Портал. главы 1-6

Глава 1

Каменный входной портал этого здания излучал живое выражение - торжественное при свете дня и мрачное в ночном сумраке. Сейчас, накрытый треугольным фронтоном, он встречно смотрел на Романа, бледно играя стёклышками внешней двери – беспричинно, поскольку фонарь горел далеко – где-то внизу, в стороне Подколокольного переулка. Фонарь там стоял один, как забытый, его тонкая шея согнулась под гнётом собственного излучения. Так чахнет шея композитора. 
 
Скоро утро, может и не надо уезжать, чтобы потом не возвращаться. Он сел в машину, голову опустил на руль, подложил под неё руки… предчувствия в нём зашевелились вместо снов и мыслей.

Разбудили его колокола храма Петра и Павла. Слава Богу, день начался – крыши подставились долгим лучам, но Яузский бульвар своей густой листвой задерживал сумерки (словно ребёнок – своё одеяло).

Роман спустился к церкви Петра и Павла, где он всё знал, поскольку в студенческие годы подрабатывал здесь дворником. Во дворе тут расположены умывальник и туалет. Роман привёл себя в порядок и зашёл на службу. Пономарь гаймаритным голосом читал часы, несколько бабушек в платках топтались в полупустом зале, точно воробышки.

Он оглядел их – наверняка прежде кого-то из них знал, но сейчас не вспомнил. Или глаза его изменились. А вот свечные огоньки, позолота окладов и царских врат не поддались пропущенному времени.

Три молодые женщины на клиросе пели витиевато и некрасиво, в стиле барокко (похоже Бортнянский) - пели без веры, за деньги, что ж, молодые женщины - им деньги нужны. А бесплатные бабушки барокко не споют.
 
Постоял, вспоминая прошлое. Оно показалось ему тучей – так много в нём было всего, осенил себя крестом и вернулся к машине, к бульвару. Поглазел, походил вокруг, отметив сколь много в старинных фасадах появилось коммерческих витрин и дверей. Отыскал открытый «Кофе-Хаос», купил здесь картонный стакан и круассан, пристроился утренним клошаром возле большого мытого окна. По бульвару гуляла собачница с вертлявым пёсиком - как нравится всем свобода! И собачница с вольным лицом курила тонкую сигарету, будто мечту, с тем чувством принадлежности самой себе, когда рядом никого нет. Машин вдоль бульвара ехало мало – воскресенье.
   
Но, время Романа созрело для действия – и тут радостной свободы не было. Была, правда, надежда, тревожная, рисковая.

Он приблизился к «зданию с порталом». Собственно портал являл собой выдвинутую низовую часть здания, накрытую отдельной крышей и отгороженную от улицы богатыми дверями; над ними пристроился треугольный фронтон – убогая мечта масонов, а на земле утвердились три гранитных ступени, чтобы снизу взойти к этим дверям. 

Роман снова задрал голову, посчитал этажи – всё верно, шесть и пол-этажа с низкими окнами под самой крышей. По четвёртому этажу поясом проходил каменный выступ, на коем стояли гордые фигуры. Подобные же гипсовые фигуры высились над шестым этажом, только не видно было, на чём они там стоят, на самом краю. 
   
Днём это были фигуры сталинского ампира: могучие рабочие обоего пола, крестьянка, студентка, инженер с масонским циркулем, лётчик в шлеме и даже кормилица с одной голой грудью и ребёнком, всосавшим полтонны молока, - пантеон граждан 30-х годов. Однако ночью они выглядели иначе и ускользали от социальных определений. В одной женщине Роман вчера узнал Гекату – хрен его знает, как она должна выглядеть, но это была она, потому что при ней состояли на службе змея и собака: змея обвернулась вокруг её толстого бедра, а собака прилипла головой к её голому колену.

Облик Гекаты подошел бы ведьме или красивой пациентке сумасшедшего дома – огромные глаза, змеистые локоны, упрямая голова и лунный лоб; выражение одержимости, захватившей больную во сне.
   
Он подёргал дверь – и та открылась. Там сумрачно и тихо. Где-то тикали часы. Роман продвинулся вглубь и увидел застеклённую комнатку и женщину, дремлющую в глубоком кресле. Под его взглядом она очнулась.

- Мадам, здравствуйте! Я к вам пришёл навеки поселиться!   
Она подняла на него глаза, тёмные, твёрдые, под припухшими верхними веками. 
- Идите к чёрту!
- А не подскажите адрес? 
- Этажом выше.
- На кого похож? Простите за назойливость. 
- Хлюст, пижон, масляная голова. Каждый вечер с новой девушкой.
- Значит, здоровье позволяет. А во что одевается? 
- Светлый костюм такой, галстук такой… плащ или пальто, шляпа.
- А в жаркие дни?
- Так же. 
- Не потеет, значит.
- Черти и в аду не потеют. 
- А скажите, у него из-под плаща хвост… такой, цвета поросёнка, не выглядывает? А рожки под шляпой не растут?
- А у вас? 
- У меня кажется кальция не хватает... 

- Для получения кальция в усвояемой форме, надо толчёную скорлупу залить лимонной кислотой или уксусом.
- Вот спасибо!
- И вам спасибо. Я с утра должна с мужчиной поболтать, чтобы день задался.   
- Я вам помог?
- Очень даже, - она улыбнулась губами с почти чёрной помадой.
 
- Мадам, а кто живёт выше чёрта?
- Сам! – она возвела глаза в потолок, словно монашка. 
- Кто такой Сам? Хозяин? 
- Тихо, о нём не принято… лучше вы скажите мне, отчего именно этот дом вас интересует?   
- Я тут родился, понимаете, я здесь видел первые сны, провёл здесь босоногое детство, а потом в ботиночках… но у меня денег не хватит снимать квартиру, вот я и подумал устроиться консьержем.

- А меня куда? – она сощурилась.
- Никуда. Мы будет друг друга подменять. Вам нужны выходные, как всякой красивой даме. 
- В этом есть резон. У меня была сменщица… вы не запойный? А то она исчезла месяц назад и записку оставила: ушла в запой, авось вернусь, Пока не вернулась.
- Ну вот, место освободилось. Договоримся?

- Так… - выдохнула озабоченно. – Ладно, с вами не скучно, вы мне понравились, но где вам жить-то? Может, у меня?
Она встала и отодвинула заднюю неприметную штору, открыв комнату с большой кроватью.

