Мычащие души. Реквием по Зорьке

Если спросить у любого обывателя райцентра Большие Психи, что же такое эта диаволская «оптимизация», никто не ответит. Мужик перекрестится, баба едва-едва всплакнет, а уж коли ребенок малый заревет — вовсе замычит, словно теленок, потому как слово это в уезде нашем сделалось пострашнее волчьего воя.
 
Началось же все с бумаги одной, из самой столицы, от министерства, значит. Бумага как шелк —  красивая, гербовая, пахло от нее французской парфюмерией и, надо полагать, большими деньгами. Говорилось в бумаге, что надлежит в землях наших, в связи с кризисом перепроизводства молочной продукции и во исполнение стратегии по оздоровлению экологии, провести тотальную девальвацию крупного рогатого скота. Причины были поданы научным языком, сообщающим о вспышках болезни, но всякий житель Больших Психов знал безутешную правду.
 
Слово «девальвация» губернатор наш, человек молодой, но уже плешивый от мыслей и жадности своей, вычитал в интернете. Понял его по-своему: значит, валить, черт подери, деваться уж некуда. Известие долетело до нашего уезда, тонущего в грязи весенней оттепели, на третьи сутки, вместе с айфонным сообщением в запрещенной сети от председателя думы, которое заканчивалось словами: «“Зараженных” скотин — в ноль, неугодных скотин — в топку, исполнение  к понедельнику».
 
Первым делом собрали экстренное совещание в администрации Больших Психов. Глава района, Сидор Сидорыч Пересвет-Затворенный, муж грузный и краснолицый, сидел во главе стола и нервно теребил золотой перстень на пальце (кольцо плотно сжимало кожу, больше похожую на разваренную сардельку, лишь издали напоминающую человеческую конечность)
 
— Значится так, товарищи, — начал он басом, от которого в шкафу зазвенели рюмки, припрятанные для посетителей. — Центр велел. Кобылок наших, стало быть, изничтожить физически. Как класс, — добавил он и икнул, ибо утро уже начал с «лекарства». Интонация была достойна какой-нибудь речи известного диктатора, изничтожившего в далеких сороковых неугодный класс.
 
Присутствующий тут же местный полицейский, капитан Свистунов, заерзал на стуле.
 
— А если народ, Сидор Сидорыч, бунтовать пойдет? Бабы-то, с вилами... — робко спросил он.
 
— Какой бунт? — удивился глава. — Ты в каком веке живешь? В «Одноклассниках» весь этот бунт я вертел! А у нас приказ. За коров получим дотацию из федерального центра.
Так, в общем-то, и покатилось.
 
Наутро в село Заплюевку, что от Больших Психов в полутора часах езды по убитой грейдерной дороге, въехал «уазик» с непонятными номерами и черный джип с тонированными стеклами. В джипе, как по заказу на юбилей стриптизеров, сидели двое понятых и команда ликвидаторов из города — парни в защите и с очень серьезными лицами, у которых единственной эстетической потребностью была потребность в деньгах.
 
Собрали народ у покосившегося сельсовета. Вышел Свистунов, достал бумажку, стал зачитывать, как в прошлом на уроках литературы — с запинками, без интонации, по слогам, потому как грамоте был обучен слабо, больше по части протоколов составлять на пьяных.
 
— В целях... модернизации агро… агропромышленного комплекса... и улучшения качества жизни населения... изъятию подлежат... все коровы... породы... ну, в общем, все...
 
Тут бабы, стоявшие в платках и стеганых кофтах, завыли. Да как завыли то! Не то чтобы громко, с надрывом, как по покойнику, а так, вполголоса, с подвыванием, на одной ноте. Вой смешался с утренним туманом и поплыл над огородами.
 
— Да вы чо, охерели совсем? — выскочил вперед дед Пахомыч, сухой и жилистый, как кедровый корень. — А чем жить? Зимой чем детей кормить? Молоко это, мясо?
 
— Дед, не шуми, — поморщился капитан. — Тебе ж компенсацию дадут. Сто тыщ рублей за голову. Глядишь, на билет наскребешь.
 
— А билет-то мне зачем? — опешил дед.
 
— А езжай в столицу, идеи свои развивай, раз такой резвый, — осклабился кто-то из исполнительной братии.
 
