С чистого листа

I



Разделяя со всеми людьми одну и ту же реальность, мы воспринимаем ее по-разному и потому живем, образно говоря, каждый в своем собственном мире. Чем проще внутренний мир человека, тем более простым и очевидным кажется ему и мир, окружающий его. Простота или сложность, видимые человеком в устройстве этого мира, могут обретать самые разные формы, зависящие от способностей и потребностей его ума и психики. Личности менее любознательные, малоопытные и не располагающие возможностью, временем или терпением для проведения тщательного и справедливого внутреннего анализа сложившихся у них мнений зачастую находят мир вокруг себя легким для восприятия, редким на сюрпризы и богатым на ответы практически на любые вопросы, включая те, что касаются мироздания, потому что едва ли не всё в этом мире представляется таким людям если не абсолютно очевидным или достаточно простым, то как минимум объяснимым с помощью уже имеющихся у них знаний и опыта.

22-летний Ярослав Останин раньше относился как раз к числу таких «простых» людей, и тогда могло показаться, что это уже никогда не изменится. Жизнь, однако, сложилась так, что у Ярослава два с небольшим года назад появился и повод усомниться в простоте и очевидности мира, и время, которое можно было посвятить размышлениям на эту тему. В итоге он все чаще стал осознавать, что он стоит на границе между двумя способами смотреть на жизнь — прежним для него способом и новым, еще неизведанным. Делать шаг в эту темную, незнакомую область Ярослав пока не торопился, но при этом и не мог найти веских причин придерживаться старых взглядов. Тем не менее, в течение последних нескольких месяцев его не покидало ощущение, что долго так продолжаться не может и в какой-то момент он все-таки вернется к привычному мировоззрению, либо же примет новое.

Заполнявший теперь анкету, сидя сбоку у письменного стола служащей по подбору персонала типографии «Перфект-принт» — небольшой фирмы, размещавшейся на первом этаже одной из девятиэтажек на улице Лермонтова, — этот парень был невысокого роста, с широкими плечами, и в целом обладал крупноватым телосложением; голова его была покрыта короткими светлыми волосами, а бледноватое с румянами на щеках лицо было широкое и украшалось двумя маленькими бриллиантами, придававшими определенную мягкость его, безусловно, мужественному виду — голубыми глазами, которые еще в школьные годы покорили Лиду, бывшую одноклассницу и нынешнюю супругу Ярослава.

Молодая пара вступила в супружескую жизнь в позапрошлом году, когда Лида была уже на третьем месяце беременности. Их сыну — маленькому Кирюше, получившему цвет глаз и волос от отца — был год и девять месяцев. Последние несколько лет в жизни этой молодой семьи выдались очень богатыми на значимые события, но, к сожалению, в основном на отрицательные. Тем не менее, пара была убеждена, что вот-вот эта черная полоса в их жизни должна будет закончиться. Все, что нужно — это не падать духом и просто делать то, что требует от них данный момент. Они верили, что такой подход не может в конце концов не принести свои плоды.

Парень вдруг сделал пару неловких движений ручкой, и последние три буквы в его фамилии в поле с расшифровкой подписи оказались соединены очень неудачно. Он попробовал исправить это, но образовалась грязь. Выругавшись про себя, он поднял голову от бумаги и стал выглядывать ту молодую служащую, которая дала ему этот листок (уже второй — на первом листе он еще в самом начале допустил глупую ошибку при заполнении номера телефона). Было очень стыдно просить очередной лист бумаги, но он не мог, конечно, дать им такую грязь, — все должно было быть максимально идеально, учитывая выходившее очень скудным содержимое анкеты.

В офисе было несколько одинаковых деревянных столов, за которыми в черных вращающихся креслах сидели и работали на компьютерах женщины в нейтральных цветов рубашках и простеньких платьях. Та молодая служащая, которую искал глазами Ярослав (ей было не больше 30), оказалась неподалеку от входа, у кулера, который только что громко побулькал и похлюпал, выдав, судя по всему, последние капли воды для этой рыжеволосой девушки, одетой в обтягивающие спортивные ноги синие джинсы и в зеленую клетчатую рубашку с длинным рукавом. Она громко сказала: «Ну… блин-блинский! Опять на мне закончилась!» и посмеялась, возвращаясь к своему рабочему месту с черной кружкой в руках. Пара других женщин ответили на эти слова доброй усмешкой.

— За Ярославом пойдешь? — спросила у девушки одна из коллег, улыбаясь. Ярослав среагировал на свое имя, взглянув на ту, что задала этот вопрос, но быстро сообразил, что речь не могла идти о нем. Очевидно, у них здесь работал его тезка.

— Ага.

— Я могу поменять, если хочешь, — сказала та же женщина.

— Да сиди, Рит. Это мужское дело, не женское, — полусерьезно ответила оставшаяся без воды служащая, когда проходила мимо Ярослава, и заметила его просящий взгляд и приподнятую руку: — Вы закончили? Сейчас, я…

— Нет… Я извиняюсь, у меня тут косяк небольшой… Дайте, пожалуйста, новый лист, — сказал Ярослав и, слегка улыбнувшись, добавил: — Последний раз, больше не попрошу.

— Обещаете? — спросила она будто всерьез, остановившись.

— Обещаю.

Девушка улыбнулась, глядя вниз в голубые глаза Ярослава, и сказала, подойдя к столу и посмотрев на испорченную анкету:

— Эх, Ярослав Денисович… Что же вы «косячите»?.. — проговорив это, она зашла за стол, поставила на него свою кружку и достала из ящика новый лист А4. — Ла-а-адно, так уж и быть, держите.

Перед тем как Ярослав взял лист из ее протянутой руки и положил перед собой, девушка, выкинув в урну под столом испорченную анкету, сказала:

— А давайте и я вас кое-что попрошу? У нас в кулере вода закончилась, нужно бутыль поменять, — объяснила, не дожидаясь ответа Ярослава, девушка, продолжая улыбаться. — Сделаете?

— Конечно! — сказал Ярослав, по-солдатски подскочив со стула. Он был рад возможности принести пользу хоть кому-то, сделав что-то, что ему однозначно было по плечу и что он никак не испортит.

— Пойдемте, я покажу, где.

Девушка помогла Ярославу, достав из кулера пустой бутыль и отнеся его в подсобку. Там она сорвала наклейку-пломбу с крышки нового бутыля и, выйдя из тесной, темной подсобки, указала на него пальцем:

— Вот, — произнесла она, глядя на Ярослава.

Тот молча кивнул, легко взял бутыль и понес его к кулеру, не дожидаясь служащую. Скоро в кулере снова была вода. Парень взглянул на попросившую его помочь девушку, и та, по-девичьи сделав губы трубочкой, тихо проговорила:

— Спаси-и-ибо большо-о-о-е.

— Пожалуйста, — ответил, вновь улыбнувшись, Ярослав, и они вместе вернулись к столу, на котором остался свежий бланк анкеты.

— Можете заполнять. Не торопитесь. Но и не бойтесь: если что — листы у нас еще есть, я вам распечатаю новую анкету, если нужно будет.

— Спасибо.

Девушка взяла кружку и пошла за водой. Ярослав вернулся на стул, подставленный к столу сбоку, и принялся вполоборота заново заполнять анкету, одновременно пытаясь отбиться от навязчивых мыслей о том, что эта девушка, возможно, проявляет особенное внимание к нему. С некоторым трудом, но ему это удалось, и спустя примерно пятнадцать минут анкета была снова заполнена, на этот раз без ошибок и неаккуратных линий. Служащая к тому времени уже была на своем месте и пила чай в прикуску с шоколадным печеньем.

— Готово, — объявил Ярослав и подал анкету девушке.

Та не стала забирать лист, а вместо того поставила кружку и, поднявшись с кресла, сама подошла к Ярославу, обойдя стол. Девушка уперлась в стол руками и чуть наклонилась, чтобы проверить анкету, и парень, взглянув на нее, вдруг заметил в том месте, где соединялись две половины рубашки, щель, через которую частично виднелся темно-фиолетовый кружевной бюстгальтер. У Ярослава перехватило дыхание и загорелись виски, но он тут же отвел взгляд, устремив его на анкету, и не поднял глаза на девушку даже тогда, когда она взяла лист со стола и объявила ему, начиная двигаться куда-то в сторону:

— Я отнесу анкету директору. Он собирался уезжать, но, может, успеет с вами пообщаться. Посидите, пожалуйста. Я узнаю, скажу вам, стоит ждать или нет.

— Хорошо, спасибо, — кивнул Ярослав и на миг все-таки соединил взглядом свои глаза с глазами девушки, но лишь на миг и только потому, что не хотел никого обидеть или показаться чудаком.

Девушка была очень красивая. Наверное, намного красивее Лиды, у которой внешность была, хотя и приятнейшая, все-таки достаточно простой: она не была такой стройной, как эта девушка, у нее не было таких пышных губ, волос ее был черный, а глаза не зеленые, а темно-карие…

Ярослав постыдился этих мыслей и поспешил запретить себе долго думать на эту тему, снова сосредоточившись на цели, ради которой он пришел сюда.

Через несколько минут девушка вернулась и сказала:

— Александр Борисович просит вас зайти к нему в кабинет. Пойдемте, я провожу.

Служащая отвела Ярослава к нужной двери, постучалась и, приоткрыв ее и заглянув на секунду в кабинет, раскрыла дверь до конца и произнесла:

— Заходите, пожалуйста.

Сама девушка удалилась, а Ярослав шагнул в кабинет директора типографии.

За большим темно-красным письменным столом сидел в бежевом кожаном кресле полноватый, с глубокими залысинами мужчина в сером костюме с пиджаком и темно-синей рубашке, не застегнутой на верхнюю пуговицу. Они поздоровались друг с другом, после чего директор вежливым жестом указал Ярославу на стул перед своим рабочим столом и достаточно уверенно, хотя и несколько торопливо, заговорил:

— Я вот-вот должен буду уехать, но мне сказали, что пришел новый кандидат… Говорят, вы тут уже больше получаса провели. Я решил, что было бы неправильно не принять вас и не провести сразу собеседование, чтоб уже ничего не откладывать. Вот я вас и пригласил.

Старательно скрывая свое волнение, Ярослав кивнул пару раз в знак понимания и сказал:

— Спасибо.

Мужчина тоже кивнул и проговорил:

— Пожалуйста. Сейчас я посмотрю ваше резюме… то есть анкету, несколько вопросов задам. Немного познакомимся с вами. Хорошо?

— Да, конечно.

— Хорошо, — сказал директор, чье имя Ярослав, почувствовавший вдруг довольно сильную скованность в шее, руках и ногах, уже забыл.

Мужчина надел очки, которые находились у него в руке, и аккуратно взял со стола анкету. Одарив беглым взглядом очень сжатое изложение некоторых основных фактов, касающихся жизни Ярослава, директор снова поднял глаза на парня и признался:

— Вообще мы сегодня убираем все объявления об этой вакансии. После вас уже никого приглашать не будем. Пару кандидатур мы уже нашли… считаю, что хороших, — проговорил он и молча покивал сам себе, после чего продолжил: — Осталось только выбрать. Но вы не волнуйтесь, это ничего пока не значит. Я обещаю, что уделю вашей анкете такое же внимание, что и другим. И, если вы нам подходите, то, конечно, мы вам позвоним.

Ярослав поджал вяло улыбающиеся губы и медленно покивал головой, но директор не придал этой реакции большого значения, не догадываясь, что для парня эти слова прозвучали, как приговор, и что он сразу почувствовал, что потратил свое время зря. Стремительное разрушение почти любых надежд на положительный исход этой встречи привело к тому, что Ярослав, не осознавая того, практически перестал волноваться.

— Скажите мне… — директор поглядел недолго в анкету, усмехнулся и вслух прочитал имя Ярослава, а потом объяснил, что' позабавило его: — Как совпало: если вы нам подходите, будете работать тоже с Ярославом. Хороший парень. Стажировать вас будет.

— Здорово. Очень удобно, а то у меня на имена память плохая.

— Прям очень плохая?

— Ну, я бы не сказал, что прям очень, — ответил Ярослав, а затем наигранно спросил: — А как, вы говорите, зовут того парня?

Практически еще не договорив, Ярослав, было, начал ругать себя за глупую шутку, но директор засмеялся и, вновь положив анкету перед собой на стол, сказал:

— Хорошее чувство юмора я в людях ценю. Плюс в работе это бывает это очень важно. Особенно, в такой работе. Гораздо важнее, чем хорошая память на имена.

Парень заверил:

— С юмором у меня дела точно получше.

— Это прекрасно, Ярослав. А с вредными привычками у вас как?

— Ну, выпить могу. По праздникам, — признался он. — Курить бросил.

— Сами взяли и бросили? Железная воля!

— Ну, это больше из-за сына. У меня сын маленький, из-за него бросил.

— Похвально, похвально. А сыну вашему сколько уже?

— Вот, осенью два года будет.

— Понятно. Правильно, что бросили. Ради ребенка надо, конечно. Уважаю. А вот насчет чувства юмора я неспроста сказал. Я не хочу вас напугать, просто хочу сразу предупредить: работа очень монотонная, приестся быстро, если человек не готов. Так что нам нужен такой работник, который монотонности не боится.

— Меня монотонность не пугает. У меня вообще слуха нет.

Снова Ярослав обозвал себя в уме за попытку расположить директора к себе с помощью юмора, и снова собеседник спас его от мысленных самоистязаний своим смехом. Мужчина проговорил, улыбаясь:

— Уже вижу, что сработаетесь вы с нашим Ярославом.

Парень осознал, что испытал прилив веры в успех, которая, однако, уже через минуту стала вновь угасать — Ярослав заметил, как после чуть более продолжительного, чем прежде, взгляда на анкету сидевший перед ним мужчина стал меняться в лице: вместо явной заинтересованности в знакомстве и доброго расположения духа оно теперь выражало легкое недоумение.

«Ну, вот, приехали», — подумал Ярослав.

— А вы сразу после школы, что ли? — спросил директор, посмотрев на парня.

— Не совсем сразу.

— Ну, да, по возрасту тут не получается… Та-а-ак, — мужчина поднял и приблизил анкету к своему лицу, — супруга тут, родители… А вы сами? Где работали до этого?

— Пока нигде не работал.

Директор взглянул на сделавшегося серьезным Ярослава одними только глазами, оказавшимися над очками:

— Учились?

— Попытался. Чуть-чуть.

— «Чуть-чуть»?

— В колледже. Почти год. Отчислили.

Темп разговора значительно возрос, но вопросы директор задавал неторопливо, и в интонациях его голоса более всего прочего звучало вполне понятное желание разобраться в ситуации. Однако Ярослав был уверен, что незначительное доверие, которое он успел завоевать в начале разговора, теперь уже было не вернуть.

— На кого хоть учились?

— На проходчика.

— В шахту, что ли? А почему отчислили?

— Неуспеваемость.

— Вот так вот… А потом что? Армия?

— Так точно, — ответил Ярослав, кивнув.

— Где служил? — спросил директор, внезапно (возможно, даже для себя самого) перейдя на «ты».

Парень назвал область, где проходила его служба, и добавил:

— Мотострелки.

Мужчина сделал глубокий вздох и опять посмотрел на бумагу у себя в руке. После минутного раздумья он сказал:

— Так, ну хорошо. На это у тебя, получается, два года ушло после школы. А дальше что? Пытался куда-нибудь поступить?

Ярослав молча покачал головой.

— А устроиться куда-нибудь? Хотя бы неофициально?

Парень повторил жест, опять молча. Поняв, что разговор себя исчерпал, Ярослав медленно поднялся со стула с тяжелым вздохом и проговорил:

— В тюрьме я был, — направившись после этих слов к двери, он попрощался: — Извините за отнятое время. До свидания.

— Подожди, подожди, Ярослав. Сядь, — убедительно, но все же мягко попросил директор.

Парень почувствовал участившееся сердцебиение в своей груди. Сам он этого не знал и не думал об этом, но реальность была такова, что, если бы на месте этого директора была женщина, он, скорее всего, сейчас уже спускался бы по крыльцу на улицу. И дело было не в каком-то патологическом неуважении в отношении женщин, а в том, что сидевший перед ним теперь взрослый мужчина, похоже, был готов хотя бы попробовать понять Ярослава — в отличие от его собственного отца, который не разговаривал с ним уже третий год. Тем не менее, каких-то особых надежд на чужое понимание парень не имел и потому остановился и повернулся к директору, но на стул не вернулся.

— Садись, садись.

— Спасибо, я постою, — сказал Ярослав.

Лицо мужчины было очень серьезным, но мягкость в его выражениях и в интонациях его голоса не исчезала:

— Слушай, Ярослав. Парень ты, я вижу, неплохой. Явно не дурак. Не поверю, что злодей какой-то. У меня, я тебе честно скажу, родной брат в тюрьме сидел, так что я знаю по личному, можно сказать, опыту и то, как легко может человек там оказаться — по глупости, по молодости… и знаю то, как тяжело потом бывает человеку найти себе место в обществе.

Ярослав внимательно слушал, не сводя глаз с этого доброго мужчины, пока тот говорил:

— Значит, смотри, я тебе обещаю, что ты будешь здесь работать, но только при одном условии.

Парень ощутил, что глаза у него грозились вот-вот намокнуть. Он несколько раз кивнул, а мужчина продолжил:

— Если ты мне скажешь, за что… Даже не так… Извини. Можешь не говорить, за что конкретно отсидел. Но я должен хотя бы знать, что ты не убийца, не насильник и не педофил. Тогда я тебя возьму к нам.

После непродолжительного молчания Ярослав мрачно проговорил:

— Не насильник и не педофил.

Совершенно удивленный мужчина с широко раскрытыми глазами лишь спросил севшим голосом:

— Как?

— По глупости, — серьезно ответил Ярослав. — Спасибо, что хотели помочь. До свидания.

Парень снова зашагал в сторону двери. В этот раз его никто не остановил.







II



В то время как ее супруг находился на собеседовании, Лида Останина шла по улице 40 лет Октября домой. Когда она выходила из дома чуть больше двух часов назад, на небе начинали сгущаться темные облака, а в воздухе еле ощущался запах влаги. Теперь дождь лил в полную силу, и девушка, быстро семеня красными босоножками и обнимая свои мокрые плечи, на одном из которых висела потертая местами черная сумочка, мысленно благодарила каждое попадавшееся ей на пути густое дерево, которое, нависая сверху над темно-серым тротуаром, укрывало ее — не по погоде одетую «дурочку», как она сама сейчас думала про себя, иногда покачивая намокшей, словно кисточка, головой и посмеиваясь над периодически скрипящими и чавкающими звуками, которые издавала ее обувь.

Несмотря на ощущаемый холод, Лида все-таки получала определенное удовольствие от этого дождя и даже радовалась тому, что под него попала. Это была какая-то, можно сказать, детская радость, которую в последние годы ей, все еще очень молодой девушке, доводилось испытывать лишь считанные разы.

Улицы обзавелись лужами, и на их поверхности от взрыва дождевых капель возникали множественные пузыри-полусферы, перед тем как лопнуть успевавшие проплыть короткую дистанцию среди миниатюрных волн, разраставшихся кружочками. Заметив это, Лида почувствовала ностальгию по детству, которая принесла с собою разные забавные воспоминания, как то, например, что они с друзьями считали такие пузыри на лужах знаком того, что дождь будет долгим. Правда, она не знала до сих пор, так ли это на самом деле.

Еще она вспомнила, как они иногда, будучи совсем еще маленькими детьми, прыгали, танцевали и скакали по орошаемой дождем детской площадке и радостным хором звонких голосов распевали: «Дождик, лей-лей-лей! Веселей-лей-лей!» Это воспоминание заставило ее улыбнуться.

А как смешно всем было, когда Витька с их двора, решив произвести на друзей впечатление своей выдающейся ловкостью, стал прыгать, несмотря на дождь, по скользким наполовину зарытым в землю «баллонам» (как они называли покрышки автомобильных колес, которые образовывали заградительные линии, не позволявшие машинам проезжать на территорию детской площадки) и, поскользнувшись, комично упал и сильно испачкался! Тетя Лена как раз вышла на балкон позвать его домой и увидела падение сына, за которое громко отчитала его при всех и приказала бегом идти домой и стирать свои вещи самостоятельно.

Этот эпизод с материнской строгостью напомнил ей о ней самой, ведь она тоже теперь мама. Лида представила себе своего Кирюшу в возрасте 8-9 лет и задалась вопросом, стала ли бы она так кричать на него в подобном случае. Решила, что однозначно нет. Вот ее мать — да, непременно стала бы.

«И еще бы всыпала для полного счастья, что уж греха таить», — подумала Лида.

Вспомнив о своей матери, девушка прекратила улыбаться. Впрочем, она знала, что мать, скорее всего, по прибытии домой все равно бы не дала ей долго сохранять более-менее хорошее настроение — они договорились, что Лида вернется к часу, а было уже без двадцати два, так что неприятного разговора было не избежать.

«Ну, что поделать? Вчера день без криков прошел — и то слава Богу», — думала она.

Вчера день действительно был более-менее спокойный, но Лида, будучи человеком, для которого почти всегда «стакан наполовину полон», позволила себе забыть, что вчера мать грубо раскритиковала приготовленный дочерью суп, посчитав, что Лида мало того, что пересолила его, так еще и картошку нарезала слишком крупно. Девушка особо и не заступалась за себя, потому что после произошедшего днем ранее у нее не оставалось на это сил.