Роман покачал головой.
- Простите, женскую вахту я уже отстоял. Хочется покоя.
- Тогда, знаете что, я поселю вас на чердаке. У меня там ещё в запасе хорошая комнатка, только потолок у неё косой. 
- Чудесно! 

Роман вспомнил стоящие там бесстрашные фигуры – неужели он поселится рядом с ними?!
- Но сколько-то вам придётся платить, - произнесла в размышлении. 
- Я согласен... если немного: у меня пенсия.
 
Роман ощутил себя так, будто прошёл свой цирковой канат до конца, то есть не упав по дороге. С женщинами разговаривать опасно. Тем более с губами тёмный фиолет, а может индиго.   

Глава 2

Она пригласила его зайти. Познакомились, она назвалась Эльвирой. Ей очень понравилось его имя, и за чаем он поведал ей о своём жизненном пути, кратко, в стиле хрестоматии для спецшкол.
 
Ему было 30 лет, когда он уехал, а до того проживал тут с матерью на третьем этаже в коммуналке. Пока его не было, мать вышла замуж и свою жилплощадь продала. Роман остался прописан, однако без права на квадратные метры. А уезжал? Уезжал снимать глухие места… однажды заболел энцефалитом, кое-как поправился и вернулся в Москву. Вот и вся история.
 
- Жил, значит,  в восьмой квартире? Помню, покупатели кого-то искали, кто там прописан. Я вот что думаю, я тебя устрою на полставки консьержем, и как раз эти деньги ты будешь мне отдавать за комнату под крышей. Идёт?
Он охотно кивнул. Она уже незаметно перешла на «ты».

- Ты прав насчёт женской вахты: отстоял и в сторону. Я всегда удивлялась на мужчин: как они ради небольшого удовольствия залезают в тяжкие обязательства, в сложнейшие проблемы!

- Дело в том, что к этому ничтожному удовольствию призывает страсть, - уточнил он.
- Страсть быстро проходит, она быстро утоляется, - возразила Эльвира, при этом с удивлением посмотрела на собеседника, будто не ожидала от него такого уточнения.
- Утолённая страсть, как безумный компас, указывает на другой объект вожделения.  И женщина об этом знает… не умом, но всей своей натурой, поэтому она делает новую причёску, красит волосы, надевает новое платье, делает новый макияж. Она подставляет глазам страсти опять же саму себя, но в ином обличье. Старается обмануть.

- Эти уловки не долго работают, - мрачно заметила Эльвира.
- Да, поэтому жена давит ещё на моральную сторону отношений. Она опутывает мужа обязательствами: ты должен, ты мне обещал.
- Ну, это привносит в жизнь скуку и тоску.
- Да, вы опять правы, - согласился он.
- Я не говорю о процессах: о попытках мужчины утолить свою страсть, о попытках женщины обмануть мужскую страсть или обвязать мужчину верёвками. Я говорю о результате. В сухом остатке: за малое удовольствие мужчина платит женщинам всю свою жизнь: неприличным – вечерний гонорар, приличным – алименты или семейное содержание. …Дураки вы, прости уж меня!

Он понял, что она хотела произнести эти слова и подводила к ним разговор.
- Согласен. А женщины нашей глупостью пользуются, - сказал Роман.

- Если бы ты был женщиной - представь, - у тебя между ног такое гнёздышко, куда мужчины слетаются, - ты этим не пользовался бы? А слетаются они, потому что мужские яйца – слабое, податливое место. Не будь у вас такой «ахиллесовой пяты», у женщин не было бы козырей. Я пожилая, - помешала чай ложечкой, - могу сказать правду. Но, кстати, женщины от своей роли не сильно выигрывают. Все житейские драмы сидят в половом вопросе, как сказал Фрейд.
   
Роман знал, что это не так: драмы сидят в упрямом и ревнивом себялюбии, но промолчал.

Пока она произносила свою тираду, он изучал её лицо; так прежде изучал природные урочища. Постриженные кустики бровей, бугор носа, гладкие склоны щёк, тёмные губы - они быстро шевелятся, но глаза не имеют в природе аналогов – и не озёра, и не ледяные линзы (глядящие из мерзлоты, такое бывает) - нет, глаза разрушали всякое сходство лица с не-лицом. Лицо сильнее пейзажа, поэтому рисовать пейзаж легче, да и художнику в пейзаже просторней. Лицо, оно душное, особенно когда не радушное. А лицо эгоиста вообще страшное, отвратительное, даже когда улыбается, и художник это видит.
 
Эльвира мельком, автоматически улыбалась между фразами - ломаной, кривляческой улыбкой, быть может сама того не замечая. Прежде это было кокетством, ныне стало привычкой.
   
Он устал изучать её и потупился, окинул взором стол, накрытый зеленоватой клеёнкой. На дальней стороне стола расположились печатные издания: голубой "Сонник", красно-чёрный том «Изгнать призрака», чёрный учебник «Суггестивная магия», глянцевый журнал ЖЗБ с надписью «Альберт Эпштейн. Теория половой относительности», серенький журнал «Гештальт-терапия».
- Что такое ЖЗБ? – кивнул туда головой.
- Жизнь замечательных бл-й.
- Ну и журнал!

- Покупает тут один, заказывает, и я полистываю между прочим – держать руку на пульсе. Интересная была статья, о том, что только через половую близость люди по-настоящему ощущают и познают друг друга. Тут сокровенный путь!
Ему показалось, что все сюжеты она с удовольствием сводит к половому вопросу.   
- Эльвира, моя жизнь имеет иную драму.   
- Какая же у тебя ещё драма? Ума не приложу.
- Творческая.   
-  О! – иронически покачала головой. - И что там такое может случиться, в творчестве?
- Хотел изучать небесные мысли, а угодил в социальную зависимость.
- Ну ты сказал-сказанул! Я думала, хотя бы деньги, потому что деньги, они тоже, как бабы, робких не любят – желай да бери! А что не стырил, то потерял.   

- Вы остроумная женщина.
- Давай на «ты», - предложила она и поглядела на него с каким-то своим изучением.
- Хорошо.
- Ну, рассказывай о творчестве, - погладила шахматные юбочные клетки на своих коленях.
- Потом. Потом, - вздохнул. - Покажи мне, пожалуйста, комнату наверху, а то я нынче совсем бездомный.
- Пойдём. И мне с тобой не так будет страшно.
- А что, тут страшно?

