Les cheveux blancs Белые волосы

Анри Моро служил в CRS — республиканской службе безопасности — четырнадцатый год, и за это время успел постоять в оцеплении на похоронах президента, на финале чемпионата мира по футболу, на двадцати семи забастовках и на митингах самого разного толка — от тихих пикетов пенсионеров до настоящих городских сражений. Он привык к запаху слезоточивого газа так же, как привыкают к запаху собственного дома. Форма натирала шею в одном и том же месте двенадцать лет подряд, и он всё собирался подшить воротник, но так и не собрался.

По утрам Анри вставал в полшестого, варил кофе, который жена находила слишком крепким, будил старшую дочь в школу, кормил кота Флобера — кот был назван так предыдущими хозяевами квартиры и к литературе никакого отношения не имел — и в половину седьмого уже стоял на автобусной остановке. Коллеги в казарме называли его «монахом» — не за религиозность, которой у него не было никакой, а за молчаливость и методичность. Он не пил лишнего, не заводил историй, аккуратно чистил снаряжение и читал перед сном детективные романы, засыпая обычно на третьей странице.

О митингующих он не думал ничего особенного. Кричат — пусть кричат. Его дело стоять.

---

В тот первый раз демонстрация была небольшая — человек триста, не больше, студенты в основном, что-то насчёт реформы университетов. Бульвар Сен-Жермен был перекрыт с двух сторон, шёл мелкий парижский дождь, и брусчатка блестела. Анри стоял в шеренге и смотрел поверх голов — так учили, чтобы не цепляться взглядом за отдельных людей, держать картину целиком.

Но взгляд зацепился.

Сначала он решил, что девушка. Длинные волосы — почти белые, льняные — разлетались под дождём. Потом пригляделся. Парень. Молодой, тонкий, в слишком лёгкой куртке для такой погоды. Кричал что-то в самодельный рупор из картона, который уже намокал и терял форму, но парень не замечал. Оборачивался к толпе, и та за ним повторяла, и в этом была какая-то странная согласованность, будто он и толпа — один организм, а он — его горячая сердцевина.

Анри отвёл взгляд.

Вечером дома ел разогретую кассуле, смотрел новости, помог дочери с задачей по математике. Перед сном лежал и думал о том, что надо наконец починить кран в ванной. И почему-то вспомнил белые волосы под дождём. Подумал: странно. Закрыл глаза.

---

На второй демонстрации, через три недели, он поймал себя на том, что ищет его в толпе. Не сразу это понял — просто взгляд шарил сам по себе, пока не нашёл. Парень стоял немного в стороне от основной массы и что-то объяснял двум девушкам с плакатами, и те слушали внимательно, кивали. Потом он засмеялся чему-то — Анри не слышал чему — и весь как-то осветился изнутри этим смехом.

Анри отвернулся и долго смотрел в противоположную сторону на совершенно пустую улицу.

Что это такое, он себе не объяснял. Слов для этого у него не было — не то чтобы он их избегал, просто они не приходили. Было что-то вроде беспокойства, какое чувствуешь, когда в доме слышишь незнакомый звук и не можешь понять, откуда он. Не страшно, но зацепляет.

Он думал иногда: парень этот — он как будто верит по-настоящему. Во что — неважно, в саму возможность, что слова и крик что-то изменят. В казарме так никто не верил ни во что особенно. Жили спокойно, ругали начальство, говорили о пенсии, о ценах на бензин. Анри и сам так жил и считал это нормальным. Но что-то в этом парне — в том, как он держал картонный рупор под дождём, как оборачивался к людям — было такое, что Анри не мог назвать словом и потому просто носил в себе, как носят занозу, которая не болит, но и не выходит.

На четвёртой демонстрации начались задержания. Стандартная процедура: автозаки за углом, отделение заходит в толпу, работает точечно. Анри стоял в оцеплении и видел, как двое коллег — Барро и молодой Лефевр — двинулись именно в ту сторону, где мелькали белые волосы. Он сказал негромко, почти себе: — Там уже спокойно. Лучше левее.

Барро пожал плечами и свернул.

Потом Анри стоял и смотрел прямо перед собой и думал о том, что кран в ванной он так и не починил.