А днем ранее, то есть позавчера, произошло следующее. Мать Лиды, 57-летняя Тамара Анатольевна, решила самостоятельно отремонтировать пару деревянных стульев из тех четырех, что стояли на кухне. По ее мнению, спинки этих стульев сильно расшатались, и женщина решила исправить ситуацию с помощью нескольких дополнительных гвоздей. К слову, Лида совершенно не согласна была с суждением матери о состоянии этих стульев, и прежде никто не выражал никакого недовольства этой мебелью, но это отдельная тема.

Ярослав в тот момент был по указанию тещи в гаражном сообществе — заменял замок на двери старого гаража, оставшегося после покойного супруга Тамары Анатольевны; Лиде захотелось в туалет и потому она попросила мать приглядеть за Кирюшей. Женщина, хотя и не проявила энтузиазма, согласилась, после чего, никого ни о чем не предупредив, вдруг решила отремонтировать те стулья. Она взяла из кладовки молоток и маленькие гвозди, отнесла на кухню, разложила все на полу, но через несколько минут зазвонил ее мобильный. Звонок был от одной коллеги, вместе с которой Тамара Анатольевна работала учительницей в школе (мать Лиды уже 35 лет является преподавателем истории; бо'льшую часть этого стажа она заработала, преподавая в университете, но в позапрошлом году ей пришлось уйти из-за конфликта со студентом, и она пошла работать в среднюю школу). Женщина ответила на звонок и, торопливо подняв молоток и гвозди на стол, ушла разговаривать на балкон, потому что ей мешал слышать коллегу ее внук, постоянно тянувший ее куда-то за руку и изображавший плач из-за того, что она не делала то, чего он от нее хотел.

Когда Лида вышла из туалета и пошла на кухню, она увидела Кирюшу стоящим на одном из стульев, одну ногу закинув на кухонный стол, а поблизости от него на поверхности стола лежали молоток и десяток беспорядочно разбросанных гвоздиков. Девушка в тот момент уже была сильно перепугана открывшейся ей картиной — взрослых рядом нет, а ребенок залез на стул, с которого мог упасть, плюс еще бабушка бросила здесь (не понятно, зачем) этот инструмент… Тогда Лида с ужасом заметила в руке у сына что-то маленькое и серебристое. Быстро преодолев расстояние до сына, она выхватила у него гвоздик, больно уколовшись, и, взяв ребенка на руки, стремительно направилась прочь из кухни, чтобы найти свою мать и высказать ей все, что она думала о ее проступке. Претензии и опасения молодой мамы были очевидны. Однако не для Тамары Анатольевны, которая не позволила Лиде договорить практически ни одной фразы и всю вину за возникновение данной ситуации возложила на свою дочь и ее «муженька»: «Тоже мне, родители называется! Почему я должна сидеть и смотреть за вашим сыном?! У меня своих дел нет?! Я вам нянька, что ли?! Вы мне пла'тите, чтобы я за ним смотрела?! То, что вы тут живете у меня, как в гостинице, — этого недостаточно?!»

Лида говорила: «Я попросила тебя последить за ним всего лишь десять минут! Я все откладывала, думала, дождусь Ярослава, но просто не могла уже терпеть. Попросила, как бабушку! А ты, взрослый человек называется, оставляешь ребенка с такими вещами опасными! А если бы он проглотил твои эти гвозди?! Ты хоть подумала об этом головой своей?! Ты моего ребенка убить хочешь?!»

Проигнорировав почти все, что говорила дочь, и часто разговаривая одновременно с ней, на последний ее вопрос Тамара Анатольевна все-таки ответила: «Ой, ничего страшного, твой уголовник тебе еще наделает». Лида осознала, что это была попытка спровоцировать ее на ожесточение конфликта, и, впервые в жизни сматерившись в разговоре с матерью, ушла с ребенком к себе в комнату. Ярославу, когда тот вернулся, она ничего об этой ситуации не рассказала, поскольку не хотела расстраивать его. Все-таки, думала девушка, когда ее супруг устроится на работу, ему вряд ли будут помогать в работе мысли о том, что их сын не находится в полной безопасности в их доме. Лида решила, что здесь требовалось распределение обязанностей, и безопасность ребенка в доме, пока мужа нет дома, была ее обязанностью, а не Ярослава.

Вновь вспоминая сейчас эту ссору с матерью и массируя большим пальцем уколотое место на указательном, Лида сознавала, что простить мать за такую оплошность она не могла, но и столь сильные злость и негодование, как в тот раз, она уже не испытывала. Конечно, она не считала, что мать желала вреда Кирюше. Скорее, думала Лида, ее мать просто устала уже от всего: устала от жизни, устала от дочери; и теперь была более склонна совершить какую-нибудь глупость. Однако Лида не переставала считать свою мать вменяемой и неглупой женщиной, которая теперь, после этой ситуации и после выговора со стороны дочери, не могла не взяться за голову и впредь быть внимательнее. Это все, что имело значение для Лиды.

«До этого она таких серьезных ошибок не совершала. Теперь наверняка будет думать как следует, прежде чем что-то сделать. А то, что она вину за собой не признает — пофиг. Вот придираться и оскорблять стала сильно — это да, прям иногда еле выдерживаю. Но уже не долго осталось. Скоро Ярослав начнет работать, и больше нам страдать с ней не придется. Тогда сама будет просить, чтобы мы в гости пришли, внука привели», — размышляла, успокаивая себя, Лида.

Она подошла к четырехэтажной «хрущевке», в которой они жили, и, повернувшись в сторону двора, скользнула взглядом по палисаднику за домом. Ей вдруг показалось, что там, под кустами, высаженными между тротуаром и рядом из нескольких высоких тополей, лежало что-то, чего, судя по форме и цвету (это было что-то несколько крупное и оранжевое) там быть не должно. Несмотря на дождь и холод, Лида остановилась и вместо двора направилась туда, к территории за домом. Подойдя ближе, она стала различать под могучим тополиным стволом, вокруг него, среди нестриженной травы, чуть склонившейся под хлестом дождевых капель, другие странные предметы самых разных цветов и размеров. Поскольку это непонятное скопление предметов находилось в той части палисадника, которая располагалась под окнами квартиры матери Лиды (хотя сама квартира была на четвертом этаже), девушка испытывала нарастающее волнение. Еще через несколько секунд она, подойдя еще ближе, поняла, что волнение было оправдано: предметы, что она видела, были детскими игрушками. И как только она распознала в той крупной оранжевой форме плюшевого льва, она поняла, что игрушки эти принадлежали ее Кирюше. Быстрый взгляд наверх подтвердил опасение — окно их спальни открыто. Сердце молодой матери сжалось до боли, и еще прежде, чем она осознала это, ноги уже несли ее бегом за угол дома, к подъезду.

На углу Лида поспешно ступила на мокрый гладкий бетон, обрамлявший дом со всех сторон, и, негромко вскрикнув от неожиданности, поскользнулась: правая нога, поехав, помешала левой ноге сделать корректирующий шаг, и девушка рухнула вниз, больно ушибив таз сзади справа и поцарапав запястье. Времени жалеть себя, осознавать, что' произошло, или стыдиться своих мокрых и грязных джинсов не было — Лида быстро вскочила на ноги и через несколько секунд забежала в пахнувший сыростью темный подъезд.

Спортсменкой девушка никогда не была, но на четвертый этаж она в этот раз не поднялась, а взлетела. Поиск ключа в испачкавшейся сумочке она на последний момент откладывать не стала, так что, едва преодолев последнюю ступень, Лида уже открывала дверной замок. Зайдя внутрь, она бросила дверь распахнутой и в грязной обуви побежала по линолеуму прихожей и затем гостиной в их с Ярославом и Кирюшей спальню — откуда на фоне громкого, визжащего плача маленького ребенка доносились гневные крики ее матери: «Ну, вот для чего?! Кирилл! Ты — зачем — это — сделал?!» — последние четыре слова, как показалось Лиде, прозвучали в одном ритме с четырьмя приглушенными хлопками. В следующий миг после того, как раздался последний из них, Лида шагнула в комнату и увидела, что окно закрыто, а перед ним мать держит вытянутую вверх детскую ручонку и ладонью замахивается на зад внука, отчаянно пытающегося выкрутиться из хватки бабушки.

— Ты что творишь?! — закричала Лида своей матери. — Отстань от него!

Женщина стрельнула испугавшимися глазами в не остановившуюся на пороге комнаты дочь и, когда та оказалась совсем близко, даже дернулась в сторону и прищурилась, поджав немного свои худющие плечи. Мальчик с красным от плача лицом, чуть приоткрыв заплаканные глаза, посмотрел на примчавшуюся на помощь маму, завопил еще сильнее, и по его щекам забегали вниз крупные слезы. Он протянул к своей спасительнице руки. Подняв ребенка, Лида обняла его и рявкнула на вставшую в угол комнаты ее мать:

— Ты с ума сошла?! — она сделала паузу, чтобы набрать воздуха в легкие. — Тебе кто право давал его бить?!

— Никто его не бил, — тихо сказала Тамара Анатольевна, прислонившись спиной к стене и отведя взгляд в сторону. Ее было трудно услышать из-за плача ребенка.

Лида удивилась наглой лжи матери:

— Как это никто не бил?! Я видела, что ты собиралась!

— Собиралась, — невозмутимо сказала Тамара Анатольевна, кивнув, — но не ударила же?

— Да как не?!.. — начала было Лида, но осознала, что действительно она не видела ни одного удара.

«Но я же слышала, как ты его била!» — подумала девушка и затем сказала то же самое своей матери.

Та покачала головой и, посмотрев в глаза дочери, пожала плечами:

— Не было такого. Я твоего сына пальцем не тронула.

«Неужели показалось?» — подумала Лида.

— Но ты ж ведь собиралась его ударить! Ты же сама призналась!

— Призналась в чем? — сказала Тамара Анатольевна, сделав шаг от стены. — Что хотела ударить? Ну, да, хотела. И что? Сильно ведь я бы все равно не стала его бить. Но донести до него как-то все-таки нужно, что нельзя так делать. Если окно открыто, ребенок не должен к нему подходить. Если ребенок не боится открытого окна, то тут жди беды…

— А какого хрена оно вообще было открытым?! Давай начнем с этого!

Мать Лиды промедлила с ответом, благодаря чему обе женщины вдруг одновременно осознали, что ребенок молчал уже около минуты, и из-за этого крики Лиды даже ей самой показались избыточной мерой воздействия на мать. Девушка взглянула на сына и увидела, что тот не плакал, а лишь серьезно смотрел в ответ на нее своими мокрыми голубыми глазками. Ей стало стыдно. Пережившая практически вот, только что, дичайший страх за жизнь своего сына, Лида была готова расплакаться, если бы не ребенок. Она изобразила для Кирюши улыбку и, ласково погладив его по мокрой после слез щеке, мягко сказала:

— Прости, сыночек. Не бойся, все хорошо. Я больше не буду кричать.

— Да нет, чего ты? — наигранно говорила Тамара Анатольевна, медленно перемещаясь к подоконнику: — Продолжай. Кричи, ругайся. Молодец, это же полезно для психики ребенка. Смотри-ка, мамаша какая заботливая…

Лида удержалась и не стала отвечать своей матери так грубо, как ей захотелось в тот момент. Она выдохнула, закатив глаза, и сказала:

— Когда Ярослав придет, мы с тобой еще поговорим. А сейчас ты мне просто хотя бы объясни, зачем ты окно открыла.

Тамара Анатольевна скрестила руки на груди и усмехнулась, некрасиво искривив лицо:

— Смотри-ка, взрослой вдруг стала… «Еще поговорим…» Ты с уголовником своим поговори. Кричать она еще будет на меня… Ты мне лучше скажи, где тебя черти носили. Ты час как должна уже дома быть. Или подруга важнее сына?

— Я не смогла раньше приехать. Только тебе не кажется, что это вообще пустяки по сравнению с тем, что чуть не произошло с моим сыном?

— А что с ним могло произойти?

— Мне реально надо тебе все разжевывать? — невозмутимость матери стала сильно раздражать Лиду. — Ты сама не догоняешь в свои 60 лет?

Тамара Анатольевна явно оскорбилась этими словами. Широко раскрыв темные глаза под приподнятыми кверху накрашенными тонкими бровями, она твердо произнесла:

— Ты если будешь со мной так разговаривать, деточка, завтра вы вместе с твоим муженьком отправитесь жить на улицу, поняла?

— Поняла. Только ты про внука своего не забудь. Его ты тоже, получается, на улицу выгонишь.

— Ну, слушай, я в твои годы своего ребенка могла содержать, я ни у кого на шее не висела.

— Ой, вот только давай вот не надо опять… Никто ни у кого на шее не висит. Ты помогаешь нам, а мы помогаем тебе. Вообще-то так в нормальных семьях принято. Но не волнуйся, как только Ярослав найдет работу, мы тебе будем деньги давать.

Прищурившись и вытянув сжатые губы вперед, как будто чмокая воздух, Тамара Анатольевна несколько раз кивнула и проговорила:

— Очень верится.

Лида переместила ребенка на другую руку и сказала:

— Ты долго еще будешь от вопроса моего убегать?

— От какого вопроса? Про окно? Я тебе сказала уже, ты открытым его оставила.

Девушка нахмурилась и чуть наклонила голову:

— Что значит «открытым»?! — переспросила она, акцентировав свое внимание на этой части слов матери и проигнорировав очевидно ложное «я тебе сказала уже».

— То и значит. Ушла на свои гулянки — тут все нараспашку. Никого не предупредила. А если бы ребенок вывалился? Мне из-за вас еще в тюрьму не хватало сесть.

Лида совершенно не слушала весь этот негатив, который продолжал литься из уст матери. Ее больше волновал тот факт, что незадолго до своего ухода она действительно открывала окно, чтобы проветрить комнату. Она ясно помнила это, но вот момента с закрытием окна в памяти не находила, как ни старалась. Конечно, тот факт, что она не помнила этого, сам по себе еще ничего не значил — она могла закрыть окно и забыть об этом, потому что мозг счел эту информацию лишней и не стал сохранять ее; однако, как оказалось, помнить о таких вещах все-таки бывает очень полезно. В нынешней ситуации, например, Лида не могла быть уверенной ни в чем. Она отчаянно попыталась найти причину усомниться в версии матери и спросила ее:

— Если я реально не закрыла окно… Меня же не было почти два часа… Это что значит? Ты все это время, практически до самого моего прихода, не закрывала окно и среагировала только тогда, когда он уже половину своих игрушек выкинул?

— Да я вашу комнату и не открывала все это время. Мы с Кириллом у меня в комнате были сначала, потом в зал перешли. А когда ему скучно стало, мне пришлось открыть вашу комнату, впустить его сюда. Думала, он в игрушки поиграет, развлечется, а сама быстро на кухню — решила, что придется греть еду, чтобы покормить его… ты же пропала, я так думала, с концами… Поставила кастрюлю на плиту, возвращаюсь сюда, а он стоит у подоконника и кидает игрушки в окно… Я тут в чем виновата?!

— А когда дверь открыла, сквозняк не заметила, что ли?

— Ну, уж извини, не заметила ничего! — развела руками женщина. — Я и подумать не могла, что у тебя хватило бы мозгов… Еще за гвозди мне тут выговаривала что-то. А сама при этом что? Я-то хотя бы не свалила из дома на несколько часов, и я уже вот-вот собиралась идти на кухню, когда ты пришла и начала скандалить…

Девушка не знала, что подумать. Ей вдруг стало жутко страшно от допущения, что это она подвергла своего ребенка опасности. Вдобавок к этому страху Лида ощутила стыд и сожаление по поводу того, что она — возможно, в самом деле забывшая совершить столь важное действие — так легко обвинила во всем мать, которая, если захочет, однозначно найдет, как использовать этот случай против нее; ну и, наконец, Лиде было чрезвычайно неприятно от осознания того, что, если она все-таки закрыла окно, у нее не было теперь возможности доказать это ни своей матери, ни себе самой, и потому, считая себя человеком честным и веря, что она не стала бы лгать даже для того, чтобы спасти себя от ответственности за такой серьезный проступок, она оказывается безоружной в спорах со своей матерью на тему ответственности, лишаясь морального права упрекать ту в чем-либо — права, которое она особенно ощущала за собой после недавнего эпизода с гвоздями.

Эмоции переполнили Лиду, и пара слезинок таки скользнула вниз по щекам. Тамара Анатольевна увидела это и победоносно зашагала прочь из комнаты, проговорив по пути до двери:

— Вот-вот. А ты думала, матерью быть легко? Как сопли вытрешь свои, пол тоже вытри. Вбежала вся грязная, мокрая, как свинья, и даже не помнит, что окно не закрыла. Муженек твой узнал бы, убил бы тебя, наверное.

Ребенок на руках Лиды стал наигранно хныкать, увидев мамины слезы. Девушка обняла сына и прошептала:

— Прости, Кирюша. Прости меня, пожалуйста. Прости, родной. Если это я, то я не хотела. Прости меня. Не знаю, что бы я сделала… Прости, солнышко.

Из коридора донесся звук закрывшейся железной двери, после чего послышался недовольный голос Тамары Анатольевны:

«Господи, ну что за бестолочь! Ну, вот в кого такая?»

Лида проигнорировала слова матери.

«Сти… стие… сти…» — попытался повторить за Лидой ее сын.

Она грустно усмехнулась и похвалила ребенка:

— Молодец, правильно. Прости. Мама говорит: «Прости».

Собравшись немного с мыслями, девушка подошла к шкафу и вытерла мокрое от дождя и слез лицо висевшим на дверце темно-зеленым полотенцем мужа. Сделав тяжелый вздох, она оглядела комнату и подумала о том, что делать дальше:

«Полы лучше бы помыть сразу, чтобы Ярослав этого не видел, — думала она. — Но для начала, конечно, надо бы игрушки пойти собрать, но я не могу Кирюшу под дождь тащить. С ней сейчас его тоже не оставить. Так что придется все-таки рассказать Ярославу, что' произошло. Надо позвонить ему, предупредить, чтобы всё подобрал. Как подойдет к дому — просто маякнет мне, я ему скину пакет. Игрушки подождут. Вряд ли кто-то под дождем их заметит».

Лида достала из сумочки телефон и нашла в контактах своего мужа. Нажимая на кнопку вызова, она не осознавала, что внутри все еще не решилась рассказывать Ярославу о случившемся: где-то в задних мыслях у нее крутилось понимание того, что, вне зависимости от того, кто оставил окно открытым, она впредь будет внимательнее и не допустит больше ничего подобного, так что вызывать у Ярослава недоверие к себе было бы, наверное, лишним.

Муж ответил на звонок, и у них состоялся непродолжительный разговор, во время которого Лида попыталась сначала узнать, как прошло собеседование. Ярослав был немногословен: «Как обычно». Этого было достаточно, чтобы супруга поняла, что работу ему не дали. Затем Ярослав спросил у Лиды о том, как прошел ее поход «к подруге» (как они договорились, что она скажет Тамаре Анатольевне — правду ей Лида рассказывать не хотела, так как ей уже давно не казалось необходимым сообщать матери о столь интимных вещах). Девушка вкратце ответила, что нужно будет сходить еще пару раз, но о каких-либо подробностях говорить по телефону не захотела. Ярослав не настаивал, только спросил, серьезно ли все. Лида ответила, что пока не знает. В конце разговора она предупредила мужа о необходимости подобрать игрушки за домом, но на вопрос Ярослава о том, как они там оказались, отвечать не стала и пообещала рассказать все, когда тот вернется домой.

Все это время Кирюша внимательно смотрел на маму с телефоном в руке и постоянно лез к ней на плечо, чтобы приблизиться ухом к этой прямоугольной штуке, из которой доносился негромко голос папы. Иногда он что-то мямлил сам, изображая речь взрослых.

— М-м-м, ладно, — произнес Ярослав. — Я уже подъезжаю к «Радуге». Давай, я маякну.

— Ждем тебя, — сказала Лида, завершила вызов и дала погасший телефон в руку Кирюше, который стал отчаянно просить этого под конец разговора: — Все, все, сейчас папа уже придет.

«Мам-мам-мам-мам!» — начал просить ребенок, возвращая телефон маме.

Девушка взяла устройство в руку и проговорила просящим голосом:

— Все, Кирюш, уже никого там нет. Мы поговорили уже. Давай я тебе лучше мультики включу, ты посмотришь, посидишь, а я пол вымою? А то смотри, какая грязь у нас тут теперь, — она показала рукою на пол.

«Мам-мам-мам-мам!» — неумолимо продолжал требовать маленький сын, теперь вытягивая телефон из рук матери.

Вздохнув от усталости, Лида терпеливо открыла на телефоне мессенджер, в котором у нее были сохранены некоторые голосовые сообщения от мужа, и включила одно из них Кирюше, поместив его вместе с телефоном на кровать ближе к стенке, чтобы ребенок не упал. Мальчик присел перед телефоном и стал внимательно слушать, а мама тем временем вышла из комнаты, чтобы снять обувь и принести швабру с ведром и тряпкой. Записанный три месяца назад голос молодого папы говорил:

«Сыно-о-о-к! Сы-ы-ы-на! Все, папа уже домой едет. Еще два дня, и я тебя увижу, наконец-то. Пойдем все вместе гулять — ты, я и мама, — я куплю тебе какую-нибудь офигенную игрушку. Хорошо? Осталось уже чуть-чуть, Кирюшка. Представь, только два дня — и я тебя в первый раз обниму…»

Кирюша слушал папу и уверенно отвечал ему что-то на своем, иногда неловко проводя пальчиком по экрану, отчего в итоге приложение свернулось и сообщение прервалось. Недолго думая, он взял телефон в свою маленькую ручку, повернулся в сторону выхода из комнаты и стал громко звать: «Мам-мам-мам-мам!»







