Однажды я воевал с бабушкой

В Гаграх хорошо. Море, кораблики, но есть бабушка…

Гагры это мечта для доброй половины людей, но если у них нет бабушки.

Там есть море, добрые люди, только не бабушка.

У нас зима, холод, ветер, а у них бабушка…

Моя бабушка была доброй. Очень, так говорили. Не сейчас. Говорю же была… до того, как я ее узнал. На фотографиях я вижу, как она улыбается, лютики в одной, в другой шляпа. Потом она говорит «Спасибо», а фотограф кокетливо приходите в четверг, будут готовы. Она мило улыбается и уходит, звякнув колокольчиком на двери.

И когда она на велосипеде, как маленькая. Смеется. И этот смех, который слышится, он звонкий, такой чистый, я бы многое отдал, чтобы он не исчез, не промчался мимо как семичасовой поезд.

А в окружении детей – самой три-четыре, и так робко потупив глазки, смотрит вниз на деревянного коня.

А в саду, на веранде, на кухне, в повозке, на мосту с молодым человеком, с голубем, котенком… милая, кроткая, добрая, хорошая, так и хочется к ней прижаться.

Но фотографии врут. И подписи тоже. Это факт. Есть у меня фотка времен детсада, где наша группа «Подзатыльники» (на самом деле «Подберезовики»), стоит у цирка.

Зима, за двадцать градусов, и я там довольный, как будто меня слон катал. Но я же помню тот день - как я хмурился, и ничего не видел от этого холодного солнца, и у меня коленка болела, потому что бежал, когда хотел до буфета на скорость с Тимохой. 

Но в  ателье там что хочешь нарисуют. И усы, и лыбу до затылка, и костюм. Они мой моряковский костюм в зеленый цвет выкрасили. А мою кофточку с Микки Маусом? Не может Микки быть фиолетовым. Но им видите ли показалось, что так лучше. ФИОЛЕТОВЫЙ МИККИ ЭТО ЛУЧШЕ? Тогда к чертям собачьим как лучше, главное чтобы было как есть. Не так ли?

Но большинство довольны тем, что у них костюм не серого, а красного и вместо строгого выражения, улыбка в сколько нужно зубов. Конечно, я понимаю - так фотографы  ничего не заработают, если будут давать готовые снимки с кислыми минами и высунутым языком.

Наверняка бабушка и тогда ходила с кислющей миной… ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОРУГАВШИСЬ С ФОТОГРАФОМ СКАЗАВ ЕМУ ПАРУ ТРЕХЭТАЖНЫХ ЛАСКОВЫХ НАРЕЧИЙ, и выходя из ателье  не улыбалась, а может быть скрипела зубами, плевалась и показывала язык?

У бабушки был суровый холодный властный голос. Когда она причитала "Вы моей смерти хотите?", хотелось спрятаться за деревьями в километрах трех.

Она говорила, что могла стать артисткой. Только времена были такие. Не до театру. Работа, дети. Но пела она всегда.

Только репертуар у нее был не самый подходящий. "Ой мороз", "Ямщик", "То не вечер". Когда она пела про березу, я зажимал уши:

ВО ПОЛЕ БЕРЕЗА СТОЯЛА... 

Она была русской, дед ее привез сюда во время войны, когда эвакуировали всех, и не смотря на грубую ростовскую кровь, она быстро обрела здесь родину и никогда не вспоминала про место рождения, как будто его и не было никогда.

Я приду домой –ой…
Напою коня…. а
Белогривого.-о. 

Иногда она пела в мегафон. Говорила, что иногда ее путали с радио. "Зыкина ты наша" - повторяли соседи. Но она больше любила Русланову.

Степь да степь кругом...

Когда она пела про замерзающего ямщика, то плакала. Но только когда пела. Без песен она была грубой, мрачной, несгибаемой.

И она чувствовала как все от нее зависят.

Конечно, и я от нее зависел. Меня бросили на ее шею почти на все лето. Папе некогда, маме тоже, Жанка отрывалась в лагере, куда ее тоже сослали не от хорошей жизни. И мы встречались только за несколько дней до начала учебы и это были самые лучшие дни, когда никто не спорил и, казалось, что мы такие родные.

Но пока я здесь среди гор, моря и массы достопримечательностей. Я так мечтал подняться на вершину Мамдзышхи, но бабушка меня не пускала.

- Затопчут. Мне что с тобой делать.

- Кто затопчет?

- Овцы.

