И долго стоял у окна, глядя на восток, откуда должен был прийти тот, кого он отпустил и кто обещал вернуться.

Зона молчала. Но в этом молчании была надежда.

Рысь сидела в каптёрке, пила чай, и смотрела в одну точку.



Эпилог. Память Зоны.
------------------------


Три месяца спустя.

Зона жила своей жизнью.

Она дышала выбросами, рождала аномалии, пожирала неосторожных и изредка отпускала тех, кто сумел с ней договориться. Чистильщики, лишившись главаря и большей части боевиков, распались на мелкие шайки и были постепенно зачищены военными или перебиты друг другом. Химик стал легендой — безумным гением, который хотел подчинить себе Зону и сгинул на Чёртовом уступе. Сталкеры слагали о нём страшные истории, передавая их шёпотом у костров, но имя его уже через месяц превратилось в пугало, для новичков.

Химкомбинат, где он ставил свои чудовищные эксперименты, был взят штурмом через две недели после гибели главаря. В подвалах нашли то, от чего у видавших виды бойцов седели виски на месте. Документы, которые  передал  Сергей, — кейс Химика — были  опечатаны  и переданы НИИ. Там оказалось достаточно, чтобы закрыть дело Чистильщиков навсегда. И достаточно, чтобы понять: майор Сергей, уходя в одиночку в самое сердце Зоны, спас не только своих, но и многих других, кто мог бы попасть под эксперименты безумного учёного.

Но самого Сергея среди живых не было. И среди мёртвых — тоже.

---

В/ч 4312, кабинет полковника Ковальского.

Полковник Ковальский получил очередное повышение и перевод. Бумаги уже лежали на столе, подписанные и завизированные. Но он не спешил собирать вещи.

Каждое утро он начинал с того, что подходил к окну, смотрел на серое небо Зоны и думал. Думал о том, кто остался там, за периметром. О человеке, который ушёл и не вернулся. О человеке, который обещал вернуться.

На столе перед ним лежали две вещи: армейский жетон, найденный на Чёртовом уступе рядом с могилой Весны, и прожжённая записка, испачканная кровью. Он перечитывал её сотни раз, знал наизусть, но всё равно иногда разворачивал и водил пальцем по корявым строкам:

«Товарищ полковник. Свою работу я привык доделывать до конца. Я иду на Комбинат за кейсом Химика. Я отомщу за Весну, чего бы это мне ни стоило. Прощайте. Хороший вы мужик. Я бы пошёл с вами в разведку».

— Я бы тоже с тобой пошёл, майор, — тихо сказал Ковальский, пряча записку обратно в нагрудный карман. — Даже не сомневайся.

В дверь постучали.

— Войдите.
На пороге стояла Рысь. Она изменилась — окрепла, лицо стало жёстче, в глазах появилась та спокойная решимость, которая бывает только у людей, заглянувших в бездну и вернувшихся. Форма сидела на ней ладно, но Ковальский знал, что она почти не носит её — всё время проводит в Зоне, на лёгких ходках, собирает данные, помогает новичкам.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться?

— Обращайся.

— Я ухожу. Надолго. Может, насовсем.

Ковальский поднял бровь.

— Куда?

— Искать его.

Он вздохнул. Этого следовало ожидать.

— Думаешь, найдёшь?

Рысь помолчала, потом ответила:

— Не знаю. Но обещала.

— Кому?

— Себе. И ей.

Она достала из кармана пачку «Беломора», положила на стол. Последняя пачка Весны.

— Передай ему, если встретишь, — сказал Ковальский. — И вот это.

Он протянул ей жетон Сергея, найденный на уступе.

Рысь взяла, спрятала за пазуху.

— Вернусь — доложу, — сказала она.

— Возвращайся, — ответил Ковальский. — Обеим.

Она кивнула и вышла. А он остался стоять у окна, глядя на Зону, которая жила своей жизнью, равнодушная к человеческим судьбам.

---

Памятный камень на КПП.

Перед отъездом Ковальский настоял на том, чтобы установить у КПП памятный знак. Простой камень, найденный в окрестностях, с грубо выбитой надписью:

«Сталкерам, военным, учёным, погибшим в Зоне. Не вернувшимся, но оставшимся здесь навсегда».

Михалыч, старый прапорщик, который первым встретил Сергея на КПП, взял на себя обязанность ухаживать за камнем. Каждое утро он выходил, протирал его от пыли и росы, и если у него была папироса — прикуривал и клал на камень.

— Это для неё, — говорил он молодым бойцам, которые удивлённо косились на странный ритуал. — Для Весны. И для майора. Где бы они ни были.

Иногда, по вечерам, у камня можно было увидеть Рысь. Она приходила, садилась на корточки, молчала долго, а потом уходила обратно в Зону. Искала.

Но были и другие.

Однажды, в конце октября, когда Зона уже дышала холодом и первым снегом, к КПП подъехала старая «копейка». Из неё вышли двое — женщина и мальчик.

Женщина была невысокой, усталой, с глазами, которые видели много слёз. Мальчик — лет двенадцати, худенький, серьёзный, с отцовским прищуром глаз.

Михалыч вышел из будки, замер, узнавая.