III



Через пару часов Кирюшка, покормленный и переодетый, спокойно лежал в своей кроватке, а его родители — на разложенном диване у стены напротив. Лида приподняла голову, посмотрела на ребенка в кроватке и прошептала мужу:

— Уснул.

— Хорошо, — тихо сказал тот и зевнул.

Девушка посмотрела время на экране телефона — у них было два часа до того момента, когда они разбудят Кирюшу. Это давало им достаточно времени на то, чтобы как следует обсудить произошедшие за первую половину дня события. Лида повернулась к мужу, лежавшему ближе к стене, подперла голову правой рукой и спросила:

— Ну, расскажи, что там эта типография.

— Давай лучше сначала ты. Что врачи сказали? — спросил Ярослав, взглядом указав на хорошо заметные под белой майкой груди Лиды.

Девушка, испытывая чувство благодарности к мужу за заинтересованность, ответила:

— Врач посмотрел, сказал, что это киста.

— «Киста»? Это что такое?

— Как тебе сказать?.. Это как бы когда в каком-нибудь органе есть пустота там, где ее не должно быть.

— И что? И там, и там, что ли киста? Две кисты, значит?

Лида кивнула. Ярослав спросил:

— Так если это пустота, то почему они у тебя такие твердые?

— Они заполнены чем-то. Жидкостью какой-то. Я не помню точно, как он сказал…

— И это опасно?

— Ну, врач говорит, что, как бы, скорее всего, нет, но при этом сказал, что нельзя это дело запускать, что я должна была сразу обратиться, как только я поняла, что что-то не так. Теперь, говорит, нужно откачать эту жидкость, и заодно проверить ее, чтобы исключить онкологию.

— То есть рак?

Лида снова кивнула в ответ. Ярослав вздохнул и приобнял ее, и девушка положила голову мужу на плечо.

— И когда пойдешь? — спросил он.

— Послезавтра. К двенадцати.

— А потом сколько ждать результат?

— Обещали не больше пяти рабочих дней.

— Понятно…

Они помолчали недолго. Ярослав сказал:

— Не волнуйся, все нормально будет.

— Надеюсь…

— Да точно говорю…

Он чмокнул Лиду в губы, после чего она вздохнула и проговорила:

— Ну, в общем, вот. А у тебя? Как собеседование-то прошло?

— Да как-как? Сама знаешь, как. Ничего нового, все то же самое, — ответил Ярослав и призадумался: — Хотя…

— Что?

— Да директор там… Вроде не плохой мужик.

— Как ты это понял?

— Ну, он хотя бы поговорил со мной. Даже после того, как про срок узнал. Обычно мне после этого сразу уже «до свидания» говорят.

— Зря ты вообще им об этом говоришь.

— Так спрашивают же. У меня в анкете такая пустота после школы…

— Пустота… Ну, и, если он не плохой, почему не взял к себе?

Ярослав вздохнул:

— Понятно же, почему.

— Ну, тогда он такой же, как и все остальные. Ты ведь к ним за работой обращаешься, а не за разговорами.

— Да тут ведь их можно понять, с одной стороны…

Лида поднялась с плеча мужа и легла на живот, приподнявшись на локтях:

— Во-первых, это вообще незаконно — отказывать в работе человеку с судимостью. А во-вторых, это они должны тебя понять, Ярослав, а не ты их. Ты же молодой еще совсем, у тебя ребенок, которого нужно содержать, ты как-то должен продолжать жить, а тебе не дают это делать. Это ладно у тебя ума хватает никуда не лезть, а ведь сколько из тюрем людей выходит, которые и хотели бы, может, исправиться, а им тупо не дают. Вот, как тебе. И они потом опять за старое…

Парень невесело усмехнулся и проговорил:

— Ты просто меня лично знаешь, поэтому тебе легко говорить. А они же меня впервые видят. Вот тебе бы сказали, что ты с завтрашнего дня с убийцей будешь каждый день видеться и за руку здороваться, ты бы обрадовалась?

— Я бы сначала попробовала человека узнать, прежде чем его судить.

— Да это те так кажется.

— То есть, ты сам с ними, что ли, согласен?

Ярослав развел руками:

— Ну, что значит «согласен»? Я же говорю просто, что я их понять могу. Был бы согласен — я бы даже не пытался тогда лезть во все эти собеседования бессмысленные, позориться просто так…

Лида цокнула и сказала:

— Что ж делать теперь? Уже столько времени прошло… — они немного помолчали, и девушка проговорила: — Видимо, придется все-таки мне работать. Я хотя бы успела в магазине поработать чуть-чуть, опыт есть…

— Опять ты начинаешь? — в голосе Ярослава появилось недовольство. — «Опыт есть»… А я чё буду делать? С ребенком дома сидеть, пока ты деньги зарабатываешь?

— А что здесь такого? Мы же не в каменном веке живем, сейчас бывает такое, что мужья дома за детьми смотрят и не работают.

— Да это понятно, но блин, очевидно же, что лучше чтобы мама с ребенком была. Как Кирюха без тебя будет? Почти два года с тобой был 24 на 7, а тут я? Не, нечего ребенка шокировать. Договорились уже, что я буду работать, так что все.

— Ну, ты же видишь, что не получается ничего найти, — сказала Лида, но без особой настойчивости.

— Значит, нужно искать что-нибудь проще. Или на крайняк грузчиком пока каким-нибудь устроюсь. Там по барабану всем, сидел ты или нет.

— Ну, куда тебе грузчиком с твоей спиной? Угробишь здоровье и вообще не сможешь потом ничего.

— Никто не мешает параллельно продолжать искать что-нибудь поприличнее. Просто ты мама, Лид. Пока ребенок еще такой маленький, ты с ним должна быть. Еще успеешь ты наработаться.

Жена молча слушала Ярослава, пока он объяснял:

— Нужно мыслить шире, планировать наперед. Сейчас тебе надо пока заниматься воспитанием, а я буду работать. Станет он чуть постарше, будем водить его в детский сад или, если будет возможность, няньку наймем, а ты сможешь учиться пойти. Получишь образование сначала ты, а там увидим, может, и я смогу отучиться. На заочке, может…

Лида слушала, слушала рассказы мужа об их возможном будущем и вдруг всхлипнула. Ярослав взволнованно посмотрел на нее, машинально взяв девушку за руку:

— Ты чего, Лид?

Она уперлась лицом в подушку и приглушенно зарыдала так сильно, что затряслись ее плечи.

— Ты обиделась на меня, что ли? — прошептал парень.

Девушка, не поднимая головы, сделала ею отрицательное движение. Ярослав спросил:

— Ты из-за работы так переживаешь, что ли? Да не бойся, найду я что-нибудь. По-любому. Сейчас еще чуть-чуть потерпеть, и заживем.

Лида продолжала рыдать. Ярослав стал гладить ее по спине:

— Да ладно тебе, не плачь. Все наладится у нас. Лет через пять-десять зато будем вспоминать это время и сами собой сможем гордиться, потому что мы не сломались, не сдались, не опустили руки и со всеми проблемами разобрались.

Когда через несколько минут девушка поуспокоилась, она повернулась к мужу, посмотрела на него заплаканными красными глазами, полуприкрытыми мокрой челкой, и еле слышно прошептала:

— Я устала с ней жить.

Парень кивнул несколько раз и произнес:

— Я понимаю.

— Ты не представляешь, как я устала. Это не жизнь, это ад какой-то, — говорила жена. — С ней всегда было тяжело, но как Кирюша родился, она просто невыносимой стала. И я пытаюсь не отвечать ей уже, пытаюсь проглатывать ее оскорбления и ее несправедливое отношение, но я не знаю, сколько еще смогу терпеть.

— Я понимаю. Чуть-чуть осталось, Лид. Скоро не придется никого терпеть, — вставлял Ярослав в паузах в речи супруги, чтобы хоть как-то подбодрить ее.

Лида продолжала:

— В последнее время она вообще как сумасшедшая себя ведет…

Она замолкла, осознав, что чуть не проговорилась о ситуации с гвоздями. Также она до сих пор не знала, стоило ли рассказывать Ярославу все детали сегодняшнего инцидента. Он вдруг посмотрел на нее удивленно и спросил:

— Подожди, так это она, что ли, игрушки из окна повыкидывала?

У Лиды не было времени хорошенько взвесить все «за» и «против» этой лжи, и она ответила раньше, чем поняла, что солгала:

— Она.

— Точно не Кирюха? Или ты прям видела, что это она кидала?

— Видела, — сказала Лида и кивнула.

Ярослав фыркнул, возмущенно покачав головой. Он хотел как следует выругаться, но воздержался, потому что в конце концов речь шла о матери Лиды, какой бы ведьмой та ни была в его глазах. Парень, тем не менее, испытывал необходимость выразить свои эмоции:

— Ну, вот чего ей не живется спокойно? Ладно бы мы были какие-то непутевые, гуляли бы, херней страдали… Мы тут в долги влезаем, чтобы от нее лишний раз не просить помощи, и сами помогаем ей всем, чем можем… Вот нужен мне был ее гараж! «Металл увези, сдай. Замок поменяй…» — Ярослав покачал головой. — И ведь сделал всё! Как миленький! И ты тоже постоянно тут по дому… Она уже разучилась, наверное, готовить — на кухню заходит только чтобы поесть да на тебя поворчать… Ну, и додуматься надо же… Игрушки выкинуть… Для чего?! Кирюха-то что ей сделал?! И это взрослый человек такое творит! Может, у нее реально с головой что-то не то? Может, ей провериться?

— Не знаю. Может быть. Но я просто хочу уже отселиться от нее как можно быстрее, и всё. Дальше там — мне плевать, как она будет жить одна, мне главное, чтобы она нам жизнь не отравляла.

Ярослав с силой сжал челюсти. Лида увидела это, поняла, что он очень зол, и решила, что лучше больше не говорить ничего негативного на эту тему, чтобы не нагнетать. Она сказала:

— Но ладно. Я верю, что правда недолго осталось ее терпеть. Так что, конечно, я выдержу. Ради Кирюши, ради нас.

Муж молча покивал головой и сделал новый тяжелый вздох. Лида захотела утешить его и нежно провела пальцами по его лбу.

— А это что такое? — вдруг спросил он, увидев неглубокие множественные царапины на ее запястье.

— А, это… Это я упала на улице. Увидела когда игрушки за домом, побежала к подъезду и на углу там поскользнулась, упала. Еще тут болит, — она притронулась к своему тазу с правой стороны, — ушиблась.

— Ну, что ж ты так… Аккуратнее надо, — сказал Ярослав и ласково взял в руку поцарапанное запястье Лиды.

— Да я как увидела эти игрушки внизу, как рванула… — голос девушки дрогнул, и она замолчала, чтобы не заплакать.

— Ох, и мама у тебя, конечно, — недовольно проговорил он и прижался губами к руке супруги. — С такими родственниками…

Парень вновь взял свои эмоции под контроль и не договорил эту фразу, но Лида сделала это за него:

— …и врагов не надо.

Они переглянулись, и Ярослав прочитал во взгляде жены полное согласие с его суждением.







IV



Молодые супруги попробовали посмотреть на телефоне Лиды новый эпизод сериала, который им нравился, но вскоре оба поняли, что не располагают подходящим для того настроением и к тому же оба устали и теперь хотели спать. Поэтому девушка убрала телефон с наушниками в сторону, перед тем установив будильник, чтобы не пропустить момент, когда Кирюше следовало проснуться, вскоре после чего они оба уснули. В 16:40 будильник прозвенел, Ярослав с Лидой проснулись, и так началась для них вторая половина этого долгого дня.

Кирюша в тот момент уже не спал — он спокойно лежал у себя в кроватке, бормоча себе под нос, поглаживая рукою свое гладкое тонкое одеялко и время от времени упираясь босыми ножками в изножье деревянной кроватки. Лида сходила на кухню и через несколько минут вернулась с теплым молоком в прозрачной бутылочке. Отдав бутылочку Кирюше, который тут же присосался к ней и с удовольствием принялся пить молоко, девушка сказала, что хочет в туалет, и попросила Ярослава посадить ребенка на горшок, когда тот закончит с молоком. Ярослав, конечно же, согласился и, поставив ярко-синий пластмассовый горшок рядом с кроваткой, присел возле нее на корточки и стал ждать.

Во время ожидания он поглаживал и целовал мягкие гладкие подошвы стоп своего сына, чем смешил его, и при этом говорил ребенку, как если бы тот мог понимать:

— Все будет хорошо, Кирюх. Ну, да, пока что все негладко, но ничего страшного не происходит. Все будет нормально, прорвемся. У многих людей проблемы в жизни гораздо серьезнее. А у нас что? Найду что-нибудь простое, уже начну хоть что-то зарабатывать. Это не беда. Мы живы, здоровы, — Ярослав не забыл про ситуацию со здоровьем Лиды, но он твердо верил, что ей ничего не угрожает, поэтому позволил себе так выразиться.

— Что нам еще надо? — продолжал он. — Все будет хорошо. Зато потом вырастишь, тебе хоть стыдно не будет за твоих родоков — потому что будешь знать, что мы не сдались, что вылезли из этой ямы.

Сам Ярослав при этом внутри себя услышал следующие вопросы: «А точно вылезем? Точно сможем?» Он был рад, что не пришлось отвечать себе на них, потому что Кирюша, допив молоко, вытянул руку с бутылочкой в сторону папы, чтобы тот ее забрал. Ярослав выполнил негласную просьбу сына, после чего аккуратно достал его из кроватки, снял с него шорты с сухим подгузником и усадил на горшок. Кирюша почти моментально опорожнил мочевой и засиял в улыбке, получив похвалу от папы.

Чуть позже в комнату вернулась Лида, обратила внимание Ярослава на то, что дождь за окном прекратился, и предложила вместе сводить Кирюшу на прогулку. Собравшись не больше, чем за двадцать минут, молодая семья покинула квартиру, ничего не объясняя Тамаре Анатольевне (которая, впрочем, ничего и не спросила). Они вышли из подъезда и неторопливо пошли в ближайший парк, обходя лужи-зеркала, в которые смотрелось пасмурное небо, и переступая через вылезших на асфальт дождевых червей.

Коляску молодые родители в этот раз не брали, и Кирюша шел сам, держа папу за руку. Иногда ребенок начинал бежать и забавлял этим Ярослава с Лидой, которые смеялись и хвалили сына. Еще больший смех вызвало у них подражание Кирюши пению птиц, которое началось на входе в парк, где им встретилось несколько голубей — мальчик старательно, едва не краснея от усилий, стал издавать писк: «Пи-пи-пи-пи-пи!», достигая таких высоких нот, что Ярослав каждый раз качал головой в неверии.

— Блин, он точно будет петь. С таким голосом — по-любому, — улыбаясь, сказал он в какой-то момент Лиде. — В этом он в тебя пошел.

— Молодец, Кирюша! Правильно! Пи-пи-пи-пи-пи, — пропела (намного ниже) молодая мама и, повернувшись к Ярославу, отреагировала на его слова: — Может быть. Может, он вообще певцом знаменитым станет. А, Кирюш, станешь певцом?

В ответ мальчик остановился, показал пальцем на только что взлетевших в небо нескольких голубей и снова выдавил из себя: «Пи-пи-пи-пи-пи!» Умиленные родители Кирюши вновь посмеялись. Несмотря на унылость сегодняшней погоды и неубывающую пока гору жизненных трудностей, они скоро, пусть и временно, забыли обо всех проблемах, сосредоточив свое внимание целиком на сыне, который почти любым своим действием приносил Ярославу с Лидой огромное удовольствие.

Поскольку дождь прошел совсем недавно и все поверхности были мокрыми, они не повели Кирюшу на детскую площадку, решив вместо того походить по брусчатым дорожкам в других частях парка. Не отпуская руки папы или мамы (те за время прогулки несколько раз заменили друг друга), мальчик весело и бодро шлепал в своих бело-красных кроссовках по мокрым брускам из темно-серого бетона.

Изредка им на пути попадались прохожие, шедшие куда-то зачем-то. Минуя молодую семью, незнакомцы либо не обращали на них особого внимания, либо замечали их, умилялись ребенком и думали что-то из этого: «Какой красивый мальчик! Как им весело! Как здорово, что держатся вместе — а то сейчас так много детей растет без отца. Какая счастливая семья!»

Была одна пожилая женщина, которая не смогла пройти мимо молча и, остановившись впереди них, дождалась, пока они подойдут поближе и поздоровалась с Кирюшей, радостно помахав ему:

— А кто это у нас тут такой? Ой, золотце ты какое, гуляет с мамой и папой! Привет, солнышко!

Ведшая в тот момент сына за руку Лида чуть наклонилась к нему, не останавливаясь, и помахала женщине:

— Скажи: «Здравствуйте, тетенька!» — девушка улыбнулась прохожей и с удовольствием заметила, что улыбка той стала шире, когда Кирюша замахал ей своей ручкой. Шедший чуть позади Ярослав засмеялся.

Когда молодая семья проходила мимо женщины, она, излучая своим добрым морщинистым лицом умиление и радость, проговорила:

— Какие вы молодцы! Какой ребеночек у вас прекрасный! Тьпфу, тьпфу, тьпфу! Дай Бог вам здоровья!

— Спасибо! Спасибо большое! Вам того же, — отвечали несколько смущенные, но испытывающие, очевидно, приятную благодарность к незнакомке за ее безусловное благодушие по отношению к ним.

Удовольствие от этой случайной встречи оставалось с Ярославом и Лидой до конца дня. Его слегка (но лишь слегка) подпортил только один момент, произошедший чуть позже: в конце прогулки, уже на выходе из парка, они встретились с проходившей мимо парка Катей, одной из бывших подруг Лиды. Бывшей она стала после того, как Лида, будучи еще беременной, съездила к Ярославу в колонию и там вышла за него замуж. Катя была не единственной из тогдашних подруг Лиды, кто не понял ее поступка и осудил ее, — из четырех девушек, с которыми Лида дружила со школы, в числе ее подруг осталась только одна. Остальные не желали иметь ничего общего с «женой убийцы». И вот теперь знавшая Лиду с пятого класса, делившаяся когда-то с ней всеми своими секретами, ходившая вместе с ней на хор и несчетное множество раз приглашавшая ее к себе домой с ночевкой Катя, столкнувшись практически лицом к лицу с Лидой на выходе из парка, сделала вид, будто не знает ее.

— Да и хрен с ней, — сказал Ярослав, когда они переходили дорогу. — Не обращай внимания.

Лида усмехнулась:

— Я ничего и не говорю.

— Да я так, на всякий случай. Просто раз она так себя ведет, значит, она не была никогда твоей настоящей подругой. Вот Айну'ра — это я понимаю, это подруга. А Катя эта — так, пародия. Нечего переживать из-за таких людей.

— Да, ты прав.

Дойдя до угла ограждавшего парк забора, перед тем, как завернуть за него, Катя обернулась и бросила короткий взгляд на Ярослава и Лиду с ребенком, только что перешедших через улицу Мира. Покивав головой, девушка ухмыльнулась и прогудела себе под нос: «Ага, типа такая семья прям счастливая. Ну-ну, так вам все и поверили».

Лида же, которую эта встреча заставила впервые за несколько месяцев подумать об оставивших ее подругах, лишь мысленно сказала им: «Бог вам судья, девчонки».







V



Вернувшись домой, молодые супруги посидели какое-то время с ребенком в их комнате, ожидая, пока Тамара Анатольевна освободит кухню. Когда это произошло — около 6 часов вечера — они пошли кормить Кирюшу и ужинать сами. После ужина Лида искупала ребенка и присоединилась к мужу в их комнате, который был занят тем, что искал в Интернете работу через телефон. Со своей матерью за весь вечер Лида пересеклась лишь единожды — в момент, когда она переносила кое-что из спальни в кладовку. Тамара Анатольевна притворилась, будто не заметила свою дочь, и продолжила смотреть телевизор.

Время от времени все еще охватываемая на миг страхом всякий раз, когда она вспоминала разбросанные за домом игрушки и представляла, как ее маленький сын подходит к окну и выбрасывает каждую из них (всего их было восемь, как выяснилось, когда Ярослав собрал игрушки), Лида на протяжении всего дня пыталась вспомнить, закрыла она все-таки окно или нет, но ей это никак не удавалось. Ей было понятно, что забыть о подобном было бы вполне естественно для любого человека, ведь она и открыла-то это окно буквально на десять минут, а ум ее в тот момент, пока она собиралась на улицу, занимало все больше и больше мыслей, связанных с ее проблемой со здоровьем, предстоявшим походом к врачу и необходимостью солгать матери о том, зачем ей нужно было уйти из дома. Но Лида отдавала себе отчет и о том, что она не просто человек, а мама, и потому, думала она, у нее нет права забывать о таких вещах, как бы естественно и нормально это ни было для других людей. От одной только мысли о том, что это она оставила окно открытым, ее сердце болезненно сдавливалось, а на глазах наворачивались слезы, и тогда она покрепче сжимала ручку сына в своей руке и старалась лишний раз обнять его или поцеловать. При таких сомнениях в себе самой, Лида, вполне понятно, боялась нового разговора на эту тему со своей матерью и потому была рада, что та не захотела продолжения. К слову, ближе к ночи у девушки созрело решение так и не рассказывать ничего об этом Ярославу:

«Да, скорее всего, он поймет меня и даже, наверное, ничего не скажет, кроме того, что и так понятно — что надо быть внимательнее, — думала Лида. — Но что, если он начнет упрекать? Что, если он разозлится? Кому от этого будет лучше? Я и сама себя сильно корю за то, что не помню, закрыла или нет я это окно. Этого хватает».