И я боялся, что там действительно ходят большие отары, хотя давно знал, что кроме потоков туристов там нет никого, но почему-то мне казалось, что как только я буду взбираться на эту гору, то овцы появятся – они только и ждут пока я решусь, а пока прячутся за камнями.

Она следила за мной. Как я выходил из дома, шел к умывальнику, обходил ее гиацинты, тщательно прополотые грядки, выходил к столу, где ее не было, и только записка "УШЛА К ТЕТЕ ШАШЕ. ДЕЛАТЬ УКОЛ. СКОРО БУДУ!".

Но мне все равно казалось, что она здесь, ЗА СПИНОЙ В ТЕНИ ЗА СЕРВАНТОМ и я даже слышал покашливание, и как только съедал ровно половину завтрака, появлялась она и вторая половина молока и остывших плюшек не шла.

Ну, а когда я шел купаться, она точно смотрела в бинокль. У нее был мегафон, в который она могла рассказать округе, какой я хороший. ДЛЯ НЕЕ Я БЫЛ САМЫЙ САМЫЙ... голос как у раздавленного на дороге щенка, тощий, как Кощей на диете, НИКУДЫШНЫЙ НЕГОДНЫЙ...

- Утонешь, лучше не приходи!

Когда я приходил после прогулки или заходил к местным, КОТОРЫЕ С РАДОСТЬЮ МЕНЯ ПРИНИМАЛИ... тетя Асида печет лучшие чуреки, бабушка Мрамза не отпускала меня без пакетика вяленой хурмы и чурчхелы, дед Сандро рассказывал про своих жен, которых САМ НЕ ПОМНИЛ было то ли 10, то ли 12, то бабушка меня обыскивала.

ЗАЧЕМ? ОНА ДУМАЛА, ЧТО Я МОГ...БА-БА!

- Всех вас город портит.

Мне это не нравилось, но я знал, что с бабушкой спорить бесполезно. Вот в кого была Жанка.

- Вы приезжаете, а потом у нас ложки пропадают.

- А здесь ничего? – не удержался я. – Здесь все такие хорошие что ли?

- Здесь тоже есть, но в городе больше.

Я не умел спорить – не прижилось во мне это качество. Но когда я был вынужден это делать – выглядело это смешно и нелепо. Бабушка в такие моменты успокаивалась, как будто с усилием вскрыла банку с килькой и смотрела на нее.

А СМОТРЕТЬ ОНА УМЕЛА. ВЫЖИГАТЬ ВОКРУГ СЕБЯ ВСЕ ЖИВОЕ. 

Я нашел три рубля. Они лежали у сарайки перед самым входом. Я оглянулся, посмотрел на них. Если бы я нашел их за границей апсуашты (так называют двор местные), тогда другое дело. А здесь... хоть и камер нет, страшно.

Но они лежат. Я быстро взял, засунул в карман. Никто не видел. Точно. Только куры, гуси, индюк важный. И кот Абдурахман жирный и ленивый. Но я ему то рыбку, то печенку, он точно не выдаст.

Сейчас пойду и... куплю себе шоколадных конфет. И мармеладу! И печенье, и газировку "Буратино".

А что? Мне казалось, что я вполне заслужил это. За время проведенное с бабушкой мне казалось нужно платить деньги. Иначе не выдержать.
Но как я пойду, там же лавке торгует тетя Рамиля. Спросит, как бабушка, запомнит,  обязательно ей доложит.
 
И я, конечно, отдал все найденное до копейки, за что получил:

- Ведь не сразу сказал, - как будто нашла подтверждение своим словам.

Однажды мы были на свадьбе. Процессия прошла к вершине горы. К той самой, куда меня не пускали. Опасной. Но К МОЕМУ СЧАСТЬЮ ИЛИ СОЖАЛЕНИЮ никаких овец не было. Если не было никаких овец, тогда кого бояться?

Я впервые видел как невесту ведут к горе. Она была прекрасна как солнце с теплым молоком и горячей сдобой. Она не шла, плыла как царевна в сказках Пушкина.

- А зачем ее туда ведут? - спросил я у бабушки.

- Обряд такой. Сейчас ее сбросят вниз. Будет лететь как одуванчик.

- За-чем? - растерялся я.

- Обряд такой. Предки так придумали. Чтобы урожай был, войны не было.

- И что помогает?

- Еще как! Как себя помню, только один год неурожайный был.

