Нахлебники из Колькута

НАХЛЕБНИКИ ИЗ КОЛЬКУТА*

                Вначале было необычно наблюдать в своем дворе вислоухого, куцехвостого «немца», а не чертёнка-лайченка с треугольниками ушей и лихо закрученным в кольцо хвостом. Оставаясь много лет поклонником русско-европейских лаек, я неожиданно стал владельцем пятимесячного курцхаара по кличке Дик – нескладного, лещеватого, кофейно-пегого окраса, далеко не выставочного красавца, но, как говорится - «чем богаты - тому и рады!».


                Дик рос вполне себе покладистым легашом, с легким характером, влюбленным в своего нового хозяина, который пусть и утомлял его строгими требованиями дрессуры, но и баловал. Как и все мои предыдущие питомцы, Дик обожал выезды на вольный выгул, в его случае - в поле на натаску. Я не жалел на нее время, получая от этого процесса не меньше удовольствия.


                Пёс мужал физически и радовал меня изо дня в день прибавляющимся мастерством подружейной собаки. Он умело пользовался верхним чутьём и думаю, что вряд ли в этом было больше моей заслуги, чем досталось ему в наследство от совсем не именитых родителей. Он научился отличать запах перепела от запахов населявших эти же угодья жаворонков и старательно утюжил поле в поиске "правильной" птицы. Перестал отвлекаться на сопровождавших нас ласточек, собиравших дармовщинку - вспугнутых нами из люцерны облачка мотыльков. Меня же окрыляло то, что из бестолкового неумёхи, кажется удалось вылепить подающего надежды полевого работника. Что уж говорить о его скульптурных, пронзенных страстью стойках -  при виде этого зрелища я без малого не впадал в паралич, словно секундирующуая легавая!


                Позади осталась макушка лета. В полях отгудело комбайновое сражение за урожай. Окружающая природа всё зримее намекала на неизбежность осени. Заметно укоротился день, не стало слышно кукушек, запутавших в родстве доверчивое птичье семейство, по ночам через открытое окно спальни, с обмелевшей реки всё чаще доносились тоскливые голоса каких-то куличков, начавших свои кочевки. Поля с убранными зерновыми щетинились золотом стерни, по ней после дождей заколосился пушистым ковром мышей. Его семенами объедались и заплывали жирком перепела, готовясь к изнурительному перелету через море. Самчики перепела всё ещё токовали по всей округе, и я, предвкушая хорошую охоту в приближающемся сезоне, продолжал подготовку своего четырехлапого помощника.


                В один из августовских вечеров, я подъехал к полю, раскинувшемуся в слиянии двух балок, скрытых высоченными тростниками. Дед Матвей - старожил близ расположенного хуторка, это урочище называл Мыколын кут, в переводе с кубанской балачки - Колькин кут, а в просторечии оно звучало ещё проще - Колькута. Подозреваю, что тот, кто ухитрился так переиначить это название был сведущ в существовании городка в Индии – Калькутта.  Меня всегда интересовали неофициальные топонимы, которых не увидишь даже на местных картах: Сенькина шапка, Кобылья голова, Волчья гребля, Мальвины, Причипилов ка - согласитесь, от них веет забытыми историями, из них " торчат уши" задорного характера здешнего казачьего населения.


                На кануне я подвозил Деда Матвея - приземистого краснолицего, насквозь пропахшего табаком шустрого старичка, к станичному рынку. Опознав во мне охотника, он, ради того что бы провести мне экскурс по окрестным полям, кажется готов был даже плюнуть на поручение своей бабки - "купыть крышОк на закрутки". "Тю!", - предельно кратко высказал он своё и презрение и разочарование, когда узнал, что меня интересуют всего лишь перепела. "Чого-чого, а тих перепилок в Мыколыном куту як муляки на ричке! Всю ничь тиликают шо дурнИ."



                Устойчивый, с привкусом горчинки ветерок, задувший к вечеру со стороны Азовских лиманов слегка охлаждал нагретый за день воздух, должен был облегчить работу собаки и не взирая на опостылевшую сушь, я надеялся, что Дик покажет себя и в этих «пыльных» условиях. Кобель, выскочив из машины спешно справлял собачью нужду, а я тем временем прикидывал от куда лучше пустить его в поиск. На усохшей вершине топорщившейся огромными колючками гледичии восседал небольшой соколок и пискляво покрикивал толи на нас с Диком, толи просто изливал свой птичий восторг от живописного вида простирающихся далей. Взяв на поводок рвущегося "в бой" пса, заставил его идти у ноги, заходя по краю поля на встречу ветру. Соколок, словно решив составить нам компанию, кружился над нами, и уже начал раздражать пронзительным клекотом.


                Пущенный в поиск кобель, с нерастраченной энергией челночил по полю. Солнце, опускаясь к горизонту, слепило и я едва не прозевал момент, когда Дик, на полном ходу замер в стойке. Подняв руку, (по этому жесту пес был приучен оставаться на месте и ждать моего подхода), я поспешил к застывшему легашу, но перепел, не выдержав нависшей над ним собаки, возмущённо "трюкнув", сорвался и переваливаясь с крыла на крыло уносился прочь. Дик не шелохнувшись провожал его расширенными от жадности зрачками желтых глаз, а над его головой, едва не коснувшись её крыльями, вынудив пса прижаться к земле, с шипением рассекаемого воздуха пронесся сопровождавший нас сокол, устремившись в погоню за вспугнутой перепелкой. Я даже ахнул от неожиданности, при виде такой птичьей дерзости, но результата охоты хищника не заметил, спеша уделить внимание своей, заслужившей похвалу собаке.