И хотя теперь Лида была уверена, что она никогда больше не забудет ничего подобного, в какой-то момент, когда они втроем находились на кухне, она попросила Ярослава продолжить кормить Кирюшу за нее, а сама отлучилась — якобы в туалет. На самом деле она тихонько прошла в их спальню, взяла единственный стул, находившийся в этой комнате и служивший исключительно в качестве вешалки для их с Ярославом одежды, и унесла его в кладовку. Сделала она это потому, что знала, что только залезши на этот стул Кирюша мог бы забраться на подоконник. Без этого стула в комнате ей сразу стало легче на душе.

Вечер постепенно переходил в ночь. Вернувшиеся в спальню молодые родители развлекали свежего и чистенького после ванны Кирюшу, включая ему разные песни на телефоне, под которые тот, улыбаясь широко раскрытым ртом и весело глядя по очереди на маму с папой, резво танцевал, слегка пружиня ногами в ритм музыке и иногда даже — в моменты особенного увлечения своим танцем — неловко пытаясь подпрыгнуть или покружиться, чем смешил Ярослава и Лиду.

Молодой папа не всегда все свое внимание вечерами уделял сыну, как в этот раз. Обычно он проводил это время, смотря какие-нибудь развлекательные видео или документальные фильмы в Интернете, но в этот вечер остался без своего смартфона — за день батарея сильно разрядилась, и по возвращении домой после прогулки в парке Ярослав поставил телефон на зарядку, однако через какое-то время устройство все равно отключилось. По всей видимости, вышло из строя его зарядное устройство или кабель. Зарядник от более старого телефона Лиды к нему не подходил, но у парня был переносной аккумулятор, которым он собирался воспользоваться — он решил сделать это завтра, потому что аккумулятор еще предстояло найти в одной из двух сумок с его личными вещами (одна лежала сверху на шкафу, другая — внутри него, и Ярослав не знал, в которой из них находилось это зарядное устройство).

Сумерки за окном все сгущались. Близилось время, когда надо будет уложить ребенка спать. Поэтому в какой-то момент Ярослав, который игрался с Кирюшей, щекоча, покусывая и крутя его у себя на руках так, что тот громко смеялся и порой переходил на визг детского счастья, услышал от жены твердую просьбу прекратить веселить раскрасневшегося и немного вспотевшего даже от игр сына:

— Он же потом спать не будет. Давайте, всё, хватит.

Ярослав послушался, а Кирюша несколько минут после этого все еще лез к папе и пытался нарваться на новые щекотки и покусывания, и тогда папа шутливо говорил:

— Кирюх, мама не разрешает. Все, скоро спать. Тебе-то ничего, а вот мне, если дальше будем играть, конкретно прилетит.

— Еще как прилетит, — подыгрывая, реагировала Лида.

Ребенок поплакал недолго, пожаловался, но в итоге переключился на свою коробку с игрушками, лежавшую под старым письменным столом Лиды. Взяв из коробки элементы крупного, разноцветного пластмассового конструктора, Кирюша принялся собирать башню. Ярослав к тому моменту лег на разложенный (но пока не застеленный) диван, желая отдохнуть, но у сынишки были другие планы: поиграв с конструктором несколько минут в одиночку, Кирюша вдруг встал с пола, подошел к дивану, заранее протягивая руку вперед, взял отца за руку и потянул его за собой.

— Кирюх, ну ё-моё, я только прилег, — сказал, посмеиваясь, Ярослав, но все же поддался требованиям сына и спустился к нему на пол.

Лида сидела на краю дивана и умиленно смотрела за игрой своего мужа с сыном и сдержанно радовалась тому, что наконец она видит подобные сцены вживую, а не представляет их у себя в голове, как ей приходилось делать на протяжении почти двух лет. Она сделала несколько фотографий Ярослава с Кирюшей, сняла пару видео на свой телефон. Когда сын заметил, что его снимают, он с задорным видом бросил конструктор (буквально, то есть на пол) и подбежал к маме, чтобы посмотреть, что' она снимала.

— Ой, как ему нравится на себя смотреть! Не дает видео снять, — пожаловалась, усмехаясь, Лида и удовлетворила любопытство сына, показав ему одно из получившихся видео.

Кирюша поулыбался и помахал пару раз самому себе на экране, затем вернулся к папе, продолжавшему играть с конструктором, и внимательно рассмотрел, что' получалось у отца. Лида тоже взглянула и спросила:

— Опять твой «Титаник», что ли?

Ярослав засмеялся и проговорил, достраивая получившийся довольно несуразным и по форме, и по цветам корабль:

— Чего это сразу «опять»?

— Да ты постоянно ведь про него смотришь что-то. Только и слышно: «Титаник», «Титаник», «Титаник»… Раньше одна только война была на уме, а теперь этот «Титаник»…

Девушка ни в коем случае не звучала негативно. Очевидно, она просто подтрунивала над мужем, отчего получала удовольствие не только одна она, но и сам Ярослав, потому что его сильно забавляло, когда жена в шутку как-то критиковала его — по реальному поводу или без.

Лида продолжала:

— С ума сошел по этому кораблю. Моряк, блин. На жену уже не смотришь совсем.

— Ну да, конечно, скажешь тоже, — посмеивался Ярослав, глядя на то, как сын разбирает его творение.

— Правда, не смотришь. Не знаю уже, что мне делать. Может, круг спасательный купить и в нем по дому ходить, чтобы ты меня замечать стал?

— Лучше тогда костюм в виде айсберга.

Они вместе засмеялись над шуткой. Лида не забыла о своем полудепрессивном состоянии, которое накатывало на нее в течение бо'льшей части дня, но все же позволила себе расслабиться и поддаться тяге к веселью, не испытывая угрызений совести по этому поводу, поскольку понимала, что иначе ее сознание «задохнется» от одних и тех же мыслей и чувств, и никому от этого не будет лучше.

Кирюша обратил внимание на смеющихся родителей и стал мило подражать их смеху, отчего они продолжили хохотать еще несколько минут. Когда они успокоились, Ярослав сказал (больше серьезно, чем в шутку):

— Хотя костюм айсберга не поможет, они же его не заметили.

— Ну, да… — многозначительно произнесла Лида.

Через некоторое время парень заговорил, теперь уже совсем серьезно:

— Кстати, а ты знала, что, когда они с айсбергом столкнулись, там не так далеко от них был другой корабль?

— Нет, не знала. Я только то, что в фильме показали, — то знаю. А там вроде рядом не было никакого корабля.

— Да, в этом фильме этого не было. Есть другой хороший фильм об этой истории, «Гибель “Титаника”» называется. Он старый, черно-белый еще. Но интересный очень. Там подробно все показывают, как там и что произошло в тот день… Вернее, в ту ночь.

— А ты же до… Раньше же ты вроде вообще этой темой не интересовался, да? — спросила Лида, избежав фразы «до тюрьмы».

— Ну, как?.. Мне было интересно, но я чуть-чуть только об этом знал. А пока я сидел, я же читал много. Ты в курсе. Ну, и вот. Мне как-то попалась одна книга про «Титаник». Очень интересная, я кучу всяких подробностей узнал новых.

— Смотри, глазки чешет уже, — обратила Лида внимание супруга на их маленького сына, только что широко зевнувшего. — Надо укладывать. Потом дорасскажешь мне про свой «Титаник».

Девушка встала с дивана и, предупредив об этом мужа, отправилась на кухню за молоком для ребенка.







VI



Пока Кирюша расправлялся с молоком, Ярослав поменял ему подгузник и переодел в легкую синюю пижаму, украшенную черно-белыми силуэтами птичек. Лида тем временем постелила им с Ярославом на диване и, дождавшись, пока супруг наденет сыну пижаму, выключила свет. После этого она зашторила окно, подойдя вплотную к которому снова испытала неприятные эмоции. Тогда ей захотелось рассказать мужу правду о том, что произошло днем, — что, во-первых, это все-таки их сын выкинул игрушки в окно, а во-вторых, возможно, окно осталось открытым по ее вине.

После того как Кирюша отдал родителям бутылку, просунув руку с ней через прутья своей кроватки, он полежал около десяти минут, что-то постоянно говоря сам себе своим нежным голоском и иногда напевая себе несложные песенки собственного сочинения, навроде его любимой: «Пу-э, пу-э, пу-э ю-ю-ю», а потом затих.

Всматриваясь в темноту, чтобы разглядеть в ней сына, Лида увидела закрытые веки, заметила ровность дыхания и тихо сказала:

— Все, кажется, уснул.

— Угу, — произнес ее супруг.

Они полежали с минуту в тишине. Ярослав спросил:

— Сериал досматривать не будем?

Лиде мысль о просмотре сериала внушала тревогу, потому что она знала, что не сможет как следует погрузиться в происходящее на экране, а вместо того продолжит думать о ситуации с окном и корить себя, так что сейчас почти все, что угодно, было бы лучше, нежели остаться наедине со своими мыслями, а одного только физического присутствия мужа рядом было бы недостаточно. Поэтому она сказала:

— Давай лучше завтра?

— Ну, ок, завтра — так завтра. А сейчас что делать будем?

— Не знаю. Расскажи мне про «Титаник» свой. Почему вообще тебя эта тема ни с того, ни с сего так затянула? Ты же вроде кораблями раньше никогда не увлекался.

— Не увлекался, — подтвердил Ярослав, после чего недолго подумал над ответом на вопрос Лиды и проговорил: — Там интересно, вот, когда начинаешь изучать все это дело, эту ситуацию, то начинаешь видеть, как события… они так складывались, что все шло к тому, что он потонет… Но при этом когда думаешь о каждом событии отдельно — тебе кажется, что вообще легко было избежать всего… И это как-то… Не знаю. Как-то странно это.

— Ты знала вообще, — продолжил Ярослав; его голос зазвучал бодрее, будто двигатель, перешедший на более высокую передачу, — что у «Титаника» был корабль-близнец?

— Нет, не знала.

— Короче, вообще их в итоге было даже не два корабля, а три. Только они не прям одинаковые были. Так что не «близнецы» лучше сказать, а «братья». Первый построили «Олимпик» (по-моему, в 1910-ом), «Титаник» был вторым, потом еще «Британник» сделали… Вот что интересно, это что сейчас все только и знают про один «Титаник» и только о нем говорят, про остальные мало кто, хотя в то время самым знаменитым кораблем был как раз «Олимпик». Его все самым крутым лайнером считали, люди с ума сходили от того, какой он здоровый был, и какой он внутри весь был шикарный. Когда «Титаник» спустили на воду, «Олимпику» уже год был. То есть это 1911-ый год, тогда всем уже по барабану было. В новостях шума особого не было уже. Там даже это… Компания, которая построила все эти корабли, когда заканчивала строительство… Короче, им нужны были фотографии корабля изнутри, типа там все эти рестораны, променады, бассейн, сауны показать, чтобы заманить пассажиров… Ну, вот. И «Титаник» настолько был практически такой же, как «Олимпик», что они для рекламы тупо взяли фотографии с «Олимпика». Там только несколько помещений было на «Титанике» полностью новых, вот их — да, сфотографировали. А так — даже видео с «Титаником» только одно сохранилось…

Ярослав выдохнул — Лида заметила, что рассказывал он это все сам с огромным интересом, от которого даже не успевал нормально дышать. Это показалось ей милым, хотя слушала она пока рассказ своего мужа больше из любви к нему.

— И вот я иногда думаю, — говорил Ярослав. — А что, если бы «Титаник» не столкнулся тогда с этим айсбергом? Представь. Сейчас любого человека вон, на улице, вытяни и попроси назвать любой корабль — он тебе по-любому «Титаник» скажет. А если бы он не затонул, то…

— Назвал бы «Олимпик»? — попробовала Лида закончить мысль за супруга, чтобы он почувствовал, что она его слушает.

— Нет, скорее всего, даже не «Олимпик». Что-нибудь другое. Там тогда корабли каждые лет пять новые появлялись, один круче другого. Так что, наверное, про эти корабли никто ничего не знал бы. Или назвали бы «Британник», может, потому что тот на мине подорвался потом, уже в Первую мировую… Просто и о нем мало кто знает, потому что «Титаник» так сильно прославился. Вот… Но, если бы не затонул, если бы он спокойно доплыл тогда до Нью-Йорка, — мы бы сейчас с тобой, наверное, и не знали ничего про него.

— Значит, судьба такая, — многозначительно сказала Лида.

— Да вот не знаю, судьба или нет. Они плыли довольно быстро. Шли бы медленнее — заметили бы айсберг вовремя или вообще даже не наткнулись на него. Просто все были уверены, что ничего страшного не произойдет, корабли редко сталкивались с айсбергами. Еще погода… Тоже подвела. Той ночью луны на небе не было, только звезды. Плюс еще море спокойное. То есть представь, вода черная, никаких бликов и еще и волн никаких, гладь просто ровная, — Ярослав сделал соответствующее движение рукой от себя. — Если бы хотя бы лунный свет был, они бы, может, увидели айсберг и успели бы среагировать. А так — все очень быстро произошло. Там нереально было отвернуть.

— И, кстати, тут тоже такая штука, — говоривший уже, было, поспокойнее Ярослав снова оживился: — У них, ты в курсе, в носовой части корабля мачта специальная была, смотровая. Там по очереди моряки дежурили, следили за тем, чтобы по пути никаких препятствий не было. И вот у них обычно бинокль должен быть. Но вот конкретно в этот раз — в первое плавание «Титаника» (ну, и, получается, последнее) — у них не было бинокля. Не знаю, конечно, сильно ли бы он помог им, все-таки там черным-черно все было. Но мало ли? Но, короче, суть в том, что у них его не было. И знаешь, почему? Потому что ключ от шкафчика с биноклем был у одного из моряков, и этого моряка, короче, за какое-то время до отбытия решают снять с этого рейса и меняют на другого. Он сам нормальный моряк был, просто компания захотела, чтобы вместо него в первом рейсе был более опытный офицер, чтобы точно все без проблем прошло. Так что вместо него взяли моряка, который на «Олимпике» работал. Это только на один этот рейс хотели так, потом бы того вернули. Ну, и, короче, что дальше? Этот моряк, которого заменили, тупо до отплытия «Титаника» забывает передать ключ от шкафчика кому-нибудь из других моряков и забирает его с собой. И все, они вот так запросто остаются без бинокля.

— Капец. А ему ничего потом за это не было?

— Ну, вроде как хотели ему предъявить что-то, но по итогу решили, что его правда так неожиданно, в последний момент сняли с рейса, что… короче, признали, что не виноват он ни в чем.

— Повезло.

— Ну, повезло. Ну, вот, — проговорил Ярослав, сделал вздох, и продолжил: — Короче, в итоге что? Айсберг этот. На этой самой мачте, в общем… двое моряков… Они заметили, что впереди айсберг, сообщили на мостик, те начали отворачивать, но не успели и по касательной, короче, прошли, задели его, и в правом борту такая щель длиннющая появилась. Пробоина такая. А корабль, короче, он как бы на нижних палубах поделен на отсеки, которые если закрыть… (Там специальные водоупорные двери стояли.) Если их закрыть, эти отсеки герметичными становятся. Я вот не помню, сколько их там у «Титаника» было, но, короче, он еще мог оставаться на плаву, если только четыре отсека будут затоплены. Четыре отсека максимум, то есть. А из-за скорости, из-за силы, с которой они с айсбергом столкнулись, там открытыми оказались пять отсеков… или даже шесть… Ну, вот. Видишь? Если бы не скорость, если бы не погода или, может, если бы не тот моряк, который про ключ забыл, — не погибло бы столько людей.

— Да, как же совпало-то все…

— Ну…

— А сколько всего погибло людей?

— Я не помню точно цифру, но что-то вроде 1500. Всего плыло где-то 2200 человек.

Лида цокнула и прошептала:

— Кошмар. Значит это сколько?.. Всего 700 человек, что ли, выжило?

— Что-то вроде того, да. Я говорю, не помню точно. Но да, плюс-минус 700.

— Так мало… Это потому, что шлюпок же еще на всех не хватало, да? В фильме вроде так сказали.

— Да, шлюпок меньше было, чем нужно. Только проблема еще в том, что много шлюпок полупустыми спустили. Там вроде по сорок человек они вмещали, а спускали их так, что в некоторых там где-то по двенадцать-двадцать всего пассажиров сидело.

— Ужас. Только я не понимаю, а как можно было недостаточно шлюпок… как это сказать?.. установить? Почему не сделали так, чтоб на всех хватило? Сэкономили, что ли?

— Не, просто в те времена правила безопасности другие были. Там по водоизмещению корабля как-то определялось, сколько шлюпок полагается, я не помню. И это у них еще шлюпок было даже больше, чем по закону требовалось.

— Ну, офигеть, — негативно отреагировала Лида. — Прекрасный закон…

— Это тогда было нормально. Просто в океане всегда одновременно так много кораблей было, всегда поблизости, что, если вдруг какая-то авария, можно было подать сигнал, другой корабль приплыл бы, и вот у вас вместе уже достаточно шлюпок, чтобы всех спасти — второй корабль просто помог бы своими шлюпками. Так что, вроде как, и нет такой необходимости — чтобы шлюпок на всех хватало.

— Да уж… Я бы ни за что не поплыла.

— Ну, вот такие дела. А люди плавали. Другие времена совсем…

Услышав очень много новой для себя информации и испытывая теперь искренний интерес к этой истории, Лида сказала:

— А, кстати, ты говорил, там еще какой-то другой корабль был рядом?

— Да, был. «Калифорниец». Там вообще, конечно, тоже история… Короче, они шли севернее, тоже из Англии, тоже в Америку, на запад, получается… Ближе к ночи видят — впереди скопление льда, путь перекрывает. И оно не просто стоит, а движется по течению вниз, на юг… Лед этот… Ну, и капитан ихний решает: «Ну его, на хрен, переночуем тут, а утром весь лед уже мимо пройдет, и мы тогда уже спокойно дальше поплывем». Как бы правильно, чего рисковать? А у них на некоторых кораблях тогда был беспроводной телеграф. На этом корабле тоже был. И капитан говорит оператору, мол, отправь предупреждение другим кораблям, мол, тут лед, так что мы тут будем ночевать. Оператор отправляет и получает практически сразу ответ от «Титаника», мол, замолчите, мы тут сообщения для пассажиров отправляем. И вот тут тоже куча всех этих «если бы да кабы». На «Титанике» их телеграф-машина или радио — не знаю, как правильно… Короче, какие-то проблемы с ней были, и операторы (их двое было) полдня потратили на то, чтобы восстановить эту штуку. А они при этом сами даже не работники той компании, которой «Титаник» принадлежал, они работали на компанию, от которой этот телеграф был. И работа у них была отправлять и получать сообщения для пассажиров. Так они деньги для своей компании зарабатывали. Ну, вот. А тут на полдня телеграф накрывается. Конечно, когда они его починили, у них там куча сообщений висела неотправленных. Завал конкретный, нужно разгребать. Они этим как раз и занимались, когда с «Калифорнийца» предупреждение пришло. Им к тому моменту вообще не до этого было, тем более что про лед они уже от других кораблей тоже слышали.

— Слышали, но все равно не отреагировали? На «Титанике», то есть. Почему бы тоже не перестраховаться, не остановиться, как этот другой корабль?

— Ну, капитан там решил, что в такую погоду хорошую они легко, если что, заметят айсберг. Он моряк опытный был. Он и на «Олимпике» плавал до этого. Вот. И он, значит, решает, что бояться нечего. А тут прикинь, они получают вот это сообщение от «Калифорнийца», посылают тех, типа, отстаньте, а через сорок пять минут всё… врезаются в айсберг.

— Блин, надо же. Сколько совпадений… Я же говорю, судьба.

— Ну, подожди. Судьба — не судьба… Там дальше еще жестче. Они сталкиваются с айсбергом, понимают, что тонут, и начинают через некоторое время — всё уже — спускать шлюпки с людьми. Многие люди при этом вообще не поверили, что ситуация серьезная. Некоторые ни в какую не хотели в шлюпку лезть, отказывались. Так что как раз вот поэтому тоже многие шлюпки почти пустые спустили. Вот. Так, ну, и что дальше? — спросил Ярослав сам у себя и, собравшись с мыслями, продолжил рассказ: — А дальше они начинают сигналы всякие давать, звать на помощь. Тут уже операторы по телеграфу вовсю «SOS» отправляют, экипаж с верхней палубы в небо стреляет ракетницей. «Калифорниец» недалеко совсем был, километров пятнадцать-двадцать. Они его даже видели на горизонте. Видели огни, понятно было, что это корабль. Но тут тоже такая штука. Роковая, как говорится. На «Титанике» два оператора телеграфа было. Они посменно работали, так что «Титаник» все время был на связи, если что. А вот на «Калифорнийце» только один оператор был… Потому что тоже вот… Не было никаких требований, чтобы на кораблях телеграф беспрерывно работал… Поэтому у них всего один оператор был, и он тогда, когда его «Титаник» послал подальше, как раз заканчивал свой рабочий день. Он посидел еще чуть-чуть, послушал эфир, а потом выключил телеграф и пошел спать себе спокойно.