Потом она как-то очень хитро на меня посмотрела, вся сжалась как курага и прошептала не своим голосом:

- Вот думаю, и тебя тоже отправить. По-ле-тать. А то, говорят, циклон идет. Одной невестой не обойдемся!

Я вздрогнул. Она шутит! Конечно! Только дело в том, что с юмором у нее было не очень. Шутила ли она когда-нибудь - сложный вопрос.

- Какой вид! - слышалось повсюду. А у меня рубашка к спине прилипла.

Но невесту не бросили и меня помиловали, все оказалось куда проще - на вершине была фотосессия. Но привкус от ложки дегтя присутствовал, и я, не смотря на достаточно обширную панораму, ничего не увидел – ни  КАКОГО вида, только НАСТОЙЧИВОЕ солнце, на этот раз ЖУТКО горячее, НУДНЫЙ фотограф в соломенной шляпе, долго не определяющийся как встать, и КОЛЕНКА тоже болела от долгого подъема.

- Не падать! – ВСЕ ВРЕМЯ кричал фотограф.

Потом мы ехали в прыгающем автобусе, и жевали пироги с грибами. Это было так вкусно! Уже третий кусок, а мне хочется еще. Бабушка строго на меня посмотрела и  сказала:

- Это последний! Еще за стол не сели. 

И правда за столом была СКАТЕРТЬ-САМОБРАНКА. К моей "радости", нас, тех кто  поменьше посадили отдельно, и наверное, только поэтому я ОСТАЛСЯ ЖИВ, не умер от переедания. Но был один мальчик, МАЛЕНЬКИЙ И ХУДОЙ, который съел половину гуся и смотрел на меня так, словно собирался прокричать по-гусиному.

Возвращаться к себе было поздно, и мы заночевали в большом гостевом доме. Утром бабушка, когда чистила зубы, прожгла платье, прислонившись вплотную к накаленной печке. Я спал на ней, и тоже не мог долго уснуть, чувствую себя пирожком, который забыли вытащить.

- Вот что за человек! Знал же! Не мог сказать?

А я хотел, только у нее серы  в ушах – она как будто специально ее копит, чтобы меня потом обвинять.

- Я хотел….

- Ты всегда только хочешь…

А когда обратно ехали, она стала рассказывать ПРО МЕНЯ самые откровенные истории из детства. При мне. Про меня! Я сидел напротив. И хотел из автобуса выпрыгнуть. И она смеялась. Как будто это было смешно. 

Нельзя сказать, что она меня не любила.

Мама говорила, что бабушка во мне души не чает, что всегда ждет в гости, когда вспоминает меня с буханку хлеба, то слезу смахивает. Это она-то? 

Иногда бабушка меня прижимала к себе МЕРТВОЙ ХВАТКОЙ, ЧТОБЫ ЗАДУШИТЬ?, и говорила, что-то на нерусском, РУГАЛАСЬ? но я не понимал ничего, а просто терпел, зная, что когда-нибудь же это закончится.

Я думал, что может быть у всех такие бабушки. Но когда поговорил с соседским мальчиком Мараном. У того бабушка и с виду была – маленькая, как курочка, ходила тихо, словно боялась оставить лишний след на земле или поцарапать воздух.

- Она меня не бьет.

Это был гром среди солнца.

- А как она тебя воспитывает?

- Мы просто говорим.

А что так можно? 

Мне было странным, что есть такие бабушки, которые могут так себя вести. Я же думал, что таков удел старости- все люди к этим годам превращаются в чудовище, кто-то более кто менее безобразнее.

- Не ходи к ним, - сказала моя. -  Неправильная она какая-то. Все время молчит, как будто что-то скрывает. 

Она не хотела признавать, что та просто добрая, любит детей, что ей не хочется кричать, потому что НЕЛЬЗЯ КРИЧАТЬ НА РЕБЕНКА. Попробуй, скажи моей, она засмеет. Кричать для нее, что воспитывать - одно и то же.

Последней каплей было то, что я оставил галоши на улице и не убрал белье, хотя бабушка меня просила об этом, а прошел дождь... 

- Ну ничего тебе нельзя доверить...

Она говорила долго и я должен был порадовать тому, что она говорила, а не кидала в меня камнями, но КАК ОНА ГОВОРИЛА, СКОЛЬКО Я УЗНАЛ ПРО СЕБЯ...

- Никакого воспитания. Уважения к старшим! Олух, дармоед. Помощничек...

А я просто стоял. И у меня дрожали колени. А ей было все равно. Холодная бездушная маска!