Она отвернулась и пожала плечами; он понял - страшно.
Зря он сказал, про свою драму: слишком это личное. Болтать о сокровенном – генетическая московская привычка, сформированная в благодатные времена: до большевизма, до ленинизма, до сталинизма, - когда люди подолгу пили чай и беседовали о личном, о божественном. Прощай, добрая старая Москва!         
Она поднялась, взяла со стенда связку ключей и вышла к лифту.
- Недавно починили, везунчик.

Лифт показался ему загадочным и прекрасным. Площадка перед лифтом выложена крупной тёмно-коричневой плиткой. Изнутри лифта изливался золотистый цвет, и узорные решётки шахты напоминали о входе в сказочное пространство. Сезам, откройся! Эльвира широким жестом отворила кабину - потом жужжало, мелькало, пощёлкивало. Как-то долго они ехали.
- Отчего не видно жителей?

Она не ответила. Вышли на верхнем этаже, но оказалось надо подняться ещё на два лестничных марша, ведущих в мансарду. Комната была почти пустой, очень светлой, какой-то воскресной. Стол, стул, топчан, старинная тумбочка, зеркало на стене, дверка в туалет, лампочка на проводе под высокой частью потолка. Окно было длинным и низким, из-за крыши. За окном светилась улица, деревья, старый двухэтажный дом с голубями на крыше. Роман приблизился к стеклу и увидел темечко белой головы неожиданно близко. Ага, под окном фигура. Комната обрадовала его, и он решил, что с этого момента он её жилец.

- Но ты не передумаешь? – забеспокоился, ибо нередко что-то хорошее в последний момент исчезало перед ним.   
- Нет. По рукам? – ответила бодро.
- По рукам.

Они спустились в дежурку оформить трудовой договор; формальности с начальством Эльвира взяла на себя, от него понадобился паспорт и трудовая книжка.
- Про твои болезни мы никому не скажем, не сталеваром устраиваешься, но всё равно… хозяева уважают сильных работников.
- Атлантов, - уточнил Роман.
 
Кто-то наконец прошёл мимо дежурки - она с ним поздоровалась. Роман заполнил прошение о приёме на работу в ЖЭК и стал изучать список жильцов.   

Глава 3

- Интересные фамилии. Пенис Хеликоптер – кто такой?
- Угрюмец, вечно с таким лицом, будто только что осознал всю недополученную прибыль. Конфеты продаёт оптом.
- Где вы таких берёте?

- Приехали из откуда-то. Чего удивляться, в 30-е годы хлынули в Москву хеликоптеры из южных губерний, заменили собой добрую часть Кузнецовых и Снегирёвых, разославши их по лагерям доносами. Сейчас происходит нечто подобное, только без ВЧК-ГПУ-НКВД, но тоже загадочное.
- Что загадочного?
Она не ответила.
 
- О, Эльвира, смотрите какой экземпляр - Адрон Коллайдер! - прочитал, выпучив глаза.
- Есть такой фрукт. Алхимик, дизайнер, а может людоед. Как раз после вселения этого коллайдера, население дома стало меняться. На смену прежним жильцам въезжают новые, меньшим числом, зато взяли качеством. Странные - похожи на вурдалаков, - сказала тихим голосом.

- Может, прежние продали своё да уехали?
- Может быть. Только актов купли-продажи нет. Новенькие вселяются по договору аренды. И всё лица с международной пропиской. Чего-то ищут у нас или задумали чего.
- А что нашей веры никого нет? - спросил, ощутив на загривке холодок.
 
- На пятом Демьян Самоубийцев, жена его Ленусик Бабищева-Самоубийцева, слава Богу детей нет. Гречанка поселилась - Афродита Катафаллос. И на третьем, кажись, молдаванка - Паутина Погребальная. Все прочие - иноверцы или уже неверцы.

Эльвира подписала его заявление о приёме на работу и вышла с бумагой из дежурки на улицу. Он её проводил взглядом из окна, из-за края занавески. Удобное место для наблюдения. Потом просто глядел в город, восполняя своё отсутствие. Времена постепенно склеивались, и он силой ностальгического чувства как бы узнавал то, чего долго или никогда не видел.
   
На улице очнулись пешеходы, машины. Воскресный городской шум отличается от буднего: в рабочие дни город гудит, а нынче город шипел, как нарзан, и мурлыкал в пять котов.
   
Через полчаса Эльвира вернулась и сообщила, что все вопросы утрясла.
- Я думал, ты могла их утрясти, не выходя из подъезда.
- Хозяина сейчас нет, я ходила к его брату в соседний дом.
- И что, я завтра консьерж?!
- Да!
- Консьерж! Как много в этом слове… А как зовут хозяина? – осмелился спросить.

Она задумалась, пожевала нижнюю смуглую губу.
- Бардук Шлафрок, - наконец произнесла.
- Тогда беса как зовут?
- Они все тут бесы. Инцест Пончо, например, нравится? Или братья на втором: Гог, Магог и Педагог! Кто они, как ты думаешь? Советую сходить купить постельное бельё, тапочки и полотенце, там сам погляди. Кое-что я тебе дам: электрическую плитку и минимальную посуду - оторву от сердца, но ты отплатишь мне добром за добро.
- Что надо сделать?
- Будешь сопровождать мои обходы по этажам. Не нравится мне эта лестничная клетка.
- Лестничная клетка это вот этот шестиэтажный колодец?

- Да, с площадками, боковыми закоулками, с лифтом и чердаком. Всё мне не нравится и чем дальше - тем больше. Выгляни-ка на лестницу.
Роман высунулся из дежурки, покрутил головой.
- Ну что там? – шепнула у него за спиной.
- Тишина. Вон кошка перед лифтом мелькнула.
- Ссучка!
- Что?
- Так её зовут.
- За что?
- За то, что выскакивает отовсюду. Сам её так назовёшь. Но в остальном-то порядок?
 
- Да, всё чисто, культурно, - подтвердил Роман.
- Это сейчас, а в ночное время…
- В ночное время силы зла здесь властвуют безраздельно, – пошутил он,  цитируя доктора Мортимера.
- Шути-шути! Посмотрю на тебя в поздний час.
 
Он послушно сбегал в мини-маркет, купил, что велено, и по случаю жизнеустройства прихватил торт и бутылку красного вина. (Он очень любил сухое  вино, только денег обычно не хватало.)
   
- Ну, тогда будем отмечать, – весело встретила его Эльвира.
Они отодвинули стол в сторону от глаз и накрыли скатертью.
- Жаль, уборщица не пришла, воскресенье, а то угостил бы её, познакомился. Ты только это… к ней не приставай, она смазливая. Не разменивай одиночество. Когда разменяешь одиночество, тогда поймёшь, что оно было счастьем. Ну рассказывай про творческую драму, заинтриговал ты меня.
   