С утра до ночи по Заплюевке, а потом и по соседним Куроедовке, Гадюкино и Бездонному разъезжали огромные машины. Тащили коров со дворов. Коровы, чуя беду, упирались, мычали до дрожжи стекол, и глядели на хозяев своими огромными влажными глазами, в которых отражалось все небо и вся людская тоска.
 
Мужики, понурив головы, стояли у ворот и угрюмо дымили «Беломор». Один, тракторист Михей, попробовал было вступиться: лег под колеса джипа. Ему однако ж вежливо объяснили, что это административное правонарушение и что на него составят протокол за воспрепятствование законной деятельности. Михей подумал, сплюнул и отошел. Действительно, протокол — это ж потом повестка, штраф, а то и уголовка. Оно ему надо?
 
Женщины собирались в избах, глядели в экраны смартфонов, по которым уже разгоняли фейки про то, что коров на самом деле не убивают, а переселяют в элитное фермерское хозяйство к одному известному артисту. Верили в это слабо, но тешили себя надеждой и всячески оправдывали ей бесчеловечные действия.
 
К вечеру на центральной площади Заплюевки, у памятника, который все так же указывал рукой в светлое будущее, зажгли свечи. Пришли старухи, несколько мужиков, местный сумасшедший Васька, считавший  себя Наполеоном. Постояли, помолчали. Потом приехал участковый, сказал, что это несанкционированное мероприятие, и попросил разойтись, потому как «свечи создают пожароопасную обстановку». Разошлись.
 
Еще через неделю, когда в районе почти не осталось ни одной коровы, наступила тишина. Не слышно было утром мычания, не звякали колокольчики на шеях пасущихся буренок. Только ветер гулял по пустым дворам.
Плакали, правда, многие. Ну и что? Плач, как известно, не административное правонарушение, если, конечно, не нарушать им тишину в ночное время.
Только компенсации, выданные за каждую голову, шелестели в карманах вдов и старух, тихо, но настойчиво напоминая о прошедшем мероприятии. Зато остался порядок и стратегия. Молоко ж поди скисает,  стратегия же — никогда.
 
Донесем же к сведению, что в стране нашей, названной Турчербрашия, между тем дела шли все хуже и хуже. Цены на хлеб росли не по дням, а по часам, словно на дрожжах, которые и те теперь было не на что купить. Гречка превратилась в продукт стратегический, и выдавали ее по талонам лишь тем, у кого была прописка в Больших Психах, да и то через раз. В магазинах Заплюевки, Гадюкина и прочих мест, богом забытых, остались лишь консервы с истекшим сроком годности да водка, которую, по слухам, разливали прямо в подвалах. Бабы, оставшись без молока, пробовали доить коз, но и коз вскорости тоже переписали — на предмет «оптимизации мелкого рогатого поголовья». Козы блеяли жалобно, когда их грузили в те же машины, и увозили в туман.
 
Мужики, оставшись без работы и надежды, пили горькую. Кто не пил — уезжал в город на заработки, да только заработков тех не было, ибо город сам стоял в очереди за продуктами. Оставшиеся сидели по домам, глядели в телевизоры, по которым бодрые голоса вещали о росте производства и небывалом урожае зерновых в южных регионах. От этого контраста делалось еще тоскливее.
 
В один день, когда солнце, словно уставшее от всего этого безобразия, спряталось за низкие тучи, в село Заплюевку прибыла новая комиссия. На сей раз — целый караван: два внедорожника, микроавтобус с тонированными стеклами и даже один бронированный автомобиль, из которого высыпали люди в масках и с автоматами. Следом тащился старенький «УАЗик» капитана Свистунова, который натужно пыхтел и чихал, словно и сам Свистунов.
 
Вышел капитан, поправил фуражку, и объявил собравшимся у сельсовета десятку старух и трем алкашам:
 
— Так, граждане! Доводим до вашего сведения: в связи с особо тяжелой экономической ситуацией и в рамках программы «Нулевая толерантность к животноводству», производится тотальная зачистка оставшихся биологических ресурсов. У кого есть козы, куры, а также хомячки и прочая живность, пригодная для употребления в пищу, — сдать немедленно. Компенсация будет за килограмм живого веса, но не более десяти тысяч за голову, в связи с деноминацией и девальвацией.
 