                Ранним, комариным утром следующего дня, на том же месте, на вершине гледичии нас приветствовал всё тот же соколок. Я прекрасно разглядел его в бинокль – это был чеглок - уменьшенная копия сапсана. Птица, ничуть не опасаясь, летала вокруг нас, и не нужно было быть через чур прозорливым, чтобы понять, что она ведёт себя так не спроста, а явно ожидает, когда мы с Диком соизволим выставить для неё из-под валка соломы затаившегося перепела. Мне не приходилось сталкиваться с подобным поведением вольного хищника и было весьма интересно чем закончится эта история.


                Дик уже на третьем галсе прихватил запах перепелки, в пойнтнеровском стиле, с задранным по ветру носом подкрался к ней, и замер в напряженной картинной стойке. Поглаживая красавчика по холке, давя на его сосредоточенной морде воспользовавшихся моментом комаров, я преднамеренно не торопился посылать его столкнуть птицу, наблюдая как наш пернатый «дружочек» с требовательными криками кружит над нашими головами. Я очумевал от беспардонности нахлебника, - как я его иронично назвал, но ещё больше был восхищён прытью и техничностью, с которой чеглок, скользнув над жнивьем, поймал перепелку, поднятую Диком по моей команде.


                Успокоив кобеля, я следил за тем, как соколок отлетев поодаль с нашей, замечу, совместной добычей, уселся на вывороченный плугом бутовый камень, видимо оставшийся от фундамента, когда-то стоявшего на этом месте коша, и принялся деловито ощипывать миниатюрную курочку. Я был впечатлен органичным тандемом легавой собаки и сокола. Став непроизвольным участником легендарной охоты, было сложно не заразиться зрелищностью этого действа. Вот оказывается, чем тешат себя ценители ловчих птиц! До сих пор чуток сомневаюсь, - дикарь это был, или отлетевшая от охотника - соколятника приученная им птица.


                Меня, как натуру увлекающуюся, незамедлительно посетила навязчивая мысль: «а не попробовать ли себя в этой ипостаси?». В тот же день я раскопал в подшивках журнала и проштудировал пару статей о содержании и вынашивании ловчих птиц, но в дальнейшем так и не решился на столь неординарный шаг. Не скрою, время от времени ко мне возвращается эта шальная мечта, и чем черт не шутит - возможно я, когда ни будь воплощу её в реальность.


                Так втроём: я, Дик и Чеглок мы и встретили долгожданное открытие сезона, продолжив совместную охоту, получая от неё каждый своё удовольствие. Соколок, по заведенной им традиции, радостно встречал нас, летал над нами пискляво клянча причитающуюся долю, бесцеремонно, но изящно брал с нас дань - как правило первого же поднятого перепела, и умостившись на облюбованном камне рвал его еще горячую плоть, не обращая внимания даже на мои близкие выстрелы из ружья по другим отработанным Диком перепелам. Закончив свою трапезу, он терял к нам всякий интерес и с независимым видом улетал к лесополосе, где укрывался в кроне дерева, покойно переваривая свой сытный завтрак.


                С той поры, как у меня появился Дик, моя охотничья жизнь зазвучала совсем по-иному. Если охоту с лайкой можно сравнить с наполненной таёжной романтикой авторской песней под гитару у ночного костра, то охота с лично поставленной легавой стала для меня классической симфонией, в которую погружаешься всецело. Она удерживает в приятном напряжении и не отпускает даже после финальных нот. Порою, раз за разом "прокручиваешь пластинку", смакуешь «увертюры», блестяще исполненные твоей собакой и свои красивые выстрелы. Открытием для меня, (конечно же я воспринял это как подарок судьбы), стал гипнотизирующий тончайший скрежет пера атакующих соколиных крыльев, звучавший первой скрипкой нашего "сводного оркестра".


                Как-то в начале сентября, приехав на Колькуту, я не увидел на фоне рассветного неба дежурный силуэт сокола. Признаюсь, было ощущение, будто я только что проводил гостившего у меня закадычного друга. Кажется, даже Дик чуток загрустил от того, что нас покинул наш шумный и суетливый пернатый компаньон, и пёс первое время то и дело замирал, вглядываясь с надеждой в пролетающих стороной ворон. Надеюсь, он откочевал далее к местам зимовки, а не стал бессмысленной жертвой какого ни будь горе-охотника, у которого самонадеянно пытался поживиться оплывшей жирком перепёлкой.


                В правду говорят: «свято место пусто не бывает», - в это же утро я заметил парящего над полем канюка. Казалось, что он неспешно высматривает полевок. Но вскоре вспугнув его важно восседавшего на валке соломы, я обнаружил на том месте перья и останки перепелки. По-видимому, и этот хищник сообразил, что рядом с охотником всегда есть чем поживиться. Допускаю, что некоторые легко раненые перепела, не попавшие в мой ягдташ, в конце концов становились несложной добычей очередного пернатого нахлебника.




*Созвучие названия данного рассказа и романа Роберта Штильмарка «Наследники из Калькутты» случайно.