— Вы к кому? — спросил тихо, хотя уже знал ответ.

— К камню, — ответила женщина. — Мы к камню.

Они прошли мимо часового, который козырнул, сам не зная кому. Подошли к гранитной глыбе, на которой золотом горели слова: «Не вернувшимся, но оставшимся здесь навсегда».

Женщина положила цветы. Простые, полевые — астры, кажется. Мальчик стоял рядом, смотрел на камень, и губы его чуть подрагивали.

— Папа здесь? — спросил он тихо.

Женщина покачала головой.

— Нет, Серёжа. Папа не здесь. Папа там, — она кивнула в сторону Зоны, где за колючей проволокой гудел ветер. — Но камень этот — для всех. И для него тоже.

— Меня Аликом зовут, — поправил мальчик тихо. — Папа меня Аликом называл.

Женщина — Оксана — погладила сына по голове.

— Прости. Алик. Конечно, Алик.

Мальчик помолчал, потом достал из кармана маленькую фигурку — самолётик, вырезанный из дерева, — и положил рядом с цветами.

— Это я сам сделал, — сказал он. — Папа любил самолёты. Он рассказывал... про Афган, про вертолёты... говорил, что если бы не война, стал бы лётчиком.

Он не договорил. Отвернулся, уткнулся в материнскую куртку.

Михалыч стоял в стороне и курил. Когда они пошли обратно, он шагнул вперёд, приложил руку к козырьку.

— Оксана Викторовна? — спросил он тихо.

Она остановилась, кивнула.

— Я Михалыч. Прапорщик. Я его тут встречал, когда он пришёл. Помню. Хороший мужик был. Настоящий.

Оксана посмотрела на него долгим взглядом.

— Был?

Михалыч замялся, но потом махнул рукой:

— Не знаю, милая. Зона... она по-разному. Может, и жив. Мы ждём.

Она кивнула, взяла сына за руку и пошла к машине. Уже садясь, обернулась:

— Если что... если узнаете... дайте знать. Мы в Киеве. Оболонь. Я в военкомате адрес оставила.

— Передам, — пообещал Михалыч. — Обязательно передам.

Машина уехала, оставляя за собой след на мокрой дороге. А Михалыч долго стоял, курил и смотрел вслед. Потом подошёл к камню, поправил цветы, поднял деревянный самолётик, повертел в руках и аккуратно положил обратно.

— Жив он, — сказал он тихо. — Я чую. Жив, сукин сын. Вернётся. К таким нельзя не вернуться.

Он пошёл в будку греться, а ветер шевелил цветы на камне и нёс над Зоной чью-то неслышную молитву.
Оксана с Аликом приезжали потом ещё. Не часто, но регулярно — раз в месяц, иногда реже. Всегда цветы. Всегда тишина. Мальчик подрос, стал серьёзнее, но самолётики продолжал вырезать. Иногда оставлял на камне новый — говорил, что папа коллекционирует.

Михалыч каждый раз выходил, кивал им издалека и думал: «Жив, майор. Обязательно жив. Не мог ты не вернуться к таким».

---

Кольцо.

На могиле Весны, на Чёртовом уступе, всё так же лежал автомат с жетоном. Ветер трепал гильзы, разбросанные вокруг, пел в камнях свои бесконечные песни.

Иногда, в тихие вечера, когда Зона затихала, сталкеры внизу, в ущелье, слышали странные звуки. Будто женский голос пел что-то далёкое, грустное и светлое.

— Весна поёт, — говорили бывалые. — Помнит.

И крестились. Или просто молчали, глядя вверх.

---

Статистика.

В штабе в/ч 4312 вели сухую статистику. Цифры не умели плакать, но они умели говорить.

Общее количество зарегистрированных смертей с момента установления периметра: 12 847 человек.

Из них за последние три месяца:

· Бой на Чёртовом уступе — 23 погибших (15 Чистильщиков, 3 сталкера, 5 военнослужащих, включая экипаж борта 431).
· Пропавшие без вести — 2 человека (майор Сергей, сталкер Рысь — впоследствии вернулась).
· Погибшие при зачистке химкомбината — 11 военнослужащих.
· Сталкеры, не вернувшиеся из ходок — 47 человек.

Отдельной строкой:
Весна (Ирина Сергеевна) — сталкер, проводник. Погибла при исполнении. Посмертно награждена знаком «За верность Зоне».

И ещё одна строка:

Майор Сергей Викторович, Награжден орденом "За мужество" первой степени — жив. Ждём.
---

Один.

Где-то в глубине Зоны, в местах, куда не заходят даже отчаянные сталкеры, шёл человек. Один. С автоматом за спиной, с фотографией светловолосой женщины у сердца.

Он не знал, что его ждут. Не знал, что у камня на КПП каждое утро зажигается папироса. Не знал, что Рысь ищет его по всем тропам. Не знал, что маленький мальчик в Киеве каждый вечер вырезает из дерева новый самолётик и кладёт на подоконник — вдруг папа вернётся ночью и увидит.

Он просто шёл. Потому что обещал. Потому что не умел иначе. Потому что там, впереди, была его Зона. Его память. Его жизнь.

И он верил, что однажды вернётся.

А в Зоне без веры нельзя.

Продолжение следует.