— Да уж. А ракетницу они не видели, что ли? На «Калифорнийце», то есть.

— Видели.

— И что?

— Ничего. У них капитану об этом доложили, он вышел, посмотрел на горизонт, и пошел дальше спать. Говорит, не может быть, чтобы это сигнал о бедствии был. Говорит, мол, может, это какое-то сообщение для другого корабля, или вообще салюты какие-то. Вот так вот. Они пошли спать себе спокойно, а в пятнадцати километрах от них полторы тысячи людей погибали.

— Блин. Как людей жалко!

— Да, не говори. И вот опять же… Будь у них там, как на «Титанике», два оператора, а не один — они бы услышали их сигнал о бедствии, быстро бы приплыли и спасли бы, может, всех пассажиров, никому бы вообще умирать не пришлось. Ну, пятнадцать километров, прикинь? Да даже если двадцать… Это же вообще ничего… «Титаник» тонул почти три часа. Хватило бы им времени. Или если бы капитан этот поверил, что эти сигналы в небе были не просто так, не салюты какие-то. Или если бы телеграф на «Титанике» не сломался до этого днем — они бы потом вечером спокойно работали и, может, передали бы своему капитану, что «Калифорниец» там на скопление льда наткнулся. Видишь, я же говорю, тут прям навалом всех этих «если бы да кабы». И вот я думаю об этом, и мне прям капец не по себе становится. И айсберг этот… Я где-то читал или слышал, что ученые как-то подсчитали, что этому айсбергу было… то есть, считая с момента, когда он откололся от этого самого… как это называется? «Глейзер»? Ну, короче, вот, с момента, когда он откололся… оттуда, откуда айсберги откалываются, от ледника… С того момента и до столкновения с «Титаником» прошло примерно два года. Прикинь?! — интонация и ритм речи Ярослава, несмотря на почти глухой шепот, четко передавали его чуть ли не неверие в те факты, которые он сообщал. — Получается, когда «Титаник» только строили еще, этот айсберг уже откололся и начал потихоньку плыть на юг, чтобы через два года они столкнулись, а мы теперь, вот, спустя сто с лишним лет, лежим тут и об этом разговариваем. И столько было моментов, когда все могло сложиться иначе!

— Но не сложилось, — задумчиво прошептала Лида.

— Не сложилось, — согласился Ярослав и продолжил говорить, тоже с задумчивой интонацией: — И вот я, знаешь, вспоминаю, как я тогда к тебе ехал…

Лида внезапно напряглась и даже ощутила, как у нее что-то сжалось внутри, потому что сразу поняла, что Ярослав имел в виду тот самый день, о котором они уже больше года не разговаривали. Парень неторопливо делился своими мыслями:

— Если бы отца не вызвали на работу, я бы тогда поехал на его машине, а не на автобусе. Если бы у меня была с собой мелочь, я бы поехал на маршрутке, потому что ты знаешь, я автобусы не люблю. Если бы я сел в другой автобус… Потому что к тебе еще «20-ка», «30-ка» везли… Или если бы в том автобусе были свободные места, или если бы парень этот не встал рядом со мной… Да если бы хотя бы в автобусе было больше людей — я бы не стал возмущаться, что он ко мне прислонялся задом своим… Особенно, на поворотах… И когда он ко мне повернулся и сказал, что, мол, если что-то не устраивает, можем на следующей остановке выйти, поговорить… Если бы я промолчал просто тогда… — говорил Ярослав, и Лида, зная очень хорошо всю эту историю и зная ее кульминацию, испытывала сильнейшую жалость к своему супругу и надеялась в тот момент, что он не станет упоминать то, что произошло дальше. Но Ярослав счел важным произнести это: — Если бы он не ударил, если бы я не ответил, если бы он не поскользнулся, если бы не бордюр этот, если бы скорая не опоздала…

У него дрогнул голос, он замолчал и тяжело вздохнул.

В течение некоторого времени они оба молчали. Лиде при этом казалось, что Ярослав плачет, но она не была до конца уверена, а повернуться к нему, чтобы посмотреть на него и удостовериться, боялась — ей казалось, что это было бы лишним, даже неуважительным действием по отношению к Ярославу. Плакал он или нет — она знала, что он сожалеет о случившемся, причем жалеет он не только себя, но и этого парня, который по своей глупости безо всякой на то необходимости создал ситуацию, которая могла привести к конфликту. И в итоге привела.

Лида не решалась нарушить тишину, но через пару минут после ее наступления нашла на диване между ними руку Ярослава и крепко сжала ее. Она почувствовала, что ее любимый ответил на это, тоже сдавив слегка ее руку. Еще через несколько минут парень вновь заговорил, теперь медленно, делая паузы почти после каждого предложения:

— Короче, думаю я об этом, и понимаю, что по-другому быть не могло. Все к этому шло, других вариантов не было, это только так кажется, что были. Сейчас, конечно, легко сказать, как надо было поступить или как не надо было. А в тот момент все было совсем по-другому. Ты просто реагируешь на ситуацию, и все. Как-то… не знаю… на автомате. Потому что ты тупо по-другому не можешь сделать. Потому что вот ты такой и в такой ситуации ты по-другому никак не можешь поступить.

Жена дослушала и продолжила молчать, а Ярослав, сделав еще одну короткую паузу, проговорил:

— И, вот, ты говоришь: «судьба, судьба»… Но ты, вот, когда говоришь «судьба», ты что имеешь в виду? Судьба — это что? Это же план чей-то, да? То есть чья-то задумка? Бога?

Лида считала именно так, как говорил Ярослав, но предпочла промолчать, чтобы, не дай Бог, не начать спор. Парень сказал:

— Да не бойся, скажи. Я не собираюсь спорить, я просто сам хочу понять, как… как это все устроено… Ты же думаешь, что Бог все заранее продумал, да?

— Да.

— То есть он изначально хотел, чтобы «Титаник» утонул с такой кучей народа? И чтобы я Першина этого ударил, и чтобы он упал и голову себе разбил, — это тоже, получается?

— Не знаю, — тихо ответила Лида. — Думаю, что да, зачем-то это Ему было нужно.

— Богу?

— Богу.

— И зачем?

— Не знаю. Правда. Откуда мне знать? Я же не Бог.

— То есть, ты не Бог, но при этом ты знаешь, что ему это было нужно и он это все спланировал?

— Зай, давай не будем спорить?

— Да нет, я не спорю. Но мне интересно. Ты так легко рассуждаешь, у тебя все так как-то запросто сходится в голове, тебе какой-то смысл в этом всем видится… Я вот пытаюсь тоже его увидеть…

— Не знаю, просто, по-моему, не может быть так, чтобы все это произошло само по себе, просто так, без причины какой-то…

— Почему не может?

— Потому что не может.

— Почему? — настоял Ярослав.

— Потому что, — не уступала Лида. — Потому что… А как по-другому? Наверное, для чего-то все это было нужно…

— Ну, например? Для чего Богу нужно было убивать 1500 людей тогда?

— Не знаю.

Ярослав отказывался услышать такой ответ:

— Для чего ему нужно было, чтобы я убил?

— Я же говорю, я не знаю… Может, чтобы ты изменился. Ты ведь изменился, поумнел, бросил со своими пацанами мотаться…

— То есть только ради этого Бог захотел сделать так, чтобы я убил этого пацана, и чтобы потом два года отсидел?

— Ярослав, ну я-то тут при чем?

— Да ты не при чем, конечно. Я ничего не говорю. Просто я не понимаю, почему ты в такого бога веришь… Ты же видишь, что тут вообще все бессмысленно...

— Ну, я так не думаю, — сопротивлялась девушка. — Я бы не смогла… не хотела бы жить, если бы в мире все было бессмысленно. И вот я лично на своем опыте могу сказать, что все происходит зачем-то, для всего есть какие-то причины…

— Ну, так и зачем я убил?

— Во-первых, ты его не убил, не надо так говорить…

— Убил, Лида, убил.

— Он сам к тебе лез, и ты не виноват, что он споткнулся и голову себе разбил…

— Ладно, это другое дело. Ну, так зачем? Зачем это было все?

— Да я не знаю, Ярослав… Может, это наказание было. Может, этот Першин что-нибудь плохое сделал. Или родители его…

Ярослав серьезно прошептал, позволив своему голосу местами негромко прозвучать в предложении:

— А вот так говорить давай лучше не будем.

— Я просто…

Парень не дал договорить своей супруге:

— Я пока сидел, попробовал почитать Библию. Так, ради интереса. И я там со многим не согласен, но все-таки кое-каким хорошим вещам она учит. Например, «Не судите, да не судимы будете». Ты его родителей на суде видела — там сразу видно по ним, что нормальные люди. И они из-за меня сына потеряли…

Они помолчали недолго. Лида сказала:

— Я никого не сужу. Просто ты сам меня спросил, я тебе ответила. Я думаю, что все в жизни происходит для чего-то, ради чего-то, а не просто так. Вот и все.

— Я тебя понимаю. Я тоже раньше так думал. Но в мире, блин, столько ужасов творится, столько говна происходит — мне проще поверить, что никакого бога вообще нет, чем в то, что он все это позволяет.

— Ну, хорошо. Ты думаешь так, а я думаю, что если в Бога не верить, то в жизни никакого смысла тогда нет.

— Какого-то высшего смысла, наверное, нет. Но ведь никто не мешает тебе видеть свой собственный смысл в жизни. Вот, например, наш смысл, — сказал Ярослав и махнул в сторону кроватки. — Спит, лежит. И вообще плевать, есть бог или нет…

Снова непродолжительное молчание, за время которого Лида, находясь под определенным впечатлением от рассказа Ярослава, неожиданно для себя самой набралась смелости и вдруг призналась:

— Это он игрушки в окно сегодня выкинул.

— В смысле?

— Я тебе неправду сказала. То есть, ты подумал на мою мать, а я вместо того, чтобы правду тебе сказать… Я тебе сказала, что да, это она сделала. Но на самом деле это Кирюша их выкинул.

Ярослав переварил в течение пары минут слова Лиды и спросил:

— А зачем соврала?

Девушка проглотила слюну и ответила:

— Я не знала… И до сих пор не знаю, почему окно было открыто. Я его открывала перед тем, как поехать к врачу. Просто проветрить, минут на десять буквально. А как закрыла — не помню. Вот, хоть убей, вообще не помню этот момент. Я уже умом вся была у врача.

К облегчению Лиды, Ярослав сказал:

— Ну, это ж еще ничего не значит. Может, это мать твоя его потом открыла.

— Да, я тоже это понимаю, но просто я тебе говорю, я не помню точно, закрыла или нет. Поэтому не знаю, на кого думать.

— Да уж… Вот тебе тоже ситуация. Повезло, что ничего не произошло.

— Ну. Я когда окно открытое увидела, игрушки все эти внизу… Я как рванула наверх, чуть с ума не сошла.

— Ну, он ведь не залез на него, получается? Имею в виду, на подоконник…

— Нет. Он залезть мог только по стулу, а когда я прибежала, мать с Кирюшей у окна стояла, ругала его, а окно закрыла уже и стул на месте был. Если бы Кирюша его подвинул к окну, она бы не успела стул на место так быстро поставить.

— Так это ты его убрала?

— Да.

— А, понятно. А то я уже и это на твою мать чуть не повесил. Думаю, может, она реально не в себе… вот и забрала стул. Единственный.

— Нет, это я. В кладовку поставила.

— Понятно. Ну, правильно, — согласился Ярослав и попросил супругу: — Ты в следующий раз лучше говори мне сразу, как есть. Не надо этих недоговорок, от этого только хуже всегда. Если это реально ты забыла закрыть — ну, конечно, это очень плохо, мягко говоря, но, слава богу, ничего не произошло. Надо быть повнимательней просто. Ты это, естественно, сама понимаешь. Я тоже внимательней буду. Но если это твоя мама… То не знаю…

— Вот и я не знаю… Но стула теперь нет, так что хоть здесь теперь нечего бояться. А так — всё, надо просто самим все время с Кирюшей оставаться, не доверять ей его. Только совсем уж в крайних случаях, и ненадолго.

— Ну, вот, в пятницу ты пойдешь в больницу, а я с Кирюхой посижу. Или лучше даже все втроем сходим. Мы тебя в коридоре подождем.

— Да, лучше так, — проговорила Лида и добавила: — Извини, что сразу не сказала.

— Да ладно. Самое главное — что все-таки сказала, и что ничего страшного не случилось. Это самое главное, — повторил Ярослав.

«”Не судите, да не судимы будете”», — вспомнил он вновь слова из Библии, запрещая себе думать негативно о своей супруге в данной ситуации.

А она тем временем подумала следующее:

«Видимо, и эта ситуация была нужна зачем-то. Наверное, чтобы я более внимательной была. И чтобы Ярославу всегда доверяла, чтобы ничего не скрывала от него…»

Уверенная в правильности своей интерпретации произошедшего, Лида мысленно обратилась к Богу, поблагодарила его за то, что тот помог ей понять что-то, чего она не понимала, и пообещала, что как только возникнет подходящий момент, она расскажет Ярославу о той ситуации с гвоздями. В этот раз, решила она, было уже поздно. Вероятно, и сам муж, окажись он на месте жены, рассудил бы так же и тоже бы отложил этот рассказ.

Ярослав с Лидой вдруг зевнули по очереди и согласились, что пора спать. Они подвинулись поближе друг к другу, обнялись и чуть позже, почти одновременно, уснули.







VII



Утро четверга началось очень обыденно: будильник, выключенный Лидой сразу после срабатывания; поход по очереди в ванную; ласковое пробуждение Кирюши с помощью напевания его имени и нежных прикосновений к его мягкой коже, покрытой коротенькими, почти прозрачными волосками; снятие наполненного подгузника и переодевание ребенка, пока он пьет молоко из своей бутылочки (Кирюша этому содействовал — приподнимал свои ножки для надевания носков, ловко перехватывал ручками бутылочку, чтобы отправить руки по очереди в рукава футболки); посадка Кирюши на горшок и, наконец, просмотр мультиков с утра на телефоне (Лида старалась не показывать ребенку мультфильмы слишком часто, ограничиваясь старыми, советскими мультиками с сюжетом и яркими персонажами) — в последнее время одним из любимых мультфильмов Кирюши стал «Бременские музыканты», который он и смотрел в этот момент, сидя на полу перед телефоном, подставленным к ножке кроватки. На светлом детском личике, обращенном к прямоугольному экрану, не угасала улыбка.

В комнате с сыном оставался Ярослав, а Лида, одетая пока в те же голубые шорты и белую футболку, в которых она спала ночью, ушла на кухню, чтобы быстро приготовить завтрак. Со вчерашнего дня оставалось немного плова, и девушка решила, что, если пожарить еще пару яиц, им с мужем этого хватит, чтобы наесться до обеда, а сыну можно было развести на молоке купленную специально для него пшеничную кашку и сварить одно яйцо.

Когда все было уже почти готово, в комнату зашла Тамара Анатольевна и, сев за стол, принялась со скучающим видом накручивать на его поверхности невидимые круги своими длинными тонкими пальцами, глядя при этом куда-то далеко в окно. В какой-то момент, передвигаясь по кухне, Лида заметила присутствие матери, но, как и та, ничего не сказала — они уже давно не имели обычая приветствовать друг друга, как это принято в других семьях, где между родными есть если не любовь, то хотя бы взаимоуважение.

В какой-то момент Тамара Анатольевна поднялась со стула и заглянула в холодильник. Лида краем глаза взглянула на нее, после чего продолжила раскладывать еду по тарелкам.

— Ты три яйца взяла, что ли? — спросила вдруг ее мать.

— Да, взяла.

— Ребенку одно — понятно. А вы с муженьком твоим… не лопните? Еще и плов собрались доесть…

Женщина закрыла холодильник, сделала преувеличенно-громкий вздох и вернулась на стул. Лида начала ощущать раздражение. Она выключила газ, поставила кастрюльку с вареным яйцом на дно раковины и, открыв кран с холодной водой, повернулась к матери:

— Ты серьезно мне будешь за каких-то два яйца претензии предъявлять?

— А, по-твоему, не имею права? Ты думаешь, они сами по себе в холодильнике появляются? Я тебе и за воду могу предъявить претензии, если ты кран не закроешь. Сколько ты ее будешь лить? Кастрюля полная уже давно.

Лида рассердилась и сжала челюсти, но все же повернулась и закрыла кран. Естественно, она бы сделала это раньше, если бы ее не отвлекли. Что-то объяснять своей матери, однако, Лида была сейчас не в духе. Она принялась аккуратно очищать горячее еще яйцо от скорлупы, периодически макая то его, то свои пальцы в прохладную воду, и спросила, не оборачиваясь:

— Что-то еще скажешь?

— А что ты хочешь услышать?

— Если честно, хотелось бы вообще ничего не слышать.

Тамара Анатольевна приоткрыла рот и изобразила короткий смешок, после чего сказала:

— Ну, ты посмотри, как ты со мной разговариваешь. То есть вы едите мои продукты, живете тут, как в гостинице, а я еще и такое отношение к себе должна терпеть? Вы, сударыня, не обнаглели?

Сердце Лиды наращивало темп ударов. Она не хотела нового скандала, поэтому повернулась к матери и проговорила:

— Давай не надо с самого утра, а? Я тебе что сделала? Яйца взяла? Вернем мы тебе твои яйца. И деньги — сколько скажешь, вернем. Дай ты нам просто время. Я тебя просто вот сейчас… по-человечески прошу.

Мать девушки искривила лицо в неприятной гримасе, одновременно сочетавшей в себе два выражения: плачущего человека и улыбающегося:

— Проблема в том, что ваше поколение в целом наглое. Вы думаете, все в жизни легко вам должно само в руки падать. Чуть какая проблема — вы от родителей помощи ждете, сами ничего не можете. А я до скольки лет должна с тобой нянчиться? По-хорошему, ты должна была еще в восемнадцать съехать, да вот Гриша тебя пожалел…

Тамара Анатольевна имела в виду отца Лиды, который умер в прошлом году в результате сердечного приступа.

Без какой-либо в том необходимости девушка поправила уже расставленные на подносе рядом с плитой три тарелки (она решила, что будет лучше им троим позавтракать в этот раз в спальне). Стоя вполоборота к столу, она посмотрела на мать и мрачно сказала:

— Я знаешь, чего понять не могу? — Зачем ты вообще ребенка завела. Просто тебя послушать — я как будто просила, чтобы ты меня родила…

Лицо Тамары Анатольевны приняло такое выражение, будто ничего глупее она никогда не слышала: брови приподнялись, наморщив лоб, глаза закатились, уголки по бокам растянувшегося рта уперлись в худые щеки и образовали ямки. Она промолчала, а Лида добавила:

— Ты бы знала, как мне надоело уже просто кусаться с тобой каждый день. Как будто мы какие-то неродные люди. Как будто ты не мать мне, а мачеха…

— Ой, бедная Лида… Не мать у нее, а чудовище…

Девушка не обратила внимания на слова матери и продолжила говорить, чуть повысив голос в результате напора от переизбытка в ней невыраженных чувств:

— Господи, да есть мачехи, которые в тыщу раз лучше к своим приемным детям относятся, чем ты ко мне! И за что? Просто за то, что я есть? — у Лиды на глаза выступили слезы, но она тут же их подтерла, потому что не хотела показывать свою слабость перед этой женщиной. — Почему я в этом виновата? Тебя никто не просил заводить меня. Если ты не хотела детей, если не готова была, надо было сделать аборт, и не мучить никого.

Тамара Анатольевна широко раскрыла свои темные глаза и изобразила усмешку:

— Вот те на! Дожили! Еще яйца курицу будут учить!..

— И ты еще меня критикуешь постоянно, какая я плохая хозяйка, какая плохая мать… Безответственная, говоришь, а сама при этом что? Ты хочешь сказать, ты хорошая мать? Да ты лет с тринадцати ко мне относишься, как будто не ты меня родила. Помнишь, как меня в седьмом классе биологичка оскорбляла? Я тебе рассказала все, думала, ты пойдешь, заступишься за меня, а ты мне сказала самой разбираться. Это так хорошие матери поступают? Где твоя ответственность, а?

— Идеальной матерью я не была, но все свои обязанности перед тобой я давно выполнила. Ты уже не ребенок, я тебе ничего больше не должна…

— По-моему, это позор для любой женщины — не то, что сказать что-то такое, а даже подумать так о своем ребенке. Кириллу повезло, что у него мать не такая, как ты у меня. Я его родила не для того, чтобы потом только и делать, что ждать, когда он вырастит и я «ничего не буду ему должна», как ты говоришь. Как тебе вообще не стыдно такое говорить? — спросила Лида, прищурившись и потряся рукой у лица.

Тамара Анатольевна перестала ухмыляться. Ее челюсть еле заметно подрагивала, а глаза приобрели какое-то тупое выражение, словно у теряющего сознание человека, но продолжали сверлить взглядом Лиду. Когда последняя договорила — вернее, чуть раньше этого момента, — Тамара Анатольевна медленно встала со стула и проговорила, поджимая губы и глядя куда-то в сторону и вниз, чуть приподняв голову:

— Значит, так. Больше я такое отношение терпеть не буду. Ты вообще уже все границы перешла. Я тебя вырастила, у тебя все было: крыша над головой, еда на столе… Жаловаться тебе не на что. И упрекать меня в чем-то ты никакого права не имеешь. Сначала, вон, своего ребенка вырасти, потом поговорим. Но видеть я тебя в своем доме больше не хочу.