- Уехав отсюда, я посвятил себя поиску тайных смыслов, точнее сказать – сокровенных. Искал уединения, жил на заимках, пересекал пустыню, тайгу, горные хребты; снимал урочища и фото-видео размещал на публичных площадках. Вот этим я себе крепко навредил. Всё же, оказалось, что беспокоился о внешнем успехе. Беспокоился, а себе говорил, будто делюсь с людьми найденной красотой.

- А в чём тут вред? - удивилась она.
- Сокровенное не открывается тому, кто озабочен популярностью или деньгами. Отшельники не докладывали народу о своих духовных открытиях, даже если бы у них нашлись подходящие слова. А я, публикуя свои кадры, вообще погряз в сетях. Где бы я ни был, при первой возможности открывал свою страницу и читал отклики. Утонул в переписке, в комментах на комменты, в слежении за счётчиком популярности. Мне делали язвительные замечания, выражали восхищение, насылали проклятия. Рано-поздно я поймал себя на том, что у меня сетевая зависимость. Хула меня огорчала (я не понимал, за что); похвала приятно щекотала (и я не спрашивал, за что). Я читал письма, на всё откликался - и тем временем искомые смыслы от меня отдалялись. Может, и хорошо, что клещ меня укусил. Он вытащил меня из тусовок. Без разницы… на всех площадках, посвящённых творчеству, публикуются не столько произведения творческого ума, сколько реплики общительных людей. Это нервные люди, изъеденные тщеславием. Самое пустяшное чужое стихотворение даёт им повод поговорить о себе и поделиться личными поэтическими соображениями. Порой они хвалят кого-то в расчёте на встречную похвалу. Порой бранят, делясь досадой и чесоткой.
   
Роман прервал рассказ, потому что за уличным окном раздался зазывальный голос, усиленный громкоговорителем: «Чищу ваши чакры! Просветляю ум, организм! Кому чакры чистить?»
- Что это! – вздрогнул Роман.
- Глянь в окно, приезжает по воскресеньям.

Неподалёку от дома стояла машина с надписью на борту «ЧИСТИМ ЧАКРЫ».
Нет, жизнь в Москве изменилась. Когда-то по тротуарам ходил мастеровой в сером халате и кричал: «Ножи точить! Кому ножи точить, ножницы, топоры!» - и робкие жильцы думали про себя: «Какие ножи? Кому точить?» (По слову Булгакова).
 
- Чем он чакры чистит? Вантузом, велосипедным насосом?
Эльвира расхохоталась. Некая женщина спустилась на каблучках по лестнице и прошмыгнула мимо дежурки, прикрывшись пёстрым зонтиком.
- Ладно, ты главное скажи: за какими такими смыслами ты охотился в диких дебрях, кусаемый клещами?
 
Роман вздохнул, глотнул вина. За дверью раздался требовательный кошачий крик - Роман впустил белую кошку.
- Ссучка, - с таким приветствием Эльвира положила перед ней кремовую крошечку торта. - Но ты не отвлекайся.   

- Ну… пфф… они в общем-то невыразимые, бессловесные. В двухтысячном году я незаконно пробрался на территорию Семипалатинского полигона. Территория огромная. Нанятая машина покинула меня, когда водитель увидел мёртвое озеро между горными останцами. Сбежал - радиация. На берегу этого озера я уснул, потеряв силы. Перед этим заходил в штольню, где в шестидесятые годы было произведено мощное подземное испытание. На месте взрыва заснял оплавленный грот: бомба раздвинула и оплавила горную породу, заснял оборванные, как струны, рельсы аппарели, по которой в шахту скатывался на тележке заряд. В общем, запечатлел страшную, неземную архитектуру. (В две тысячи первом входы в эти штольни были залиты бетоном.) …И приснилась мне штольня, и там на тележке вместо бомбы лежал труп.

Эльвира забеспокоилась, взяла на руки кошку. Тут кто-то постучал в окно дежурки. За стеклом торчала голова… наверно, то был совсем низенький человек, но лицо у него было крупное, тяжёлое.
- Эля, полиграфическую продукцию привезли? – сиплым голосом.

Эльвира открыла оконце и выдала мужчине вышеназванные издания. Он взял их подмышку и потопал обратно. Что-то в его лице и фигуре потрясло Романа, как будто эта сценка была сюда перенесена из какого-то спектакля по мотивам Гофмана.   

Глава 4

- Всего лишь сон, одна бабка видела сон… ты-то мужик!
 
- Вскоре тот покойник вышел из тоннеля на своих ногах - глаза его горели красными угольями, он шёл прямым курсом в пустую степь. Я решил узнать, как он ожил, и спустился по наклонному коридору в зал, где был взрыв. Поначалу светил видеокамерой, но батарейка села, как назло или нарочно, и я оказался в темноте. Она шевелилась. В ней двигались чуть светлеющие фигуры людей, птиц, абстрактные формы, которые мне показались известными, лично знакомыми. Я долго смотрел на них и понял, что это фигуры слов и понятий. Странное возникло чувство, будто я подглядываю за невероятным процессом: моё сознание показывало свою изнанку. Затем в этой живой пустоте появился город, подсвеченный тонкими огоньками. Там были дома, башни, крепостная стена, и там шла война. Лютая бойня. Город захватывали наступающие враги. Лестницы, крючья, быстрые злые фигуры, слепленные из тёмной пустоты… а я, словно житель города, исполнился негодования. Проснулся от ярости.

- Ну вот и хорошо. Во-первых, не убили. Во-вторых, от ярости, это по-мужски. А сны я не люблю.

- И я не очень. Потом лежал без движения, дышал тихонько, глаза не открывал, чтобы не разорвать тонкую ткань откровения. Вокруг, на той мёртвой земле, не было никого, даже насекомых, только степной ветерок тихо дул в рассыпанные камни. Я пребывал в идеальном одиночестве, но долго не мог успокоиться и продолжал всматриваться в недавние образы. Сон помог мне понять, что сознание лепит свои образы из пустоты, пустота служит материалом. Загадка, но я ощутил, как это происходит, я застал пустоту за работой: сама она не работает, её принуждает чуждый ей ум. И тут я вспомнил о том, что Творец делал вещи и порождал существа из пустоты. Об этом где-то говорилось, но главное чудо и главная проблема в том, что в акте творчества пустота вошла в состав живого мира, она вошла в мир со своим саботажным характером. Сама по себе пустота, не пробуждённая, характера не имеет, но, войдя в живое, приобретает и плоть и характер. Оживлённая пустота есть воля к смерти. И таков её вклад в природу - неизбежный. Господь всемогущ и может подчинить себе любую вещь, но пустота - не ограниченная вещь, и в своём сопротивлении она неистощима. Так в акте творения сошлись две потенциально бесконечных сущности. Когда я разглядывал темноту в бомбовой шахте, я  понял, что мир состоит из двух начал: из жизни и смерти, слитно.
   