Потом она плюнула, как наш дворник Рубен из города в вверх нижней губой и ушла, продолжая "выговаривать" уже на другом языке.   

И тогда я подумал, что я сбегу. Хватит, терпеть ее выходки! У меня каникулы, мне нужно восстановиться до первого сентября. Домой во второй половине августа. Еще дооолгие три недели. Ну, нееет.

Но перед этим я решил проучить ее.

Тогда я от нее спрятался.

Выждал момент, залез ПО ТРУХЛЯВОЙ ЛЕСТНИЦЕ на чердак, ПЫЛЬНО ТО КАК! ДРЕВНЕЕ КОЛЕСО ОТ ТЕЛЕГИ, КНУТ, СТАРЫЕ ВЕСЫ, УБИТЫЕ ЧЕМОДАНЫ И ДАЖЕ СТАРЫЙ ТЕЛЕВИЗОР. Среди всего этого ДОБРА много мешков, за которыми можно было вполне провести несколько дней. А что? В мешках хранились сушеные фрукты, грибы, сухари, повсюду висела вяленая рыба, на полках стояло вино в бурдюках.

Последнее конечно я бы никогда не открыл, но все равно могло бы спасти если бы меня укусила мышь, паук, змея, неведомое чудовище – обработать ранку.

Сперва было весело – Я Ж ШПИОНЮ... потом стало скучно. Я ж как думал, что в доме такое СВЕТОПРЕДСТАВЛЕНИЕ начнется, да что там в доме – весь город встанет на уши. Море будут прочесывать подводные лодки, все водолазы кинутся на поиски пропавшего тела.

Но ничего… БАБУШКА ходила по двору – сперва пропалывала, напевая своего «Ямщика», потом варила что-то вкусное АРОМАТЫ МЯСА С КАРТОШКОЙ доводили до помутнения – но я ж здесь не пропаду, я все предусмотрел... съел немного жестких фруктов, но они были бы куда вкуснее в компоте, на первый взгляд аппетитную рыбку – да и та тоже с сухарями не очень укладывалась.

Она поднялась на чердак.

Я замер. НЕ ДЫШАТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ!

Прошла, понюхала, спустилась. Она меня искала! Волновалась, нервничала, испугалась! Да, она еще не понимала, что я задумал. Вот, я сбегу по-настоящему, тогда привет. Пусть объяснит родителям, почему мальчик решился на такое.

Тебя пытали? Да, мама. Это было ужасно. Меня истязали. 

И пусть бабуля оправдывается, сколько угодно. Я уже буду далеко. 

Я победил!

Я одержал победу! На душе стало так хорошо, как после четырех пятерок в день.   

В честь такого фурора я даже решил откупорить один из бурдюков, но он был так сильно запечатан, что я бросил эту затею. 

А потом бабушка пропала. Мне хотелось испытать повторное чувство, я прождал остатки дня, потом спустился. Две перекладины на лестнице треснули, но я ничего не повредил.   

Ее нигде не было. Куры прятались от жары в выкопанных специально ямках, а кот Абдурахман тщетно охотился за важным индюком.

Я поднялся на гору. Сверху открывался действительно особенный вид – это был космос только на земле. И никуда лететь не надо. Я чуть не упал от волнения.

И тут меня кольнуло то в один бок, то в другой... МЫСЛЬ. Она за меня боялась не потому что ОНА ЗЛАЯ. Не так! Она хотела ОДНОГО, чтобы я был жив, здоров. Когда она просила не переедать, то прежде всего думала о моем нежном животике, когда не пускала на гору... что я могу упасть... тут так высоко красиво так ОПАСНО.

Когда я вернулся, бабушка сидела на скамейке возле дома, и вытирала глаза. Я никогда не видел, как она плачет. Не может камень плакать.

- Баб, прости.

- Я так и знала.

Она схватила меня за ухо. 

Это было неожиданно! Так сильно!

Теперь плакал я. Но я не хотел вырываться, потому что знал, что виноват.

И понял, что по-другому она просто не могла.

И странно. Не смотря на то, что она была такая, я к ней ездил.

Не жаловался. А ездил.

Потому что море, горы, свобода, пусть бабушка грызется, но это выдержать можно... всего-то пару месяцев в году)

И она меня любит. Теперь я это точно понял!

Конечно, не так как бабушка Марана, как моя мама, как папа. Но она мне каждый день готовила и завтрак и обед и ужин, и всегда поправляла постель, когда я ночью раскрывался. Я это знаю.