Лида слушала это с печальным видом и только качала головой. Мать взглянула на нее и, вновь отведя взгляд, сказала:

— Три дня вам даю. Собирайтесь, и чтобы к понедельнику вас здесь не было. Всё. Пора прикрыть лавочку. Ты всю жизнь свою висишь у меня на шее, еще не хватало, чтобы ты меня оскорбляла и нотации мне читала…

— Бог судья — я нигде не соврала, только правду сказала. Если ты на правду так реагируешь, то тут уж…

— Все, не хочу больше тебя слушать. Разговор окончен. В понедельник — чтобы не видела вас здесь больше. А не съедите, я пойду в опеку, и останетесь вы без сыночка.

— Ты серьезно? — спросила Лида. — Ты неужели правда хотела бы, чтоб твой внук в детдоме жил?

— Ничего страшного. У тебя отец был детдомовский. Что, плохой человек был? А вот родители его, как раз, алкоголиками были кончеными. Он даже рад был, что не жил с ними. Вот и вы. Вы своему сыну ничего дать не можете. Где бы вы были, если бы не я? Сели мне на шею и ножки свесили…

— Тук-тук, — прозвучал вдруг голос Ярослава, который незаметно для женщин появился в дверном проеме, держа на руках с любопытством смотрящего на маму и бабушку Кирюшу.

Тамара Анатольевна ничего не сказала, а только бросила на молодого человека недовольный взгляд.

— Все, я несу, — сказала мужу Лида и взялась за поднос. — Пошли в спальню, там поедим.

— Ты лучше пока Кирюху отнеси в комнату, а еду я сам принесу. Я хочу с Тамарой Анатольевной поговорить.

— Еще один говорун… — недовольно сказала женщина и, пройдя к раковине, принялась мыть кастрюли, оставленные Лидой.

Девушка не хотела оставлять мужа наедине со своей матерью, но, взглянув в его голубые глаза, вспомнила их разговор перед сном и ту мысль о доверии к нему, которую, она была уверена, ей внушил Бог. Она подошла к Ярославу, взяла у него Кирюшу и удалилась из кухни, а парень остался в дверном проеме, чтобы Тамара Анатольевна не смогла легко уйти от разговора.

Отнеся ребенка в комнату, Лида вынуждена была развлекать его игрушками и песенками, потому что всякий раз, когда она пыталась оставить того хоть на пару минут одного, чтобы у нее появилась возможность подойти к двери (а лучше — выйти за дверь) и прислушаться на случай, если до нее будут доноситься голоса мужа и матери, Кирюша начинал жалобно стонать и тянуть ее за руку в центр комнаты, к игрушкам.

Через десять или пятнадцать долгих минут ожидания дверь в комнату открылась, и появившийся на пороге Ярослав сказал: «Пошлите есть на кухню».







VIII



Позже, около полудня, Ярослав сошел на автобусной остановке «Улица Фрунзе» и направился по протоптанной неширокой тропинке, пересекающей на своем пути несколько асфальтных пешеходных дорожек и ведущей в окруженный бело-красными девятиэтажками большой двор, пройдя через который парень оказался в частном секторе, который был знаком ему лучше любой другой части города, потому что здесь он прожил всю свою жизнь вплоть до тюремного срока. Здесь продолжали жить родители Ярослава; к ним он и шел теперь, вопреки сильному желанию развернуться и уехать обратно.

Разговор с Тамарой Анатольевной, во время которого Ярослав успешно удержался от того чтобы превратить диалог в спор или ссору, закончился ее согласием не выгонять молодую семью на трех условиях: сегодня же они дадут ей десять тысяч рублей; в течение следующей недели Ярослав начнет работать и впредь, если нужно посидеть с ребенком, они будут платить Тамаре Анатольевне семьсот рублей за час.

Идею об этих трех условиях подкинул Ярослав, но обе суммы мать Лиды придумала сама, а парню пришлось согласиться, потому что женщина отказывалась идти на какие-либо уступки. Уверенности в том, что удастся до конца дня раздобыть десять тысяч, у парня не было, но он твердо решил, что сегодня же найдет работу грузчика и, в случае чего, сможет уговорить Тамару Анатольевну дождаться его зарплаты. Разговор закончился словами благодарности в адрес матери Лиды, но это было вынужденное лицемерие со стороны Ярослава, который хотел лишь, чтобы его семья не оказалась на улице по прошествии выходных, и договоренность с Тамарой Анатольевной считал необходимым в данной ситуации злом и преступлением против совести. Парень старался не позволять себе слишком сильные отрицательные эмоции в адрес этой женщины, в то же время признавая тот факт, что, назначив цену своей помощи им, она лишила Ярослава последних капель уважения, которые у него к ней оставались, и, по его мнению, больше не имела права называться бабушкой Кирилла. Уходя из дома, он думал о сделанном им выводе: чем больше человек ожидает в ответ на свою помощь, тем она менее ценна, и еще хуже, если человек позволяет себе вслух сказать о своих ожиданиях.

Когда Ярослав свернул на улицу, где находился дом родителей, под подошвами его старых черных кроссовок, чуть больно давя на стопы, захрустела недавно рассыпанная здесь средняя щебень, местами все еще темная и мокрая после вчерашнего дождя. Высоко в ярко-голубом небе еле заметно на восток плыли огромные клубистые облака, за стеной которых каждые несколько минут игриво пряталось летнее солнце, чьи теплые лучи к этому часу разогрели землю достаточно для того, чтобы она стала издавать приятный запах испаряющейся влаги.

Подойдя к выкрашенной в серебристый цвет калитке, Ярослав оказался по шею укрыт прохладной тенью, отбрасываемой высокой угловатой крышей одноэтажного дома из белого и красного кирпича. Стучаться или звонить в домофон не пришлось — парень услышал слева, со стороны высокого вольера голос Марии Викторовны, мамы Ярослава. Женщина убиралась в вольере их старой собаки-овчарки Примы и, когда та заблокировала путь к еще не вычищенному углу, умоляюще прикрикнула: «Ну-у-у! Дай пройти!»

Парень постоял с минуту у калитки и, собравшись с мыслями, прикрикнул:

— Мам! Привет!

В вольере вдруг стало тихо, и Ярослав, слегка усмехнувшись, снова обратился к маме:

— Приве-е-ет! Откроешь?

— Сынок, ты? — отозвалась женщина.

— Я, я.

— Правда ты, что ли? Ничего себе! Конечно, открою! Сейчас!

Калитка открылась. За ней показалась невысокая полная женщина, с убранными под белую косынку темно-красными волосами. Рукава ее серой кофты были засучены, оголяя загорелые от ежедневного пребывания на солнце руки. Она была, очевидно, рада видеть своего сына, о чем говорила ее искренняя широкая улыбка, но при этом ее брови были немного сдвинуты друг к другу, образуя между собой несколько складок, — для Марии Викторовны визит Ярослава был неожиданностью, по поводу чего она испытывала некоторое волнение.

Крепко обняв сына и поцеловав его в щеку, женщина пригласила его в дом, и через некоторое время они оба были на кухне — Ярослав сидел за столом, а мама, несмотря на его уговоры ничего не делать и просто посидеть с ним, закружила по комнате, и вскоре на столе перед парнем образовалась до краев заполненная глубокая тарелка борща, а также блюдце с аккуратно нарезанным копченым салом, несколькими головками чеснока и парой листьев-полутрубок зеленого лука.

— Ну, ма-а-ам, — говорил, скромно улыбаясь, Ярослав, — куда ты мне столько?

— Давай-давай, чтобы все съел, — сказала мама, подавая ему ложку и большой легко рассыпающий крошки кусок хлеба.

— Спасибо.

— На здоровье. Кушай.

Приступив к еде, Ярослав спросил:

— Отец на работе?

— На работе. Ешь, давай. Потом поговорим. Я в душ пока быстро схожу, а то с утра в огороде, еще не заходила.

— Спасибо, — снова поблагодарил парень свою маму.

— Кушай, кушай.

Когда Мария Викторовна вернулась спустя не больше, чем двадцать минут, Ярослав уже съел почти все, что она дала ему. Увидев практически пустой стол, женщина воскликнула:

— Господи, так ты голодный, все-таки! Давай еще борща налью? Будешь?

— Не-не, спасибо, — отвечал, улыбаясь, Ярослав. — Наелся.

— Точно?

— Точно, — сказал он, доев последние две ложки. — Спасибо. Только чай попью еще.

— Сейчас поставлю, — проговорила Мария Викторовна и, набрав воду в электрический чайник, включила его. — Хочешь, я тебе блинов хоть к чаю быстро спеку?

— Да не-е-е! Какие блины?! Отдыхай! Сядь, посиди! — посмеявшись, сказал Ярослав. — Блины еще будешь мне печь… И так накормила на неделю.

— Ой, ну скажешь, тоже. «На неделю», — усмехнулась женщина и, убирая пустую посуду со стола, спросила: — Точно не хочешь больше борща?

— Да точно, точно, мам.

— Ну, смотри.

Снова зажурчала вода из крана. Женщина быстро вымыла посуду, поставила ее сушиться и подсела за стол к сыну:

— Ну, что, как у вас дела? Рассказывай теперь.

Хотя последний раз Ярослав был в гостях у мамы три недели назад, связь через мессенджер они поддерживали практически постоянно, поэтому было не так много событий, о которых он мог рассказать ей, а она о них не знала. Прежде чем сообщить своей матери о разговоре с Тамарой Анатольевной, он сначала рассказал ей о своем последнем собеседовании (мама посочувствовала, но попросила не отчаиваться и продолжать искать), рассказал о Кирюше и о том, как он рассмешил их с Лидой днем ранее в парке, когда неожиданно запищал «Пи-пи-пи-пи-пи!», подражая птицам.

— А видео есть? — спросила, улыбаясь, мама.

— Нет.

— Эх, жалко. Надо было снять. Я бы хотела это услышать.

— Да он так резко это начал делать, мы не ожидали. В следующий раз попробуем снять.

В чайнике вскипела вода, и он выключился. Мария Викторовна быстро поднялась со стула и принялась готовить чай для Ярослава, продолжая при этом говорить про внука:

— Такое золотце, наш Кирюшка. Надо было тебе с ним приехать, я бы хоть понянчилась.

— Да мне после тебя кое-к-кому заехать нужно. Лида с ним дома осталась. На следующей неделе, может, привезем. Скажешь только, когда можно.

— Ну, надо посмотреть, когда у отца в следующий раз смены с утра выпадают. Потом напишу тебе.

— Хорошо.

— Как Лида там, наша мамочка? Все хорошо у нее?

— Да в принципе как бы хорошо всё у всех. Живы-здоровы. Только вот теща конкретно гонит.

— Что она там? Сахар сам себе положишь, сколько хочешь, — сказала Мария Викторовна и поставила на стол перед сыном горячую кружку чая с ложечкой внутри и сахарницу.

Ярослав поблагодарил маму и приступил к чаю, заодно начав рассказ о том, как Тамара Анатольевна собиралась выгнать их из дома, и ему пришлось согласиться на некоторые условия, чтобы она позволила им остаться. Парень назвал и сами условия тоже. Мария Викторовна слушала все с очень серьезным выражением лица, иногда широко раскрывая сделавшиеся грустными глаза и качая головой от удивления поведением сватьи.

— Ой, что ж я тебе чай всухомятку дала, — вдруг спохватилась женщина и, метнувшись к кухонному гарнитуру, сотворила для Ярослава тарелочку с шоколадными вафлями. — На, вот. Кушай.

— Спасибо.

— Угу. Да-а-а, ну дает Тамара Анатольевна! Точно «гонит». Не то слово…

— Ну, и вот. Так что мне нужно где-то найти сегодня эти шесть тысяч… — Ярослав не смел назвать маме настоящую сумму, поскольку ежемесячно его родители и так помогают им с Лидой деньгами.

Мария Викторовна задумчиво проговорила, глядя перед собой:

— Как невовремя все… У нас тут отцу зарплату опять задерживают. Обещают на следующей неделе выдать. А у него тут вчера машина сломалась. Он на работу ехал, она у него встала на пивзаводе. Оттуда пешком пошел. Повезло ему, его Голубев увидел, подобрал. Пришлось буксировать домой. Завтра у него первый выходной, он собирался пойти запчасть купить. Тоже тысяч шесть, говорит, стоит…

— М-м-м, понятно, — пытаясь скрыть разочарование (от которого ему самому было противно), мягко произнес Ярослав. — Ладно, вы и так мне сильно помогли эти месяцы…

Пока Ярослав говорил, в выражении лица его мамы произошло изменение — теперь оно стало выражать жалость к нему с легким оттенком удивления, вызванного его словами.

— Сынок, ну ты что? «Помогли»… Мы же родители… Подожди. Сейчас приду, — сказала сыну Мария Викторовна и удалилась из кухни.

Ярослав понял, что мама все-таки пошла за деньгами. Его отец, несомненно, будет ужасно недоволен и снова попытается убедить супругу в том, что она ошибается насчет их сына и что он еще не доказал им, что заслуживает их прощения и помощи (к слову, отец говорил, что не против приютить в доме Лиду и внука, но не Ярослава; парень даже предлагал, было, Лиде согласиться на такой вариант, но она сказала «нет»). Сам Ярослав внутри был согласен с отношением отца, с которым последний раз они виделись в день суда, то есть два года назад. Тем не менее он чувствовал, что не обращаться за помощью родителей он не имел права — это было бы решением против его маленького сына, самостоятельно содержать которого на данный момент они с Лидой не способны. В связи с этим всем, Ярослав испытывал теперь чувство благодарности к маме и сжигающий его изнутри стыд, и чувства эти были такой силы, что голубые глаза парня намокли и быстро сделались красными. Нос его заложило, и поэтому он был вынужден дышать через рот.

Когда через несколько минут Ярослав услышал за спиной шаги возвращающейся на кухню мамы, он осознал, что не сможет сдержать эмоции в ее присутствии, и оказался полностью прав — слезы хлынули в тот же миг, как он услышал из-за спины мамин голос: «Вот, держи, сынок». Он быстро, чтобы она не успела рассмотреть его лицо, обернулся к маме и заключил ее в крепкие объятия.

— Спасибо… мам… Спасибо… За все… Большое спасибо тебе… — говорил дрожащим голосом Ярослав.

— Да не за что, не за что, сынок. Я вообще должна была ничего тебе ни про какую машину не говорить, а просто молча дать тебе деньги, и все. Потом отец зарплату получит, говори, мы тебе еще дадим, сколько скажешь…

— Я клянусь тебе, я как только смогу — я тебе все отдам.

— Не надо ничего. Мне главное только, чтобы у тебя все хорошо было. Чтобы Кирюшеньке всего хватало…

— Я все равно тебе все отдам.

— Отдашь. Я знаю. Знаю, сынок, — ласково проговорила Мария Викторовна, гладя сына по спине и прильнув щекой к его груди, в которой билось самое дорогое ей в мире сердце.





***





После мамы Ярослав отправился по заранее спланированному маршруту, где точками остановок были дома некоторых его друзей, уже больше года считающимися Ярославом бывшими. Он заранее списался с пятью и удостоверился, что по крайней мере трое будут у себя дома. Несмотря на заржавелость их дружбы, остаток суммы, которую потребовала Тамара Анатольевна, парень надеялся занять у них. Он знал, что особенного рвения помочь ему он не встретит и не считал, что ребята чем-либо обязаны ему, но верил, что хотя бы Лешка Мартынов и Димка Рубанов могут согласиться помочь. Да и других вариантов у него не было (у Лиды, с ее стороны, осталась только одна подруга, Айнура, и та сильно помогала ей порой в течение последних двух лет, особенно сразу после рождения Кирилла, так что им было бы очень стыдно снова обращаться за помощью к Айнуре).

Через три с половиной часа Ярослав покинул дом последнего, третьего бывшего друга. В одном из внутренних карманов его куртки, где с утра находился переносной аккумулятор, теперь вместо него было две с половиной тысячи рублей. То есть всю сумму, даже с учетом продажи Димке переносного аккумулятора, набрать ему не удалось — не хватало полторы тысячи. Но Ярослав помнил, что у них с Лидой дома оставалось около трех с половиной. Часть этих денег, конечно, потребуется Лиде на оплату биопсии, однако, как прикидывал себе в уме парень, он теперь мог расплатиться с Тамарой Анатольевной, хотя и едва.

Ожидая на остановке автобус, на котором Ярослав мог бы поехать домой, он испытывал очень смешанные чувства: с одной стороны, было некоторое облегчение от осознания того, что у него теперь достаточно денег, чтобы унять Тамару Анатольевну (пусть и временно), но с другой — парень чувствовал сильное унижение в связи со сложившимися обстоятельствами и теми действиями, на которые эти обстоятельства толкнули его, неспособного решить все проблемы самостоятельно. Осознание Ярославом отсутствия у него какого-либо выбора, оправдывающего сегодняшний поход к маме и бывшим друзьям, не особо смягчало внутренний дискомфорт, от которого страдала его личность.

Не помогала эмоционально и продажа столь необходимого сейчас переносного аккумулятора — она означала, что как только у телефона Ярослава закончится заряд (парень успел полностью зарядить устройство до того, как расстался с аккумулятором), он либо будет вынужден сидеть без телефона, либо идти на новые унижения, прося зарядник у Тамары Анатольевны или даже у соседей. Мысль об этом заставила его невесело усмехнуться над своим положением и покачать головой.

В этот момент в кармане джинсов завибрировал телефон Ярослава. Он достал устройство и, взглянув на экран, увидел там неизвестный номер. Настроения выслушивать какие-нибудь «супервыгодные» предложения от банка у парня не было, поэтому он сбросил звонок и убрал телефон назад в карман.

Прибыл нужный Ярославу автобус, он сел в него и занял одно из свободных мест. Снова он ощутил ногой вибрацию телефона, достал его из кармана, вновь увидел неизвестный номер и опять сбросил звонок, выругавшись про себя.

К удивлению и раздражению парня, через несколько минут он получил новый звонок. Резко выхватив телефон из кармана в третий раз, Ярослав, собиравшийся уже грубо ответить звонящему, заметил, что в этот раз на экране отображался не только номер, но и имя контакта. У парня замерло сердце, а все проблемы и отрицательные чувства позабылись — звонок был от контакта, подписанного просто как «Типография». Без дальнейших промедлений Ярослав провел большим пальцем вверх по экрану телефона и поднес его к уху:

— Алло?

— Ярослав Денисович, это вы?

— Да, я, — несколько взволнованно произнес он.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Это вам из типографии «Перфект-принт» звонят, меня зовут Оксана. Вы у нас в среду на собеседовании были. Наш директор, Александр Борисович, попросил связаться с вами и пригласить завтра к нам на обучение. Вы завтра смогли бы приехать после обеда? К часу, например?

— См… с-смогли бы. Только… Не пойму, какое обучение?

— Александр Борисович хочет, чтобы вы завтра попробовали поработать у нас чуть-чуть, часа два-три. Вам все покажут, все объяснят, что как делается. Если у вас все будет получаться, и, если вы увидите, что вам подходит такая работа, то с понедельника можно было бы начать стажировку. Как вам такой вариант? Интересен?

Ярослав засмеялся, почувствовав, как резко стрельнули слезы из его глаз, и сказал, вытирая лицо свободной рукой:

— Очень интересен.

— Тогда завтра к часу ждем вас.

— Да, ждите, буду обязательно. Большое спасибо! И Александру Борисовичу тоже передайте, пожалуйста!

— Хорошо, передам. Спасибо, Ярослав Денисович. Тогда до завтра!

— Хорошего вам дня!

— И вам!

Звонок завершился, и Ярослав, повернувшись к окну, положил руку на радостно колотившееся сердце и выдохнул с таким облегчением, какого он не испытывал уже очень давно и которое он так сильно надеялся ощутить в скором времени. С улыбкой вспоминая их вчерашний разговор, он мысленно обратился к Лиде: «Говорил же — не плохой мужик».

Глядя на вновь выглянувшее из-за облаков, будто ради него, солнце, Ярослав чувствовал, что теперь все должно было измениться.







IX



Сожаление есть одно из самых тяжелых чувств, испытываемых человеком, и, вероятно, наиболее разрушительным для его психики оно бывает в тех случаях, когда человек знает, что мир, в котором он отныне вынужден будет существовать, по определенным причинам никогда не сможет заменить для него тот мир, что был утрачен в следствие тех или иных событий. И хуже, если потерянный мир касается не только одного данного человека, но кого-нибудь еще. Тогда сожаление, подпитываемое жалостью к другому человеку или людям, способно принять масштабы столь огромные, что настоящее может начать казаться пропастью между навсегда недоступным светлым прошлым и постоянно поглощающим человека пустым и бесплодным будущим. Большинство людей, которым пришлось столкнуться с таким страшным чувством, пытаются жить дальше по инерции, несмотря на осознание невозможности для них истинного счастья. Не всем, но многим, к счастью, это удается.