- Ну и что? - Эльвира вернулась к торту, кошка спрыгнула с её колен и, толкнув лбом дверь, вышла на лестницу.   
- Как что?! Значит, не Всевышний сотворил бесов, не Он, а пустота! – диким шёпотом проговорил Роман.
- Понятно, - она прикидывала вес данного сообщения.   
А для Романа вес был огромен. Обвинение Творца в том, что Он один в ответе за всё сотворённое, включая смерть и слуг смерти, мучил его давно, с той минуты, когда юродивый на паперти храма Воскресения Словущего возвестил народу: «Нечисть, она знаете от кого? От Бога! Ей больше неоткуда взяться!»
 
Но далее Роман говорить не стал: поделился утешением и достаточно. К тому же слова для его языка стали тяжёлыми. Встречное благожелательное внимание делает слова крылатыми, но Эльвира не переживала их, не приняла их красоту, поэтому слова Романа попали в поле смысловой неприязни.
   
- А ещё чего интересного было у тебя в жизни? – спросила, глазами лукаво щурясь.
С опытным удовольствием она отпивала из бокала вино и смотрела в его смущённое лицо. Зря он с ней поделился.   
- Лучше ты мне расскажи, что тут, в этой лестничной клетке, происходит необычного.   

- Не получится у меня, тут… разное. Да ты и не поверишь. Когда сам увидишь, тогда слова подберёшь. Я только могу сказать о том, что касается нашего дежурства: не впускай с улицы котов. В прошлом году, в декабре, пришла котам пора ухаживать за кошками. Любовь, драки, вопли, всё обоссано. Амбре такое, что я держала наружные двери открытыми, в мороз! Уборщица мыла полы с хлоркой. Ну и главное, хозяин урезал новогоднюю премию. Орал точно голодный хряк. А чем я виновата? Не знаю, как они заходили в подъезд! С людьми, наверное, - шнырь между ног и в дамках. Твари.
- Понял, буду на страже.
- Роман, ты пока займись своими делами, а то ко мне подруга придёт - покалякать. Мы с ней болеем болтунизмом. Я кстати про тебя ей расскажу. А вечером настройся на обход.

Она выдала ему посуду и плитку – он занёс их наверх; свои шмотки забрал из машины и также затащил наверх, после чего принялся обживаться. Бродяга обживается быстро. Заварил кофе. Проверил в ноутбуке почту. Заправил постельным бельём кушетку, переоделся в домашнее, выпил кофе, лёг на кушетку головою к оконному свету, открыл сборник русских рассказов - попал на Чехова.

В начале «Студента» собрались тяжёлые слова о русской действительности. Автор вытащил эти слова из ветреной погоды и позднего времени суток. На основании этих "недовольных" слов Чехов изрёк пророчество о России: «Все эти ужасы были, есть и будут».

Умственная беда у Чехова в том, что он ужасов никогда не видел (если не считать детского пения в церковном хоре), а грядущих ужасов не мог бы даже вообразить. Но, как прогрессивный интеллигент, обязан был российскую действительность критиковать и потому написал, что ушедшего на охоту студента окружали «мрак и гнёт».

Может быть, авторы приписывают обществу собственные черты? Например, врождённую печёночную горечь. И было бы интересно сравнить социальные заметки меланхолика и сангвиника, ипохондрика и здоровяка, пьяницы и трезвенника - тут мы получили бы несхожие сочинения на тему «портрет эпохи». Из них идейные историки выбрали бы одно и навязали бы нам в качестве исторического документа.
   
Закрыл книгу. Ночью, сидя в машине, он открывал от скуки сайт «поэзия серебряного века» и нарвался на Маяковского. Всю дрёму себе испортил. В нём серебра на одну клемму не наберёшь, дятел революции.
 
Итак, Роман обжился. Он сел у окна и стал смотреть. Надо было сразу сесть у окна. Когда он тут жил и подрабатывал дворником, асфальт на старых мостовых постоянно перекладывали. Батюшка, опоздав на службу, выдал афоризм: «Клади асфальт прямо на снег - получишь дорогу в будущее. Да не мешкай, перекладывай чаще - заработаешь больше денег». Где он теперь, отец Евгений? Его шутки пахли кагором и ладаном. Но шутил не всегда. Однажды завершил проповедь чисто философским пассажем.

"Сознание не производится мозгом, оно в мозге живёт. Когда мозг умирает, сознание возвращается к своему Источнику. И тут вопрос: примет ли Источник это бездомное сознание или отвергнет? Так решается задача о жизни после смерти. Благо, если нашему сознанию свойственна чистота помыслов. Грязное никому не нужно. Хорошее берут, мусор выкидывают».   

Он смотрел в окно и видел отца Евгения, как наяву, - тот стоял посреди дорогого прошлого с кадилом в руке.

Глава 5

Он лёг с рассказами, открыл Всеволода Гаршина. Только прочитал несколько строк - и где-то за стеной появился ноющий звук. Почему-то звук сразу вызвал в нём тревогу и, сунув книгу под подушку, Роман поднялся. У него зарябило в глазах и появилось неприятное ощущение, будто кожа на лице уменьшилась в размере. Подошёл к зеркалу – издали узнавал себя; вблизи не узнал.

Роман в зеркале утруждённо улыбался, как человек, скрывающий внутреннее напряжение. Губы его дрожали, а может их настигла звуковая вибрация, ведь что-то включилось. Он заглянул за зеркало, надеясь там обнаружить какой-нибудь настройщик изображения, хитрый дивайс, но за плоской спиной стекла была только пыль. Он решил спуститься к Эльвире, чтобы начать обход пораньше и чтобы проникнуть в машинное отделение лифта... решил, но задержался, успев заметить в зеркале непорядок, а именно книга рассказов лежала на подушке ничком.