Бабы завыли было, только голосов уж не было — провыли в прошлый раз. Только одна, баба Маша, всплеснула руками и запричитала:
 
— Да как же так, батюшки! У нас и так ничего не осталось! Михей вон кору с лиственницы жрет, лебеду жуем! А вы последнее! Ироды!
 
— Маша, не выступай, — строго сказал капитан, сверившись с планшетом. — У тебя, по данным статистики, значатся три курицы. Куры подлежат изъятию как источник сальмонеллеза и угроза птичьему гриппу.
 
Куры, надо сказать, были у Маши единственной отрадой стабильности, хоть и несли яйца размером с перепелиные. Однако спорить с официальной статистикой, которая все знает, себе дороже.
 
Внезапно из-за покосившегося забора крайней избы вышел Дед Петр — мужик старый, годов под восемьдесят, еще кряжистый, с руками, похожими на корни старого имбиря, и глазами, которые, казалось, видели и войну, и перестройку, и лихие девяностые. За ним, упираясь и мыча, шла Зорька. Корова была худая, ребрами наружу, но в глазах ее огромных светилось что-то посильнее любой оптимизации.
 
В руке у деда был мачете — длинный, широкий, чуть зазубренный клинок, который он еще в девяностые привез из командировки, куда ездил по заданию райкома (история ж однако умалчивала детали случившегося).
 
— Стойте, — сказал дед Петр тихо, — Зорьку не дам.
 
Капитан Свистунов поперхнулся и закашлялся. Из внедорожника вышел человек в дорогом пальто.
— Дедуля, ты чего? — удивился он, поправляя очки в золотой оправе. — Ты в курсе, что это государственное мероприятие? За сопротивление — уголовная ответственность. Ты мачете-то убери, порежешься еще.
 
— Я, мил-человек, железяку с того света приволок, — спокойно ответил дед. — Ею я, может, больше жизней спас, чем ты коров загубил. А Зорька — как дочь мне. Она меня три года поила, когда пенсию задерживали.
 
— Дед, ну не будь идиотом, — поморщился чиновник. — Тебе ж компенсация! На нее знаешь сколько соевого молока можно купить? Десять литров, — добавил он, прикинув в уме.
 
— Соевое, говоришь? — усмехнулся дед.
 
— Соевое, соевое. Клади мачете, и разойдемся по-тихому.
 
Дед Петр вздохнул, перехватил мачете поудобнее, погладил Зорьку по холке. Корова вздохнула в ответ, обдав чиновника теплым дыханием с запахом сена.
 
— Нет, — сказал дед. — Не дам.
 
Автоматчики переглянулись. Капитан Свистунов икнул и начал зачитывать статью Уголовного кодекса. Голос его прерывался, как стих детсадовца на новогоднем утреннике. Чиновник покраснел, полез в карман за телефоном.
 
— Все, дед, ты допрыгался. Сейчас ОМОН вызову, Росгвардию, МЧС, и еще Роспотребнадзор!
 
— Вызывай, — кивнул дед. — Пока они доедут, я тут с вами... поговорю.
 
Он сделал шаг вперед. Толпа баб, что до этого стояла как вкопанная, вдруг ожила. Кто-то перекрестился. Даже алкаши, сидевшие на бревне, привстали и зачем-то сжали кулаки.
 
Автоматчики посмотрели на чиновника. Чиновник посмотрел на капитана. Капитан посмотрел на небо. Наступила тишина, гуще стоявшей в селе после забоя коров. Только Зорька тихонько мычала, уткнувшись мордой в спину деда.
 
— Петрович, ты бы поберегся, — подал голос капитан Свистунов, делая шаг назад и одновременно вперед, чтобы сохранить лицо, но не потерять голову. — Машет тут... Мачете это... Статья Уголовного кодекса, применение насилия в отношении представителя власти!
 
— Какого насилия? — опешил дед. — Я еще и не применял ничего! Только показал!
 
— А демонстрация оружия, — тут капитан аж просветлел лицом, вспомнив наконец-то что-то из юридической практики, — уже угроза применения! Статья! И плюс хулиганка, с отягчающими! Потому что мачете — предмет, используемый в качестве оружия!
 