Когда Ярослав совершил непреднамеренное убийство, Лида, конечно, очень сильно переживала, но по наивности была убеждена, что ее возлюбленного оправдают, потому что зачинщиком конфликта был не он и намерения убить у него не было. Все вокруг, даже сам Ярослав, не соглашались с ее оптимизмом и готовили ее к тому, что ему грозит тюрьма, но девушка не желала никого слушать. Поэтому тяжесть сожаления была пока неизвестна ей. Услышав же в зале суда приговор, зачитанный судьей без каких-либо эмоций, как скороговорка, Лида ощутила обрушение на ее плечи всего груза сожаления об упущенном совместном счастье с Ярославом, и этот груз не давал ей спокойно дышать в течение следующего месяца. Были походы в церковь, были свечки, молитвы, были слезы по ночам (особенно, в первые пару недель) и отказы от еды. Жизнь казалась девушке навсегда испорченной, будущее представлялось совершенно мрачным и безрадостным.

Но в итоге Лида все-таки выбралась из этой пропасти. Сначала с тяжестью сожаления помогла расправиться старая книжка, которую одолжила девушке мама Айнуры — в ней некая женщина, утверждающая, что она ясновидящая и способна связываться с ангелами-хранителями, в подробностях рассказывает читателю, среди прочего, о том, как устроен этот мир, по каким правилам он существует и что нас всех ждет после смерти. «Ясновидящая» с абсолютной уверенностью утверждает (или передает слова ангела-хранителя), что любые жизненные трудности, с которыми мы сталкиваемся, посылаются нам Богом для того, чтобы мы о чем-то задумались, как-то изменились, и при этом Бог никогда не даст нам такого испытания, какое мы неспособны вынести. Книжка убедила Лиду в том, что ее отношение к произошедшей беде в их с Ярославом жизни было неправильным, и девушка начала постепенно менять его, привыкая к мысли, что Бог не стал бы портить им жизнь, и что эта ситуация, это событие было необходимо для того, чтобы они могли в будущем обрести свое счастье и быть при этом хорошими людьми.

Довольно легко протекающая беременность впоследствии поспособствовала завершению начатого книжкой процесса изменения мировоззрений Лиды: появление живота и затем ощущение движений внутри него, походы на УЗИ и приятные эмоции при виде бьющегося сердечка и маленькой головы, ручек и ножек, стремительно приобретающих различимые черты; ощущаемые часто и даже видимые снаружи (особенно, под конец беременности) толчки этими же самыми ручками и ножками в ответ на движения Лиды или на звуки ее голоса — все это не могло не заставить ее искренне и глубоко полюбить своего сына. И как только чувства стали достаточно сильными (произошло это довольно скоро), Лида больше не оглядывалась на прошлое, не сожалела о нем и не думала, что оно было лучше, чем то будущее, которое ждало их маленькую семью впереди.

Теперь было утро пятницы, и Лида, смотря на то, как Ярослав щекочет на диване их весело смеющегося и иногда взвизгивающего сына, ясно представляла себе то самое будущее — светлое и счастливое, — ради которого, непременно, стоило пройти через все эти трудности и испытания, которые им подкинула судьба. Эти чудесные картинки, которые возникали в ее воображении, придавали девушке спокойствия и уверенности.

Лида не могла не заметить особенно веселое расположение духа у ее мужа — тот еще со вчерашнего дня весь светился, часто смеялся и шутил, несколько раз обнял ее и поцеловал. Ей казалось несколько странным, что он вел себя так после того, как ее мать фактически путем вымогательства принудила их занять у других людей и отдать ей десять тысяч рублей и вдобавок предъявила еще другие несправедливые требования.

«Что-то ты радостный такой, как будто ты не отдал кому-то, а выиграл десять тысяч… в лотерее какой-нибудь», — сказала ему Лида вчера вечером.

«А чего нам расстраиваться? — отвечал он. — Ну, да, десять тысяч… да, забрала — и черт с ними. Надо ценить то, что есть. Живем же? — Живем. А остальное — неважно».

Да, это было довольно внезапно, но не совсем необычно, ведь Ярослав эти три месяца в целом не терял оптимистичного настроя. При том, что, возможно, настолько мощного оптимизма он тоже не демонстрировал, но Лида приняла такое его поведение. К тому же в том будущем, которое она представляла для своей маленькой семьи, ее муж был именно таким.

«Так и надо, — думала она. — Надо смеяться, надо веселиться, надо жить и делать это уже сейчас, и не обязательно ждать, пока когда-то там, через какое-то время наконец наступит счастье. Кто сказал, что оно не может наступить для нас уже сегодня? А трудности? — Бог с ними».

Ярослав, в свою очередь, время от времени отвлекаясь на мгновение от Кирюши и ловя на себе влюбленный взгляд жены, тоже с удовольствием и большим предвкушением представлял себе будущее, но, в отличие от Лиды, намного более близкое.

План на сегодняшний день у парня был следующий. Ничего не знающая еще о звонке из типографии Лида к полудню должна будет поехать на взятие биопсии. Он ничего не скажет ей о том, что к часу сам должен будет уехать. Она вернется домой и все еще не будет догадываться, куда он подевался, а когда дождется его, тогда он уже и обрадует ее новостью: его взяли на работу. Ярослав был уверен, что Лида будет без ума от радости. В том, что на работу его возьмут, он уже не сомневался — директор поверил в него, теперь от него требовалось только показать себя с хорошей стороны на этой мини-практике сегодня. Парень даже подготовился к этому, посмотрев, пока Лида спала, кучу видео на «YouTube» о различных видах резаков для бумаги и о том, как ими пользоваться.

Единственная проблема, которую оставалось решить Ярославу до ухода, — это договориться с Тамарой Анатольевной, чтобы она посидела с Кирюшей, пока Лида не вернется домой. Он мог бы, конечно, отвезти ребенка к своей маме, чтобы та понянчилась с ним (тем более, что она сама была бы только рада), но в таком случае ему придется ехать к родителям заранее, так как живут они в противоположном конце города и до типографии оттуда далеко. Лида, конечно, не отпустит его с ребенком просто так, не спросив, куда и зачем, а врать он не умеет, да и не хотел бы. Одно дело — не сказать ничего, и другое дело — солгать, пусть даже и ради такого приятного сюрприза. Значит, придется все ей рассказать. Значит, не бывать никакому сюрпризу. К тому же, скорее всего, Лида при таком раскладе скажет, что лучше она никуда не пойдет, а останется с сыном. Но тогда они так и продолжат находиться в неведении касательно того, существует риск возникновения у Лиды рака или нет, а с этим делом лучше не затягивать.

«Нет, проще всего все-таки, чтобы она с Кирюшкой посидела», — решил с утра Ярослав, думая о Тамаре Анатольевне.

Надо было только продумать, как именно он будет договариваться с ней. По новым правилам, установленным тещей, он должен будет заплатить ей. Ярослав рассуждал таким образом: типография находится довольно близко — всего в пятнадцати минутах пути, если ехать на автобусе, — значит, он должен будет выйти из дома примерно в 12:40, чтобы иметь время с небольшим запасом; Лида же вернется где-то в 13:30 или даже чуть раньше. За час выполнения роли бабушки Тамара Анатольевна требует 700 рублей, но, поскольку посидеть с Кирюшей ей, получается, придется только в течение минут сорока пяти, то выходит, что заплатить он должен будет (он подсчитал) примерно 525 рублей.

Иной бы на месте Ярослава решил, что 525 рублей ради сюрприза (учитывая имеющиеся у них долги и отсутствие — пока — заработка) — это слишком много. Но сам он, представляя слезы радости на глазах своей любимой жены, считал, что оно того стоило. Поэтому парень собирался, как только Лида уедет, договориться обо всем с Тамарой Анатольевной.

Пока Ярослав игрался с ребенком, Лида сходила на кухню и приготовила завтрак, после чего вернулась и позвала мужа с сыном к столу. Они быстро поели — Лида параллельно накормила Кирюшу — и затем снова вернулись в спальню, где молодая мама первым делом решила заменить сыну футболку, потому что та слегка запачкалась парой макаронин в красноватом подливе, которые свалились с ложечки, когда ребенок пытался поесть самостоятельно.

— Сними ему футболку, — попросила Лида своего мужа и направилась к шкафу, чтобы достать футболку на замену.

Ярослав выполнил просьбу Лиды и, повесив снятую одежду на изголовье детской кроватки, положил свою ладонь с широко расставленными пальцами на увеличившийся после завтрака живот Кирюши, словно на баскетбольный мяч, и весело спросил через сомкнутые зубы:

— Это кто у нас такой толстячок? А? Это Кирюха у нас такой толстячок?

Кирюшка засмеялся и, задорно вскрикнув, побежал к маме в надежде получить защиту.

— Аккуратно, Кирюш! — с легкой тревогой в голосе сказала Лида, ощутив, как ребенок стукнулся своим голеньким туловищем в ее ноги сзади. Она определилась с выбором футболки, которую она наденет на сына, и, взяв ее с полки, закрыла шкаф и сказала ребенку, который теперь уже стоял у ее ног спереди:

— Ну-ка, сынок. Давай одеваться. Футболочку наденем, хорошо?

Кирюша не слушал: он в этот момент выглянул из-за ее ног, встретился взглядом с папой и, засмеявшись, снова спрятался за маму. Та не стала вновь просить ребенка и сама продела голову сына через воротник аккуратно свернутой в кольцо ярко-оранжевой футболки и по очереди просунула ручки Кирюши в рукава.

— Ой, какой краси-и-ивы-ый! — воскликнула она, глядя на Кирюшу и качая головой, будто в неверии.

Широко улыбаясь приоткрытым ртом, мальчик поднял голову, чтобы посмотреть на маму, и сильно зажмурился — так, что глаза оказались совершенно закрыты. Ярослав засмеялся:

— Ох, артист! Ох, артист!

Ребенок приоткрыл глаза и обратил лицо к мужчине, после чего снова точно так же зажмурился, теперь — специально для папы. Тот опять засмеялся, и Кирюша начал тихонько шагать вслепую в направлении Ярослава, который, когда сын подошел достаточно близко, протянул к нему свои сильные руки, подхватил мальчика и, нарисовав им в воздухе дугу, уложил на диван. Естественно, ребенок при этом вновь радостно хохотал.

Через пару минут игры ребенок, стоя на диване придерживаемый отцом, вдруг дотронулся до своего паха, поглядел на маму, прилегшую с краю, и с задумчивым выражением лица прошипел:

— Пыс, пыс, пыс…

— Пись-пись хочешь? — спросила мама.

— Пыс, пыс, — ответил Кирюша.

— Давай.

Лида быстро поднялась с дивана, за секунду поднесла пластмассовый горшок, взяв его рядом с кроваткой, и одним ловким движением опустила бежевые шортики ребенка вместе с трусиками вниз. Успешный поход Кирюши в туалет вызвал новую волну радости от родителей, которая моментально сообщилась и ему: взрослые заулыбались и похвалили ребенка, а он широко раскрыл рот и стал аплодировать сам себе своими маленькими ручонками.

Шел десятый час. Лида принялась собираться с Кирюшей на прогулку. Ярослав был бы рад остаться дома и посмотреть побольше видео в Интернете о том, как происходит резка и склейка или скрепление листов для создания книги, тетради или блокнота, но батарея в его телефоне была практически полностью разряжена, поэтому он решил пока выключить телефон и сходить погулять с женой и сыном.

Погода в этот день была приятной: лужи после дождя, прошедшего два дня назад, полностью исчезли, на голубом небе практически не было облаков, и солнце грело уже в этот час так хорошо, что и без прогноза погоды можно было с уверенностью сказать, что день будет жарким.

Семья Останиных отправилась в парк. Кирюша, вновь на радость родителям встретив голубей на входе своим наимилейшим «пи-пи-пи», быстро заметил, что фонтан впереди, в центре парка, в этот раз работал, и, устремившись к нему, потянул маму за собой. Лида, все еще смеясь над тем, как старательно, громко и очень забавно подражал птицам своим звонким голоском ее сын, охотно подчинилась ему. Ярослав тоже не отставал. Вскоре троица ступила на часть брусчатки, укрытой прохладной тенью фонтана, постоянно мелькавшей в тех ее частях, которые создавала вода, с брызгами изливавшаяся из многочисленных трубок, коими был богат двухъярусный фонтан в центре круглого водосборного бассейна. Слева от фонтана, во взвеси из бесчисленного множества капель, распыляемых в воздухе над бассейном и подсвечиваемых ярким солнцем, Лида заметила радугу и, подняв Кирюшу на отделанное гладкими темно-коричневыми мраморными плитами ограждение, придерживая его, показала рукой на этот разноцветный фантом:

— Смотри, Кирюш! Ра-а-адуга. Ра-а-а-адуга…

Мальчик посмотрел туда, куда указывала мама, и замер с по-детски задумчивым видом — с приоткрытым ртом и не моргая.

Ярослав подошел к ограждению и опустил на него темно-красный рюкзак, в котором находились необходимые для прогулки с ребенком вещи и принадлежности, такие как детская кружечка с водой, салфетки, запасной подгузник и одежда, а также несколько простеньких игрушек, которые можно было дать Кирюше, если бы тот начал скучать.

Но сейчас ребенок не скучал: похоже, он-таки заметил призрачное явление, на которое показывала для него мама, и тоже протянул в его сторону свою руку.

— Ра-а-адуга… Радуга… Ра-а-а-адуга… — продолжала учить его Лида.

— Га'-ка-ка, — вдруг произнес тихо он.

— Правильно! — оживилась мама и еще пару раз повторила то же слово.

— Га'-ка-ка, — сказал уверенно Кирюша.

— Молодец! Радуга! — похвалил сына Ярослав, засмеявшись вместе с супругой.

Та радостно проговорила, приобняв ребенка:

— Умница ты мой! Радуга!

— Га'-ка-ка! Га'-ка-ка!

Посмотрев на сложенные в многоярусную дугу разноцветные линии, Ярослав задался вопросом, отчего происходит это явление и попытался вспомнить, что говорили об этом на уроках физики в школе. Его супруга же, стоявшая в двух шагах от него, наблюдая ту же картину, вспоминала теперь — как всегда при виде радуги — совершенно о другом: еще в возрасте восьми-девяти лет она прочитала в своей детской библии, купленной для нее отцом, что радуга — это своеобразное сообщение от Бога к людям, чтобы они знали, что Он не забыл об обещании, которое Он дал им. В чем же заключалось это обещание, Лида вспомнить не могла.

Чуть усмехнувшись сама себе, она подумала на это: «Ну, хорошо, что хоть Он помнит, что' обещал. Это самое главное».







X



— Ну, все, я пойду собираться, — сказала Лида Ярославу в начале двенадцатого часа. — В туалете переоденусь, чтобы он меня не видел, а то плакать будет, как в прошлый раз.

— Хорошо, — проговорил муж, играя с сыном на полу в спальне.

— Еда в холодильнике. Покормить его, ты знаешь, надо где-то в двенадцать-полпервого. Если откажется, то чуть позже, ничего страшного. Но после прогулки он обычно нормально ест…

— Я знаю, — улыбаясь, сказал Ярослав. — Все нормально будет, покормлю.

— Ну, все тогда. Ждите, я недолго. Вроде бы это вообще быстро делают. Минут тридцать. Может, даже, меньше.

— Будем ждать.

Лида поднялась с дивана, взяла из шкафа нужные ей вещи и тихонько, чтобы сын не заметил, направилась к двери. Однако Кирюша, хотя был обращен к двери и шкафу спиной, почувствовал, что в той части комнаты вдруг стало слишком тихо, обернулся и сразу, мигом поднявшись на ноги, побежал к маме, издав при этом протяжный жалобный стон. Молодая женщина вздохнула и, продолжая прижимать одной рукой к телу охапку одежды, повиновалась маленькому сыну, который взял ее за свободную руку, повел к дивану и, чуть подтолкнув маму, дал ей понять, что хочет, чтобы она сидела там.

— Ну ты деловой, конечно, — легко посмеявшись, сказал Ярослав.

— Ага, не то слово.

Ребенок вернулся к отцу в середину комнаты и продолжил играть с ним в машинки.

— Кирюш, маме идти нужно. Мама так опоздает, — сказала Лида с некоторым бессилием в голосе.

— Сейчас, я его отвлеку, а ты быстро уйдешь, — решительно проговорил Ярослав и полез в коробку с игрушками под письменным столом.

Парень достал оттуда большого ярко-оранжевого льва, пахнущего свежестью после вчерашней стирки, и принялся изображать голосом львиное рычание, по-игровому грозно надвигаясь на сына. Тот понял игру и попытался убежать, но Ярослав быстро схватил его, тихонько повалил на пол и позволил льву в его руке атаковать активно ворочающегося и звонко хохочущего ребенка. Все шло по плану, пока Лида не закрыла за собой дверь — Кирюша услышал характерный звук отпружинившего язычка в замке и тут же потерял интерес к игре с папой. Ребенок снова подскочил на ноги, снова жалобно застонал и, игнорируя просьбы отца, побежал к двери, но, как только понял, что мама ушла, повернулся к папе и громко заплакал.

— Не пла-а-ч, все хорошо. Придет мама. Ты же слышал? Говорит, недолго будет.

Кирюша не хотел слушать папу и продолжал рыдать. С раскрасневшимся и сморщившимся лицом он, разбрасывая себе под ноги громадные слезы, подошел к мужчине, взял его за руку и попытался повести за собой, но Ярослав не поддался:

— Не-е-ет, я не буду открывать, не надо нам выходить. Мама уже ушла. Ей надо по делам. Мы тут сейчас чуть-чуть посидим, я тебя потом покормлю, и тоже поеду кое-куда. Ты с бабушкой побудешь… недолго совсем… А там уже и мама придет.

Не в силах утянуть за собой папу, ребенок зарыдал еще сильнее и, отпустив большую мужскую руку, чуть не рухнул на пол — в последний момент он удержал равновесие, и также подстраховал руками отец, вовремя среагировавший и метнувшийся к сыну.

— Чь-чь-чь! Все хорошо. Все, все, спокойно. Не надо ныть. Ты же не девочка, — продолжал успокаивать Ярослав и попытался обнять Кирюшу, но тот не прекращал плакать и не давался в объятия. Тогда парень решительно встал, взял на руки вырывающегося из них ребенка и, подойдя к окну и сдвинув шторы с тюлем, поставил его на подоконник. — Стой, смотри. Сейчас мама твоя должна будет внизу пройти, увидишь ты ее.

Кирюша тут же перестал плакать и, упершись лбом в оконное стекло, устремил заплаканные глазки вниз, на землю. Через какое-то время внимание мальчика привлекла молодая женщина, вышедшая из-за угла дома, в котором жили Останины, и направившаяся через дорогу.

— Что? Увидел? — спросил Ярослав и придвинулся к окну, чтобы тоже посмотреть.

Ребенок повернул голову к папе и тихо проговорил, показывая пальцем в окно:

— Ма-ма… ма-ма.

Ярослав погладил сына по спине и, улыбнувшись, подтвердил:

— Мама, мама…





***





Час пролетел для Ярослава незаметно. За это время он успел поиграть с Кирюшей еще немного, и последний совершенно теперь был спокоен и не переживал по поводу ухода мамы. Также удалось покормить ребенка тушеной картошкой, которую Лида приготовила рано утром. Мальчик ел прекрасно, что порадовало Ярослава не только из-за того, что он теперь мог не волноваться, зная, что Кирюша не останется голодный до прихода мамы, но и из-за осознания, что все пока идет по плану.

Теперь уже и Ярославу пора было собираться. Он переоделся и, оставив ребенка у коробки с игрушками, достал кошелек из сумки в шкафу. Через минуту изучения содержимого кошелька, парень негромко прорычал и сказал сам себе:

— Блин.

Подумав недолго о том, что делать с проблемой, которую он обнаружил, Ярослав взял деньги из кошелька, вернул его в сумку, поднялся на ноги и закрыл шкаф, проговорив при этом:

— Ну, что поделаешь? Придется так.

Он повернулся к ребенку, который в этот момент уже вновь игрался со своими машинками, и взял его на руки.

Сделав тяжелый вздох, Ярослав сказал:

— Пошли, Кирюх. Будем уламывать бабушку твою.

Кирюша ответил что-то непонятное и потряс в воздухе черной металлической машинкой, которую успел прихватить с собой.

— Вот и я о том же, — проговорил папа и пошел с ребенком на кухню, где слегка позвякивала посудой обедающая Тамара Анатольевна.

— Здравствуйте, — сказал Ярослав, зайдя в комнату, и остановился между обеденным столом и газовой плитой.

Мать Лиды дожевала то, что было у нее во рту, проглотила и вопреки огромному нежеланию (очевидному для Ярослава) посмотрела на зятя:

— Что?

— Мне тут по работе нужно съездить, узнать. Может, возьмут…

— Куда это? — недоверчиво спросила женщина.

— Да тут недалеко, в принципе…

— Куда возьмут? — уточнила она с интонацией нетерпеливого учителя, чей ученик не понял элементарного, очевидного вопроса.

Изобразив на лице улыбку, парень проговорил в ответ:

— А, да пока лучше не буду говорить. Как говорится, чтоб не сглазить.

Никаких сглазов Ярослав на самом деле не боялся, а просто не хотел, чтобы теща проболталась Лиде о том, куда он ушел, — поэтому решил утаить эту информацию от Тамары Анатольевны.

Недовольство на ее лице читалось легче, чем первые страницы азбуки:

— А от меня ты что хотел?

Ярослав старался сохранить непринужденный тон своего голоса:

— Да хотел попросить, чтобы вы пока с Кирюхой посидели. Это недол…

— А жена твоя куда опять делась?