Он отступил в комнату, закрыл книгу, назидательно сунул вновь под подушку, ибо вещи обязаны слушаться, и вернулся к зеркалу, вооружась научным и каким-то ещё любопытством.

Поскольку он уже следил за поведением книги, та вела себя прилично. Известный эффект: слежение стесняет поведение объектов слежения. В тот день, когда в супермаркете включили сотню видеокамер, воры ничего не украли. И напротив, безобразное поведение жителей Земли объясняется их безнадзорностью. «А нам ничего и не было!» - смеются преступники, забыв о вселенском правиле отложенного наказания.

Роман вернулся к изучению своего портрета. Но портрет отвернулся от него и направился к дверному отражению. Возле мнимой двери остановился, издевательски показал белые ровные зубы, каких не бывает, и каких у Романа уж точно никогда не было, отчего Роману стало страшно. В тот же миг наперекор страху Роман бросился на своего вероломного двойника, желая схватить его, придушить и вышвырнуть вон, но тот исчез. Роман оказался один. Комната, хоть и была отражением, выглядела почти настоящей: не хватало только зеркала, на месте коего зиял дверной проём. (Сумасшедшие дверей за собой не закрывают.)   

А где оригинальная комната, в которой он читал книгу? Где? Ни границы, ни перехода… настоящая комната осталась, наверно, в другой системе координат.

Ладно, подумал он, и отправился в темноту вослед сбежавшему отражению. Слабая надежда Романа оправдалась: выйдя из комнаты, он оказался возле машинного отделения - здесь! Да! Отсюда, из лифтовой камеры, разносился по зданию монотонный вой. Здесь он звучал намного громче. Надо срочно привести Эльвиру - открыть помещение, отключить звук, наполнявший страхом весь психический эфир.
 
Вниз вела гребёнка ступеней… он сделал шаг, и тут же ему под ноги сунулась кошка. Поистине имя соответствует с-сущности, но Роман, хоть и сбился с шага, устоял на ступеньках и побежал вниз. Как-то легко ему бежалось, и лёгкую щекотку нёс он в области сердца.
   
Эльвира встретила его строгим лицом начальницы. От неё пахло алкоголем - с подружкой, видно, добавили; в одной руке она держала хрустящую связку ключей, в другой – фонарик… о да, за окном уже вечер!
   
Она посмотрела на него с немым вопросом, будто не узнавая.
- Пошли туда! – прошептал он, показывая наверх.

Что-то с голосовыми связками. Пошли. Она пропустила его вперёд, чтобы не маячить перед его глазами широким задом. Никого не встретили они по пути, словно дом был пуст. Наконец поднялись. Она подобрала и провернула ключ в замке, вошла и застряла. Он глянул через её плечо и увидел бочковидный кожух двигателя, шкивы, канаты, ныряющие в пол, трансформаторный шкаф, пульт управления. Здесь откровенно звучала та ноющая вредоносная нота. Что служило ей источником? Поиску ответа мешало мерцание комнаты. Подобным образом, только медленно, мигает под потолком уставшая неоновая трубка. Но здесь всё пульсировало с невероятной частотой.
 
Ему показалось, будто обнажился квантованный процесс времени. Однако ведь такого не может быть! Частота времени столь высока и отдельный миг бытия столь краток, что лишь математика могла бы о нём что-то сказать на языке цифровых абстракций. И даже при низкой частоте времени глаз всё равно не может заметить его пульсацию, поскольку сам синхронно пульсирует вместе со всем сущим. И всё же моторное помещение трепетно являлось и пропадало вместе с Эльвирой, сея в уме Романа рябь.

- В-вот… - она показала мигающим пальцем на дрожащий железный шкаф с нарисованной молнией.
 
Внутри шкафа находился трансформатор, а на шкафу стояла звуковая установка: усилитель, эквалайзер, колонка с большим динамиком, - Роман узнал студийную аппаратуру. На обмотках трансформатора сидели, как большие тараканы, звукосниматели, то есть кто-то превратил трансформатор в источник невыносимого звука.
   
Преодолевая зуд в мышцах, он добрался до розетки и выдернул вилку, питающую усилитель, - мерцание прекратилось, вещам и людям настал отдых.
- Умница ты, молодец! – простонала Эльвира.

Он выставил постороннюю аппаратуру на лестничную площадку. Эльвира заперла техническую комнату… но пришлось постоять: снизу кто-то поднимался.

Двое встретили того низкорослого, что давеча забирал печатную продукцию.   
Голова несоразмерно большая, глаза выпуклые и неподвижные, морщины чёткие, острые, как на офортах, торс крупный, ноги маленькие, в турецких туфлях.

Эльвира от его образа вздрогнула, близко рассмотрев набрякший мордоподобный лик с чёрными царапинами времени. А Роман подумал, будто видит постаревшего маленького Мука.   
 
- Почему тихо? Я люблю музыку, - вопросил подошедший.
Роман, чтобы снизить его недовольство, протянул навстречу руку:
- Роман Ковылёв.
- Дьёрдь Грим.
- Консьерж. Я тут недавно, - добавил Роман.
- Племянник, я племянник давно. Мой дядя Бардук Шлафрок, - отрекомендовался тот.   
- Ваша «музыка» недопустимо громко звучала, - оправдался Роман, указав на сложенную на полу аппаратуру.

- Она имеет право звучать покуда длится день, - уточнил коротыш. - А позже, в ночное время шуток, мне не до музыки, знаете, я занят... общеполезным трудом... я за свой счёт перевоспитываю жильцов. О, какие тяжёлые люди! Такие тяжёлые, что им лучше не тонуть.   
- Зачем же вы так о наших милых жильцах?! – встряла в разговор Эльвира с небольшой улыбкой на губах и небольшой злостью в глазах.

- Пардон, мадам. Недостаточно милых. Они не обновляются. Не говорю уже о жителях соседнего квартала - там вообще беспросвет! Все неподъёмные, неоткликабельные! Им не влиться в мировую революцию, как завещал великий Шорош. Таких людей следует переформатировать силовым способом, что тоже не просто, поскольку у них в умах пустила корни заскорузлость. Ох, трудное слово. Пойдёмте со мной, и вы больше не станете отключать мой чудный музон.
 
- Мы не пойдём, - ответил за двоих Роман.
На лестнице включился тусклый свет.
- Отчего не пойдёте? Разве я вас когда-нибудь обманывал? - Дьёрдь поднял брови так выразительно, как в японском театре.   
- У вас просто не было случая, - заметила Эльвира.
- Вот я и говорю: не обманывал.
- Тогда и скажите нам без обмана: зачем вы включали этот гадкий звук?