Пока дед Петр переваривал эту юридическую казуистику, из микроавтобуса высыпали ребята в масках. Высыпали они быстро, профессионально, видно было, что практика у них богатая. Через тридцать секунд дед Петр уже лежал лицом вниз, а мачете валялось в двух метрах, жалкое и беспомощное, как сам дед.
 
— Зорька-а-а! — закричал дед. Крик утонул в мычании коровы, которую уже волокли к грузовику.
— Да не дергайтесь вы, — лениво бросил один из бойцов, закручивая деду руки. — Революцию захотели? Поздно, батя. Революции кончились.
Бабы теперь выли тихо, в кулачок, потому что кричать громко боялись — мало ли, вдруг и их за компанию повяжут.
 
Через полчаса деда Петра, уже без мачете, но с гордой осанкой и разбитыми старческими губами, загружали в тот самый «УАЗик» капитана Свистунова. Капитан сидел на переднем сиденье и диктовал кому-то по рации:
 
— Так, задержанный... Петр Кузьмич Залупайко... тьфу, Залупаенко... В общем, дед. С холодным оружием. Вел антиправительственную агитацию. Угрожал представителям власти мачете. Везу в приемник.
 
Зорьку тем временем давно погрузили в фургон. Корова мычала так жалостливо, что у капитана Свистунова, человека в общем-то незлого, а просто глупого, на глазах выступили слезы, которые он быстро смахнул и вспомнил, что ему за эту операцию обещали премию. И слезы высохли сами собой, словно их и не было.
 
Корова уехала в неизвестном направлении. Дед Петр отправился в отделение города Большие Психи. А в Заплюевке, Гадюкине и прочих селах наступила благодать, потому как на следующее утро в села въехали белые «газельки» с надписью «Гуманитарная помощь». Из них выгрузили ящики с соевым молоком (срок годности истек в прошлом году, но для народа, как объяснил чиновник, это не критично), мешки с гречневой крупой (с примесью песка для веса, чтобы мешки казались полнее) и листовки с портретами губернатора, который улыбался и гладил теленка (теленок был явно фотошопный, потому что в реальности ни одного теленка в области уже не осталось).
 
Бабы разобрали гумпомощь, поплакали еще немного для порядка, и разошлись по домам варить кашу из гречки. Соевое молоко пить не стали — побоялись животами. Применение ему все ж нашли: развели известку и побелили погреба, куда теперь нечего было закладывать на зиму.
 
Капитан Свистунов получил премию, какую прокутил в местном кабаке за два дня и теперь ходил по селу и собирал дань с бабок — по тысяче рублей с огорода, «на развитие добровольной народной дружины».
 
Сидор Сидорыч Пересвет-Затворенный, глава района, на радостях от успешно проведенной операции, открыл в Больших Психах новый ресторан «Последняя корова». В меню значились блюда, которых никто никогда не пробовал, потому что готовили их из сои и пальмового масла, однако нужно отдать должное — названия были красивые: «Зорькины слезы» (коктейль молочный, но без молока), «Буренка по-северному» (котлеты, в которых мяса не было, зато был хрящ неизвестного происхождения) и «Крестьянская тоска» (салат из свеклы, который напоминал цветом кровь)
 
По области тем временем прошел слух, что в соседнем районе, где тоже проводили оптимизацию, один мужик, тракторист Иван, пытался отстоять свою козу с помощью охотничьего ружья. Так его не просто повязали, а еще и оштрафовали на 50 тысяч рублей за незаконное хранение оружия. Козу, правда, тоже забрали. Но слух об этом быстро замяли, потому что в интернете стали писать, что это фейк и что на самом деле козу вернули, а мужику подарили новый трактор.
 
Никто, конечно, не поверил, но обсуждать побоялись.
 
Так и живем, уважаемый Маркс. Коровы мычат только в воспоминаниях, бабы воют шепотом, мужики мачете на чердаках прячут, пока начальство рапортует о росте благосостояния и успешной борьбе с излишками сельхозпродукции.
 
Тишина, конечно, по ночам стоит такая, что слышно, как в столицах бокалами звенят. Но и что же? Пусть себе звенят.
 
А дед Петр сидит теперь у батареи — греется в палате, и вспоминает Зорьку.