Парень вдруг с некоторой тревогой осознал, что совсем забыл подготовиться к этому вопросу:

— А она это… э-м-м…

— К подруге, что ли, опять умотала?

— Да нет, не к подруге…

— А куда на этот раз?

Ярослав понял, что придется лгать, и решил, что лучше делать это не с нуля, поэтому сказал:

— В смысле да, к подруге. Там просто у подруги какая-то проблема…

— Ой, ну, ты еще скажи, что умер кто-то.

— А, вроде, как раз да, кто-то умер, — проговорил Ярослав и почувствовал, как от его лжи (глупой и мало убедительной — он не стал бы отрицать) у него загорелись уши, а сердце нарастило темп биений. Отступать, однако, уже было нельзя. — Дядя, вроде. Или тетя… Вот, ночью. В общем, Лида пошла, чтобы с подругой чуть-чуть побыть.

— Мда, — недовольно произнесла Тамара Анатольевна.

Парень почти не сомневался в том, что она в его рассказ не поверила. Тем не менее, вместо того чтобы как-то развить эту тему, женщина сказала:

— Ну, мы с тобой вчера обо всем договорились, правильно? Хотите, чтобы я от своих дел отвлекалась и с вашим ребенком сидела — пожалуйста, семьсот рублей. Час посижу.

— Да, да, все, согласен. Вот, — сказал парень и положил на стол рядом с тарелкой Тамары Анатольевны пару купюр и несколько монет разного диаметра.

— Это что такое?

Пока женщина (с таким видом, будто это были останки непонятного животного) рассматривала лежавшие на столе деньги, Ярослав объяснял:

— В общем, мы с вами договорились, что час стоит семьсот рублей. Я собираюсь уйти где-то в без двадцати час, а Лида примерно в час-двадцать пять уже вернется, если не раньше. Так что с Кирюшкой вам придется не шестьдесят минут посидеть, а где-то сорок пять максимум. Получается, мы вам должны 525 рублей. Только у нас — я сейчас только увидел — нет дать вам 25 рублей ровно, так что я пока даю 12.50, а остальное я чуть поз…

Тамара Анатольевна посмотрела на Ярослава с каменным лицом и мрачно сказала:

— Ты издеваешься.

Парню пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться — Тамара Анатольевна была грозная, неприятная для Ярослава женщина, но он не мог не находить забавной ее реакцию на текущую ситуацию. А ситуация заключалась в том, что парень переиграл тещу в ее же игре — в игре мелочности, жадности и меркантильности. Очевидно, ее это сильно раздражало.

Ярослав отреагировал на обвинение женщины:

— Да нет, почему сразу «издеваюсь»? Правда, нет мелочи другой…

— Мы вроде бы с тобой не на рынке, чтобы ты тут со мной торговался…

— Да я ж не торгуюсь. Остаток будет — вот, я сейчас схожу, разменяю деньги, и будут у меня еще монеты…

— Нет, ты все-таки издеваешься.

— Тамара Анатольевна, ну возьмите пока так…

— Я сказала «семьсот рублей за час», и ты сказал «хорошо»…

— Да, сказал. Но час вы не будете с ним сидеть, Лида придет раньше.

— Ну, вот придет раньше, тогда и поговорим. А то это что за анекдот? — она взяла со стола монеты и небрежно выпустила их из руки, те со стуком ударились об стол и разъехались широкими спиралями в разные стороны.

Все монеты, кроме одной, нашли себе новое место на столе. Ярослав, прижав к себе покрепче терпеливо наблюдающего за диалогом взрослых Кирюшу, опустился к полу, поднял ту монету, что упала со стола, и вернул ее на стол:

— Тамара Анатольевна, у меня времени уже нет. Вернется Лида, с ней тогда решите вопрос. Придется ей тогда сходить в магазин, деньги разменять. Или доплатит вам, если больше сорока пяти минут пройдет… Но мне реально уже идти нужно. Меня попросили к часу подъехать…

Женщина молча повернулась к тарелке и продолжила есть.

— Все, значит, я пойду? — спросил Ярослав.

Та продолжала молчать.

— Ну, я все, пошел. Ребенок поел, на горшок сходил вот, совсем недавно. И Лида уже скоро придет, она недолго там пробудет. Все, я пошел, — повторил парень и, аккуратно поставив на пол своего сына, добавил, глядя на тещу: — спасибо.

— Угу, — произнесла Тамара Анатольевна (или, возможно, Ярославу показалось — но переспрашивать он не стал).

— Давай, Кирюх, бабушку не обижай, — сказал он сыну и потеребил его за щечку.

Ребенок улыбнулся, однако, как только папа вышел из кухни и закрыл за собой дверь, громко заплакал. Ярославу очень не хотелось уходить от Кирюши таким образом, но времени уже ни на что не было — выйдя в коридор, он заглянул в зал, где над телевизором висели часы, и увидел, что было уже 12:42. Он вернулся в коридор, быстро надел кроссовки и покинул квартиру. Молодого папу, пока тот торопливо спускался по лестнице, сопровождали приглушенные рыдания сына, на которые Ярослав мысленно отвечал: «Сына, не плач, скоро мама придет, все будет хорошо… А папе надо съездить кое-куда… Папа у нас сегодня наконец-то станет человеком».







XI



Тамара Анатольевна доедала свою порцию тушеной картошки под звуки плача внука, севшего, поджав под себя ножки, перед закрытой кухонной дверью, и мысленно проклинала и свою непутевую дочь, шляющуюся по подругам, и своего зятька, тоже свалившего не понятно, куда.

— Ну да, по работе он пошел, — ворчала женщина вслух, чуть позже моя за собой посуду. — Три месяца сидит без дела, с места не двигается. А тут вдруг возьмут его…

Закрыв кран, она поставила на газ полный чайник, повернулась к столу и вновь увидела деньги.

— Тоже мне математик нашелся. Еще бы рассрочку оформил… Тьпфу!

Переведя взгляд на уже легшего на пол и замолчавшего от отчаяния внука, женщина сказала:

— Наревелся? Все? Хватит дурью маяться, пора делом заняться. Пошли, посмотрим, что там в вашей комнате творится.

Быстро собрав деньги со стола, Тамара Анатольевна переступила через мальчика, открыла дверь и вышла из кухни, не дожидаясь ребенка.

Первое, на что обратила внимание женщина, отворив дверь в спальню дочери и войдя в комнату, это запах — она почувствовала неприятный влажный запах, поначалу непонятно чего. Вскоре, пройдя чуть вглубь комнаты, она обнаружила его источник — это было темно-зеленое полотенце, висевшее на прикрытой дверце шкафа у стены слева. Медленно покачав головой, Тамара Анатольевна негромко буркнула:

— Свиньи. Фу!

К слову, на самом деле запах не был ни неприятным, ни сильным (полотенце стиралось всего четыре дня назад). Тамара Анатольевна зашла в комнату, желая найти, из-за чего бы пожурить молодых, и успешно справилась с задачей.

Но на этом она не остановилась. Между раздвинутыми тюлем и шторами было совершенно обнаженное окно. Тогда Тамара Анатольевна заметила, что с внешней стороны стёкла были с сероватыми пятнышками в их нижней части. Она вновь возмутилась — теперь тем, что ее дочь могла смотреть на это «грязнющее» окно на протяжении двух дней и не подумала о том, чтобы его вымыть. Женщина покачала головой и, простонав, словно от тяжести несомой ноши, сказала сама себе:

— Господи, ну почему они такие беспомощные…

В комнату пришел Кирюша. Он подошел было к бабушке и начал просить: «Мам-мам-мам!», но она прошла мимо него, направляясь прочь из комнаты. Ее целью была кладовка. Открыв дверь небольшой кладовки, женщина испытала новый всплеск злости, увидев, что большой деревянный стул, который на днях притащила сюда из своей спальни Лида, одной ножкой стоял в зимнем сапоге Тамары Анатольевны.

— Бестолочь, — прошипела женщина, взяла стул и потащила в спальню дочери. Пронося его мимо внука, она довольно строго сказала ему: — Смотри аккуратно. Видишь? Я несу… А то бух! Прилетит — мало не покажется…

Мальчик больше не жаловался и теперь просто стоял посреди комнаты, с интересом наблюдая за бабушкиной суетой.

Поставив стул недалеко от окна, Тамара Анатольевна вернулась в кладовку и после недолгого поиска вышла из нее с облаченными в розовые резиновые перчатки руками, в которых она держала новую желтую тряпочку и фиолетовое моющее средство для окон.

— Ага, молодец, придумал! — сказала она, видя, что Кирюша уже одной ногой взобрался на стул. — Иди поиграй пока…

Женщина поставила принесенные предметы на письменный стол, сняла ребенка со стула и поместила его на пол, неподалеку от коробки с игрушками.

— На, вот, — Тамара Анатольевна достала из коробки первую попавшуюся игрушку — ярко-рыжего льва — и положила ее перед внуком. — Всё, ты своими делами занимаешься, я — своими.

Женщина взяла тряпочку, перенесла бутылочку-распылитель на хорошо разогретый солнцем подоконник, подвинула стул вплотную к батарее и только успела поднять одну ногу на стул, как вдруг услышала из кухни свист чайника.

— Да что ж ты будешь делать… — пробурчала она, оставила тряпку с моющим средством на подоконнике и быстрым шагом, снова обойдя в середине комнаты своего внука, направилась на кухню.

— Мам-мам-мам! — напомнил о себе потерявший интерес к игрушечному льву Кирюша, провожая бабушку взглядом.

— Подожди ты чуть-чуть, сейчас приду, — бросила она и покинула комнату.

После того как огонь под чайником исчез, последний — с некоторой задержкой — перестал издавать свист. Тамара Анатольевна, слегка уставшая после своего «забега», захотела перевести дух и подошла к окну, посмотрев в которое она заметила на покатой крыше соседнего дома какое-то необычное движение. В следующий миг она поняла, что это были двое мужчин, которые, по всей видимости, демонтировали одну из старых спутниковых тарелок.

Вдруг Тамара Анатольевна ощутила, как заполнявший кухню воздух как-то странно двинулся в сторону выхода, нежно проведя невидимой рукой по ее волосам, а в следующий миг откуда-то из глубины квартиры раздался сильный грохот захлопнувшейся двери, который еще несколько секунд затем продолжал звучать страшным эхом в сознании женщины. Она рванула назад в спальню дочери, рассыпая по пути бессвязные, почти неслышные слова, и рассыпаясь сама — от мощных ударов напуганного сердца. Дверь была закрыта. Открыв ее резким движением, женщина шагнула внутрь и вдруг обнаружила себя на пороге странной комнаты, которая во всем была такой же, как покинутая ею всего несколько минут назад, за исключением того, что в этой новой комнате не было ее внука, а дверца окна, к которому женщина еще не успела даже прикоснуться, была совершенно распахнута.

Не в силах пошевелиться, Тамара Анатольевна простояла на одном месте некоторое время, пока с улицы, верхом на легком летнем ветерке до ее слуха не стали доноситься крики какого-то мужчины: «В скорую звони! Быстро! Давай! Люди! Помогите! Тут ребенок упал! Люди!..»

Женщина хотела подойти к окну и посмотреть вниз, но побоялась. Вместо этого она пошла в свою комнату, взяла с тумбочки мобильник и поняла, что не знает, как звонить в скорую помощь. Пришлось посмотреть в Интернете. Узнав правильный номер — «103» для звонков напрямую в скорую, — Тамара Анатольевна набрала его. Когда гудки закончились и она услышала в трубке женский голос, женщина попробовала рассказать о том, что случилось, но не смогла выдавить из себя ни одного слова. После минуты безмолвных стараний она сбросила звонок и аккуратно вернула телефон на тумбочку. Вяло оглядевшись вокруг, словно не понимая, где она, Тамара Анатольевна медленно прилегла на свою кровать с краю и, глядя перед собой стеклянными глазами, укрыла худыми руками свое бледное лицо.





***





Наша планета в среднем находится примерно в 150 миллионах километров от Солнца, постоянно двигаясь по своей орбите вокруг звезды. Частицы света распространяются в пространстве не мгновенно, у них есть максимальная скорость, и с этой скоростью свет преодолевает расстояние от Солнца до Земли приблизительно за 8 минут. Гравитационные взаимодействия, как оказывается, также распространяются в пространстве со скоростью света. Из этого всего следует, что, если бы вдруг прямо сейчас Солнце по какой-либо причине исчезло, мы бы узнали об этом и испытали бы последствия этого лишь через 8 минут — а до тех пор мы бы продолжали, как и всегда до этого, ощущать солнечное тепло и видеть его свет, и даже всё так же двигались бы по нашей орбите вокруг звезды, не подозревая, что на самом деле ее уже нет.

Лида и Ярослав какое-то время после случившегося все еще двигались, образно говоря, по своим орбитам вокруг своего сына. Однако разрыв гравитационных связей и сход с этих орбит был неминуем — все зависело лишь от того, когда эта страшнейшая, тяжелейшая новость достигнет родителей.

Первой она достигла Лиду.

Девушка возвращалась домой в начале второго часа. Результаты биопсии нужно было ждать на следующей неделе, но Лида была воодушевлена словами врача, забиравшей образец — та подбодрила, сказав, что, скорее всего, волноваться в ее случае не стоит. Для молодой мамы это были очень важные слова, потому что она уже подустала за последние месяцы думать о кистах в своей груди и отгонять навязчивые мысли о том, что, возможно, у нее будет рак и ее ребенок так рано останется без матери.

 Подходя к дому, еще находясь в начале улицы, Лида заметила за домом небольшое скопление людей и необычно припаркованный автомобиль с мигалками. Подойдя еще немного, девушке удалось разглядеть этот автомобиль получше и понять, что это был бело-красный фургон скорой помощи. Тогда ей стало ясно, что случилось что-то плохое. Первая мысль была — за домом в кустах нашли какого-нибудь бездомного или, быть может, какому-нибудь прохожему стало плохо. Где-то в подсознании были и ростки мыслей о Кирюше, но они не имели нужной силы, чтобы перейти в сознание — последнее было в достаточно расслабленно-спокойном состоянии, при котором столь негативные мысли-ростки не имели шанса на полноценное формирование.

Оказавшись еще ближе, девушка теперь могла различить в негустой толпе соседей. К ее удивлению, некоторые из них, похоже, плакали. Одна из соседок по подъезду, невысокая пожилая женщина, тетя Роза, случайно оглянулась и заметила Лиду, когда та свернула в направлении двора. Они встретились глазами, и старушка вдруг прикрыла рот рукой и начала рыдать. Слегка нахмурившись, девушка продолжила идти во двор, игнорируя стремительно назревающее осознание того, что тетя Роза отреагировала так на появление Лиды неспроста. Девушке показалось также, что кто-то из других соседей попытался подозвать ее, но попытки эти были достаточно невнятными, и потому здесь все еще было место для веры Лиды в то, что все это странное скопление людей никак ее лично не касалось, однако — даже сама не осознавая, почему — она вдруг почувствовала сильнейшее желание обнять Кирюшу и представила, как она это делает.

В тот момент или, возможно, чуть раньше (отчего ей и захотелось заключить в объятия своего сына) Лида, не останавливаясь и не отводя взгляд от неплотного скопления людей, заметила в одном из просветов между их темными силуэтами, там, в траве, в тени тополя… что-то ярко-оранжевое. Девушка испытала покалывание в области сердца и остановилась. Она вспомнила плюшевого льва, которым любил играть ее маленький сын.

В последующие несколько секунд через разум Лиды пронеслось столько разных мыслей и воспоминаний, столько разных выводов на основе наблюдаемой картины показались ей реалистичными, и так сильно было ее материнское неприятие тех мыслей и выводов, бывших столь ужасными и непохожими на мысли и выводы, с которыми Лиде обычно приходилось иметь дело, что они никак не укладывались в ее голове. Но в конце концов она пришла к очевидному, казалось бы, осознанию, что ярко-оранжевый лев ее сына здесь был не при чем. И тогда в ее сознание ворвалось и рассекло его, будто острое лезвие, воспоминание о том, что именно такого цвета, как тот, что она видела сейчас там, в траве, была футболка, которую Лида надела на сына перед своим уходом.

Стремительным шагом, еще до того, как она осознала это, девушка направилась к толпе и попала в сеть человеческих рук, которые прикасались к ней в утешающей манере, хотя все прекрасно понимали, что никакого утешения в этом случае быть не могло. Кто-то приобнял девушку с боку и негромко сказал ей что-то как будто успокаивающее, но слова были бы уместны только в таком страшном случае, который, как ей всегда казалось, не мог, не должен был произойти в жизни Лиды, и потому она не позволила себе заострять внимание на сказанном. При этом девушка зашагала еще быстрее, и люди впереди расступились, чтобы пропустить ее.

Тогда Лида увидела Кирюшу.

Молодая мама застонала, как от физической боли, и рухнула, словно подкошенная, на притоптанную траву перед телом ее маленького сына, протянув к нему свои дрожащие руки, но не касаясь его из-за страха как-то навредить ему. В следующий миг Лида осознала, что ее мальчик неподвижно лежал перед ней в жутчайшей позе, в какой она никогда прежде его не видела, и тогда ее голосовые связки разорвались таким воплем, который напугал всех стоявших рядом и даже ее саму — будто это кто-то другой кричал из нее.

Врач скорой помощи, бывший тоже где-то тут, попросил соседей увести маму в сторону и дать ей воды. Через какое-то время это было исполнено. Чуть поутихшую к тому моменту Лиду бережно пересадили на другое место — на мягкую траву под тополем и дали бутылочку воды. Не зная, что делать с этой бутылочкой, Лида держала ее в руке просто потому, что ей ее дали, и не отводила глаз от Кирюши, словно надеясь, что в любой момент может случиться чудо.

Но чуда все не происходило, и разуверившаяся во всем молодая мама, глядя на своего мертвого сына, умоляюще скосила голову на бок и разразилась новыми рыданиями, горько взывая обрывающимся голосом: «Сыночек мой! Прости меня! Кирюшенька, прости меня, пожалуйста!..»





***





Оставшись без связи из-за ожидаемо севшей батареи мобильного телефона, Ярослав, о местонахождении которого никто ничего не знал, провел последовавшие пару часов в том, что было, как выяснилось позже, иллюзией начала счастливой жизни. Безусловно, он поверил в эту иллюзию всем сердцем, ни в какой момент не сомневался в реальности происходящего и каждые пятнадцать-двадцать минут думал о жене и сыне и чувствовал сильнейшее желание поскорее оказаться дома и обрадовать Лиду новостью, которая появилась в его воображении вчера вечером как мечта и которая за время пребывания Ярослава в типографии стремительно становилась явью.

После прибытия в типографию парень коротко поговорил с директором, Александром Борисовичем (Ярославу теперь не грозило забыть его имя). Во время этого разговора мужчина признался, что после их предыдущей встречи поискал имя Ярослава в Интернете и узнал о том, что' случилось два с лишним года назад. Тогда он принял решение все-таки пригласить Ярослава, чтобы дать ему второй шанс. Парень несколько раз за разговор поблагодарил мужчину за доверие и пообещал не подвести его. Александр Борисович выразил надежду на то, что так все и будет, и передал Ярослава его тезке — на обучение.

Тезка оказался молчаливым парнем тридцати лет с редеющей передней линией русых волос и с заметными рубцами на щеках. Несмотря на неразговорчивость, он очень подробно и ясно показал Ярославу, как используется каждый резак и приспособление, и терпеливо отвечал на вопросы, даже тогда, когда он сам заранее уже объяснял то, о чем теперь спрашивал его ученик. Пару раз Ярослав-мастер похвалил своего неопытного тезку за успешное выполнение какого-нибудь действия или за неожиданную демонстрацию каких-то знаний, которые ученик приобрел из просмотренных им множественных YouTube-видео накануне.

Через два с половиной часа после своего приезда в типографию, он тепло, с улыбками попрощался со всеми и сразу получил от директора, успевшего коротко переговорить с Ярославом-мастером, устное приглашение на понедельник. Больше никаких проб — парня звали приступить к полноценной работе. Посчитав, что ему вполне по силам это ремесло (требовалось только набить руку), Ярослав согласился.

«Увидимся в понедельник! До понедельника!», — прозвучало несколько раз во время прощаний с людьми.

Выйдя на улицу, Ярослав, пребывая почти в эйфории от столь позитивного взаимодействия с чужими людьми и от веры в то, что их с Лидой черная полоса закончилась, еле удерживался от того, чтобы по пути на остановку не перейти на бег.

«Ничего, — успокаивал он себя. — Чуть-чуть совсем осталось».

Очень часто потом, вспоминая эти два с небольшим часа, во время которых он не знал, что' произошло с Кирюшей, Ярослав с наитяжелейшим сожалением сознавал, что он был счастлив в этот период, тогда как его остальная семья фактически больше не существовала: маленький сын погиб при падении с четвертого этажа, а супруга с тех пор, как узнала об этом, пребывала в аду.

Ярослав зашел в автобус, с улыбкой заплатил кондуктору за проезд, сел на одно из свободных мест и, ничего не подозревая, отправился навстречу новому миру, который приготовил для него и его жены еще более суровые и жестокие испытания, нежели те, с которыми им доводилось сталкиваться до сих пор.

Не так просто предположить, как они переживут это.

В конце концов, из тех людей, которым приходится однажды обнаружить себя в подобном мире, найти способ для продолжения своего существования удается многим.

Многим, но, увы, не всем.









Март 2026