- Чтобы правильная вибрация заглушала неправильные вибрации вашей психики. И шире, глубже! - этот звук расширяет сознание и делает материю мягкой.      
- Я вам не разрешал заглушать мою психику! – возмутился Роман.
- Тут не о правах речь. На войне каждый делает что может, - как-то горько произнёс Дьёрдь, похоже, уставший от некой войны.
 
- Кто в нашем доме и с кем воюет?! Что за подвохи?! – резко обратилась к нему Эльвира.
Дьёрдь огляделся по верхам, по сторонам, посмотрел на свою аппаратуру, посмотрел на Эльвиру, взволнованную и сердитую.
- А вы не поймёте.
- Я не только работница ЖЭКа, я женщина! Так отвечать невежливо! – её голос, породив эхо, прокатился по лестничному колодцу.      
- А вы мандой не козыряйте, - ответил скупо.   
- Как вы сказали?! – произнесла шипением.
- Поймём, правда поймём! - вступился Роман. – Мы должны знать, о какой войне идёт речь, если вам не затруднительно объяснить.

Роман был бледен и насторожен. Эльвира тяжело дышала. Дьёрдь, вероятно, подбирал слова - самые ответственные, первые слова. Он смотрел Роману в лицо, но Романа не видел. Роман также смотрел ответчику в лицо и дивился его нездешней архитектуре. Подобное, перегруженное мыслями, если не сказать мозгами, лицо он видел в каком-то фильме про сумасшедший дом… нет, в «Защите Лужина», нет, то был не фильм, а сам Лужин, согласно книге.
   
- Война, о которой я сказал, это война двух мировых начал, она идёт от стартовой миллисекунды в истории мироздания.
У Романа чуть коленки не подкосились, так он боялся и так ждал чего-то в этом роде.
- А подробней можно?
 
- Секрет истории в том, что изначально пустое Ничто превратилось во Что-то, в Силу.
- Дьявольскую, – подсказал Роман, который об этом знал, но прежде никогда не встречал устного подтверждения.
- Называйте как хотите, - Дьёрдь пожал плечами.
- И какая цель войны?
- Очевидная – победить.
- Это необходимо? – серьёзнейшим тоном спросил Роман.
- Это инстинкт. Онтологическое влечение, - не понял вопроса Дьёрдь.

- Светлое начало стремится к миру, тёмное начало неизменно мир нарушает, - Роман вцепился в ответчика, поймав шанс получить ответ из первых, быть может, рук.
Об этом он как раз обмолвился Эльвире, но говорил всего лишь от себя, по наитию. Теперь пускай другой скажет. (Умственные потрясения, как и беды, ходят парами.)
 
- Мы согласны заключить мир, но только на наших условиях - на условиях капитуляции Творца.
- Капитуляции?! Кто «мы»?
- Работники тёмной стороны. Как вы – работники жэка.
- Может быть вашей стороне лучше прекратить борьбу? – выкатил бессильный вопрос Роман.
- А самолюбие?! А страсть борьбы?! А диалектика?! Нет! Борьба – единственный стимул развития: в ней каждая сторона мобилизует все свои способности.
- Почему единственный? Это вы так навязываете! Творец, он сам развивает жизнь и мог бы делать это успешней... при вашем отсутствии.
- Но мы присутствуем. И никто этого не отменит. …Пойдёмте, я вас приглашаю: будет интересно.

Не ожидая согласия, он потопал вниз, неспешно перебирая загнутыми парчовыми тапочками серые ступени. Кто-то вызвал внизу лифт, и над их головами громко щёлкнуло реле. Эльвира опять вздрогнула, Роман взял её под локоть, и так они спустились на 4 этаж. Перед квартирой номер 16 Дьёрдь вынул из кармана ключ, потом передумал и вернул его в штаны, достал из другого кармана нечто вроде камертона - предмет с двумя тонкими рогами, и этим предметом звонко прикоснулся к стене. Тут же квартира сама распахнулась. Кажется, Дьёрдь любил эффекты.

Глава 6
 
В прихожей пахло полынью. Хозяин, опередив гостей на пару шагов, пнул куда-то в боковую комнату ногой и захлопнул там дверь. 
- Кто у вас? - поинтересовалась Эльвира. 
- Не знаю.
 
Он распахнул передние двери, за которыми ожидалась гостиная, но гости попали в туман. Когда туман по мановению сквозняка рассеялся, они оказались в лесу.
- Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, - процитировал Дьёрдь.   
- В доме! Дендрарий! - выдохнула Эльвира испуганно и восторженно.
Гости озирали кудрявые кроны и тонкие узорные просветы неба.

- Дебри - аналог сознания. Дебри - метафора, - подсказал провожатый.
- Ой, сказочные птицы! - воскликнула Эльвира, выставив палец, украшенный большим ложным бриллиантом.
Роман тоже увидел среди ветвей птицу с женским лицом, к тому же накрашенным. 
- Гамаюнки, - улыбнулся Дьёрдь.
   
- Но как, откуда? Небо… - прошептала Эльвира.
- По просьбе жильца.
- В шестнадцатой проживает Атлант Гульфик, - вспомнила она. 
- Фамилию не спрашивал, знаю, что он страдал от своей чувствительной души и что у него клаустрофобия. За любую цену он умолял меня избавить его от совести, а также превратить его комнаты в ландшафтные зоны, чтобы стало просторно. 
- И за какую цену вы это сотворили?   

- Цена всегда одна - душа. Не особо-то она нужна, но таков ритуал. И ему хорошо: когда избавился от души, моментально исцелился от клаустрофобии.
- Все болезни от нервов, - кивнула Эльвира.
- Нервы - струны души, - напомнил Дьёрдь.
- Как же он избавился? - спросил Роман.
- Для этого ему пришлось надругаться над своей человечностью. Он убил ребёнка.
- За что?! - воскликнула Эльвира.

- Я показал ему звёздную скрижаль, там было сказано, что ему следует найти мальчика с двумя родинками на левом веке, ибо суждено этому отроку стать наследником вавилонского царя. Если же он сам желает стать наследником, то должен устранить соперника. И мой клиент, подумав, решился. Он сделал это прямо во дворе, возле качелей. Не подумайте ничего, не чужого убил, не кого-то, а себя! В детском возрасте.    
- Как это возможно?! - прошептала она.
- Шилом, - бодро ответил Дьёрдь. - Шило я ему одолжил.
- Замолчите! - закричала Эльвира.