---

Однажды ночью — это было уже после четвёртой демонстрации, жена спала рядом, и в квартире было тихо, только Флобер возился где-то на кухне — Анри лежал и думал. Не хотел думать, но думалось само. Он спрашивал себя: почему этот парень так в нём сидит? Ответа не было, и отсутствие ответа было неприятным, как заноза, которая вдруг начинает болеть.

Анри был женат восемнадцать лет. Он любил жену — спокойно, без особых слов, как любят привычный маршрут домой. Дочерей любил иначе — остро, с постоянным фоновым беспокойством. Других чувств за собой он не знал и не ждал. Он вообще был человек без лишних чувств, как сам про себя думал, и считал это достоинством.

А тут — непонятно что. Не то чтобы он хотел чего-нибудь от этого парня. Не хотел — в том-то и дело. Просто хотел, чтобы тот был. Кричал в свой картонный рупор, оборачивался к людям, смеялся чему-то неслышному. Хотел, чтобы его не схватили, не согнули, не потушили. И это желание было такой силы, что Анри лежал в темноте и чувствовал что-то похожее на стыд — неясный, беспредметный стыд, как бывает, когда приснится что-то, чего не должно было сниться.

Может быть, это называется любовью, думал он. Но тут же отодвигал эту мысль в сторону, как отодвигают тарелку с едой, которую не заказывал. Слово было чужое, не его размера, и он не знал, что с ним делать. Сорок два года, двое детей, кот Флобер и четырнадцать лет в CRS — и вдруг такое. Нелепость какая-то. Он повернулся на бок и стал думать о кране.

---

Тот день начался неправильно с утра. Флобер опрокинул кофе на форму, и Анри опоздал на автобус. На брифинге сказали, что демонстрация может быть жёсткой — пришли другие люди, не только студенты. Действительно, когда Анри занял место в шеренге, он сразу почувствовал: толпа другая. Плотнее, злее, с той особой вибрацией, которую опытный человек различает кожей.

Первый камень ударил в щит соседа. Потом ещё. Потом кто-то бросил бутылку с водой, потом деревянную палку. Ряд напрягся. Команды не было — рация хрипела и молчала.

Анри увидел его в толпе — белые волосы, лёгкая куртка, то же лицо. Но сейчас оно было другим. Перекошенным. Парень что-то кричал, уже без рупора, просто голосом, и тянулся к земле, и Анри не сразу понял, что именно поднимает.

Увидел бутылку.

Увидел огонь.

А потом была боль такая, что мир на секунду стал белым — как те самые волосы — и пропал.

---

В больнице Анри лежал у окна. Ожоги на предплечьях, на левой стороне шеи. Правый глаз — доктора говорили осторожно, с той особой вежливостью, которую Анри сразу научился переводить: скорее всего, частичная потеря зрения навсегда. Жена сидела рядом, держала его руку и иногда что-то говорила — тихо, ровно, и он был ей за это благодарен, хотя слов не запоминал.

Коллега Барро зашёл на пятый день, принёс журнал и сказал между прочим, что белобрысого взяли прямо на месте, статья серьёзная, поджог с причинением тяжкого вреда, адвокат казённый — в общем, лет пять, не меньше, а то и больше.

— Ясно, — сказал Анри.

Барро посидел ещё, поговорил о компенсации, о том, что ребята из отделения передают привет, и ушёл. За окном был Париж — серый, обыкновенный, с голубями на карнизе напротив.

Анри лежал и думал. Не о справедливости и не о том, правильно или нет. Просто думал о парне — о том, каким тот был на первой демонстрации, в намокшем картонном рупоре, весь горящий изнутри. Что с этим делается за пять лет — с таким огнём? Гаснет, наверное. Или переплавляется во что-то другое, во что — лучше не думать.

Жалко его, думал Анри. Молодой совсем.

Он смотрел одним глазом на голубей за окном и никак не мог понять — злится он или нет. Искал в себе злость, как ищут потерянный ключ, — во всех карманах. Не находил. Было что-то другое, тихое и немного усталое, похожее на то чувство, когда долго несёшь что-то тяжёлое и наконец опускаешь на землю. Облегчение не совсем, но что-то около того.

Кот Флобер дома, наверное, опрокинул ещё что-нибудь.

Кран в ванной всё ещё течёт.

Анри закрыл глаз и стал ждать сна.