- Да не реального ребёнка, сами посудите, заказчик-то был уже взрослый! Зато образ дитя был подлинный, не подкопаешься – мой фирменный гипнодизайн! Вообще, суть не в том, что реально, а что нет, суть в том, во что верит клиент. Итак, он мальчишку убил и дело сделал. Избавиться от души можно и без ужасного преступления: достаточно в течение длительного срока повторять какую-нибудь гадость. …Постойте, я возьму тёмные очки, а то, знаете, мы пойдём к солнцу. 
Шагнув за толстый ствол, он пропал и вскоре вернулся - в шляпе и в курортных очках. (Если два пространства логически не стыкуются, актор совершает переход между ними алогическим перескоком; данный перескок непременно должен быть скрыт от публики, точно грех.) Также Дьёрдь имел при себе пустую бутылку.
 
- Давай вернёмся, - прошептала на ухо Эльвира, но Роман, озираясь, не нашёл тех дверей, откуда они вышли. 
 
Чиликали, тенькали птицы - с ними не в лад гамаюнка затянула эстрадную песню: «Кому чего я не дала - останется со мной, а то, что милому дала, оправдано весной. Об этом ветер говорит и ручеёк журчит. А-а-а! О-о-о!»   
 
Пренебрегши концертом, Дьёрдь повёл их прямым курсом к опушке, на выход. Вскоре лес уступил дикому полю, обсаженному отдельными грустными деревцами. Они шагали по пыльной траве, затем по сухой земле, затем по песку с пустынной полынью и цмином. Их облучало злое белое солнце; они шагали долго - устали, понурились. Ведущий подбадривал Эльвиру, обещая оазис и в грядущем награду немалую.

Потеряв надежду на оазис, они всё же достигли оврага. В его глубине зеленела трава, на дне блестел ручей, к ручью вела крутая тропинка, кем-то протоптанная.

Путники спустились. Тишина давила на слух, будто вой сирены вне диапазона слышимости. Роман решился что-то спросить, чтобы воспротивиться орущей тишине.
- Куда делась душа, от которой ваш клиент избавился?
- Кто знает. Вон видите, бродяга… может она в нём? - мотнул головой Дьёрдь.

Роман заметил спину мужчины в мятом песочном плаще - тот удалялся, уменьшаясь в светлой дымке. 
- Не может быть! - прошептала Эльвира.

- Да ну вас с вашим неверием! Чуланы и пазухи мира бесчисленны и огромны. Откуда вам знать, что может быть и чего не может быть?! Я заложил этот овраг специально для самоубийц, авось кому глянется. Видите, я никого не осуждаю. Место покойное, пребывай себе в задумчивости сколько влезет. А на Луне там их несметная толпа: и предатели, и самоубийцы, и даже маленькие души абортированных эмбрионов… слово какое красивое, да? Все они там толкутся. Я с неизменным уважением думаю о женщинах, которые по долгу службы зубчатыми ложками выскребают незрелых младенцев из женского лона, и с не меньшим пиететом о женщинах, которые своё лоно подставляют. Но вы не смотрите на меня так, Эльвира! Я против абортов. Категорически! Мне люди нужны, живые! А то чем бы я стал заниматься по-вашему?
   
- Я хочу пить, - Эльвира шагнула к ручью. 
Дьёрдь указал ей на глубокую лунку между круглыми камнями. Из этой вечно переполняющейся лунки, созданной родником, истекал ручей - серебристый, весёлый, петлявый. Эльвира склонилась и зачерпнула воды. Глотнула, вздохнула и замерла.

С её руки капли падали в ручей, но это не мешало Эльвире любоваться на своё отражение - глаз не могла отвести. Роман придвинулся и увидел в отражении молодую Эльвиру - молодость и красота сияли в ней, и капли воды целовали её улыбку.
   
- Я не могу! – тихо взвизгнула она, сжав кулачки на груди.
- Эликсир! – важно огласил Дьёрдь.
Он погрузил бутылку в ручей, оставив половину горлышка на воздухе, и портрет Эльвиры, мягко сминаясь, разноцветно потёк в сосуд.
- Это будет ваша вода, персональная, портретная! – объявил Дьёрдь, снизу глядя ей в глаза. – Пейте по глоточку, протирайте лицо - и двадцать лет долой, плюс явится такая красота, какой и не было. 

- Дай, - она протянула руку.
- Говорят «с лица воду не пить», а вот и пить! Ха-ха.
- Дай!

- Не сейчас. Пока что вода моя, это мой ручей, - он приподнял бутылку на свет.
Роман заметил, что вода медленно вращается и свернувшийся в трубку портрет скользит по стеклу, маня волшебными чертами. 
- Дай! – она протянула обе руки и вся вытянулась в порыве.
- Так не пойдёт. Мы должны заключить сделку, - урезонил Дьёрдь. - Если вы пойдёте за меня замуж, тогда она ваша.
   
Роман ощутил скверное беспокойство - оно бегало и копошилось в его уме, точно мелкое насекомое в мозгу. Нет, не насекомое: то было слово – одно из тех, что сейчас они произнесли. Он отступил от них и воззрился в солнечную даль. Прежде виданная фигура к этой минуте без остатка растворилась в свете, и ему подумалось, что такая же судьба ждёт Эльвиру - исчезнуть, если она уступит, раствориться вон там, где овраг распахнулся, сойдясь с горизонтом.
 
- Я замуж не хочу, я мужу любила, - отговорилась Эльвира, не желая травмировать жениха резким отказом; но всё же сказала в прошедшем времени, могла бы сказать «я мужа люблю». - И на работу мне пора, - добавила для веса.
- Нет, не пора. Там стрелки спят и время спит. 
- Дай! – она крикнула по-детски и потянулась к сосуду, как девочка за обольстительной куклой.    
- Подумайте, Эльвира, - с кислой улыбкой сказал он и прикоснулся камертоном к валуну. 

Роман ещё ранее заметил на этом валуне пятна лишайника, похожие по форме на людей, на животных, на известные материки и неизвестные острова.
 
И вмиг он оказались на лестничной площадке перед открытой квартирой. По ту сторону порога стоял Дьёрдь с камертоном в руке. Подняв брови и улыбаясь, он по-китайски кивал, приглашая гостей заходить ещё. И на Эльвиру посмотрел отдельно, призывая кое-что помнить. Эльвира тряслась, вися на плече Романа.