"Бедный Пушкин! Ему следовало жениться на Щеголеве и последующем пушкиноведении, и всё было бы в порядке.... А мне всё время казалось, что я перестал бы понимать Пушкина, если бы допустил, что он нуждается в нашем понимании больше, чем в Натали" - Б. Пастернак.
С той самой поры, когда женился Пушкин А.С. на Натали, ведутся пустопорожние разговоры о том, какой должна быть любовь гения, то есть какой должна быть женщина достойная любви гения.
Полагаю, что надо бы помнить библейское :" Тайна сия великая есть".
Досужие рассуждения о правильности или неправильности выбора объекта любви и страсти глупы и нелепы.
Любовь приходит нечаянно и внезапно и не дает возможности рассуждать на тему правильности, законности, целесообразности и уместности. Любовь начинает расцветать, как маковое поле - живым пламенем, оно продержится недолго, но так прекрасно, как любовь поэта. Живое пламя может опалить крылья, а что делать?
Александру Сергеевичу Натали казалось совершенством. Он назвал ее Мадоной. И женился на Мадоне. Не задумываясь, что в семейной жизни нужна жена, друг, помощница и хозяйка, но ведь это многоженство, а оно запрещено.
"Я женат и счастлив"... - писал он Плетневу П.
Мадона Натали любила наряды, украшения, балы, ей нравилось внимание поклонников, а позвольте спросить, что существуют женщины, которые равнодушны к нарядам, украшениям и мужскому вниманию? Не поверю, что таковые найдутся, правда, есть нюанс - некоторые женщины запретили себе это в силу различных причин.
Обвинять женщину в кокетстве, это всё равно, что обвинять её в том, что она женщина. По закону люди несут ответственность за свои слова, свои действия или свои бездействия, свои и только свои. Но отвечать за действия других взрослых людей с какой стати то.
А, поди же, скоро двести лет как ответственность за действия взрослых мужчин трусливо возлагают на хрупкие плечи молодой женщины.
А что же сам Александр Сергеевич в браке? Влюблялся, как же, не мог иначе. Да, и сватовство к Натали совпало с демонически бурным , страстным романом с Собаньской. и в браке параллельно влюблялся. Вот параллели: "графиня Надежда Соллогуб, госпожа Александра Смирнова (Россет), графиня Дарья Фикельмон, баронесса Амалия Крюденер, графиня Елена Завадовская, графиня Эмилия Мусина-Пушкина и заведение Софьи Астафьевны" (с) не было обойдено вниманием, опять же карты.
Тяжела любовь гения, Натали приняла её.
И дрожащая тонкая рука с ложечкой морошки.
И последние слова жене :"Ты ни в чем не виновата" - Он знал о чем говорил
Причина из причин
© Copyright: Надежда Секретарева, 2026
Свидетельство о публикации №226032201281
Свидетельство о публикации №226032201281
Рецензии
Вот народ ...
Откуда он только всё знает
Тем более в Пинежье
Серж любил читать Б. Шергина и много колесил на своем джипо-торнадо Cadilac по этому Пинежью
***
Фрагмент записей Б.Ш. о Пенежском Пушкине в расскзах поморцев:
Свадьба отошла, зажили молоды… Натальюшка выспится, вылежится, вытешится, тогда будет косу плести, у ей зажигалка така была пучок завивать. Где бы пошить или чашку вымыть, у Наташи шляпка наложена, ножка сряжена погулять… Придет – рукавицы, катанцы мокры бросит кучей. Пушкин высушит, в руки ей подаст. Он чего спросит, она как не чует… Ложки по тарелкам забросат порато, хлебать сядет без хлеба. И сказать нельзя… Как скажешь?… Пушкина матка ли, сестра ли обиходила коров-та. Наталья-то не радела по хозяйству.
Живут задью наперед. С утра гости – по хлебам ходят, куски топчут, курят, о кака скверна!… Станут плясать, гром эдакой учинится: «Держите двери-то, чтобы не зашел Пушкин. Что он мешать-то!» Гремят да шумят, да нарошно, да никак не уймешь…
Все к изъяну да к убытку пошло. Пушкин все как не во своей воле. От табаку-то он весь угорел!
Пробовал Наташу-ту добра доводить. Она уши затыкат: – Вы мне уши опеваете своими стихами, всю квартиру заставили книгами да засыпали бумагой!
Долго он терпел, только стихом подкреплялся, песнями отманивался от бед.
А к Наташе приезжой кавалер Дантест заподскакивал, долгой, как ящерица…
Пушкину свои наговаривают:
– Ты в бумагах-то сидишь, ничего не видишь?
– Вы ничего не понимаете!
Только горюет в стихах:
Куда бежу?
Тесен град Петров.
Негде спрятаться от клеветы,
Жена меня в беду положила,
Обещание свое борзо позабыла…
Наташа, что ты надо мною сделала?!
Которы ему привержены, плачут:
– Саня, не жалей ты жену-то; жалей, да с умом. Не падай духом. Без такого песенного наблюдателя нельзя стоять царству. Не роняй своего чину…
Ноне досмотрелись в книгах, что царь кавалера-то подослал. Дантест-от был на жалованье, что он царю на ложе чужих жен да дочерей добывал.
Царь-то хоть бравой, как сунут кол, как палка прям, а плоть-та обленилась -дак все нова надо. Царь, а вот что проделывал! Он Пушкина женочку прилюбовал на гулянках. Самому ей доступать неприлично, приезжего кавалера и нанял. Ему от дела тысячу посулил. Чуть Дантест через порог, царь встречу бежит: – Наташу видел ли? Давно ли видел? В гости-то сулилась ли?
Однако и Пушкин знат свою очередь. Он не хочет навыкнуть срам терпеть. А некуда на царя просить. И некуда убежать…
Чины и вельможи видят, что Пушкину от царя управы не будет, стали с маху щелкать: – Ты велик ли зверь-то, Пушкин! Шириссе больно. На твое место охочих много будет стихи писать. Кому нужны эки-ти комары летучи! Пушкин их зачнет пинать, хвостать…
Царь тоже забоялся. Он давно Пушкина ненавидел, для того что Пушкин смала письмами да стихом властям задосадил. Этот Перьвой Николай терпеть не может людей, которы звыше его учены. Выговску пустыню, эко место знаменито, он сожгал.
Укладывают с Дантестом: – Женку мы у его урвали, тепере надо самого убить. А не убить, дак от него быть убитым. Кто его, смутьяна, хлопнет, тот у меня первым генералом будет.
Этот кавалер побродяга была всемирна, бесстрашна. Всю жизнь с пистолетами промышлял.
Пушкин этот заговор узнал, высказал Дантесту при народе: – Мне с тобой говорить не с кем… Бесчестно мне о тебе рук марать, да уж негде деться, выходи на прямой бой…
Тут была беда месяца января в двадцать девятой день. Белы снеги кровию знаменуются. Не в городе, не в поле: в пусте месте четыре человека приходили, четыре ружья приносили. Учинился дым с огнем на обе стороны. Где Пушкин – тут огнем одено, где Дантест – тут как дым. Царски палаты затряслися, царь с вельможами, по ямам сидя, выглянуть не смеют.
Кавалер-от был стрелять горазд, пустил пулю не в очередь, отшиб звезду от месяца, убил соловья в саду. Упал наш «Олександрушко, за елочку захватился: – Рости, рости, елочка, без верха; живи, живи, Россиюшка, без меня!
Ударила Пушкину пуля под сердце, прошла меж крыл. Пал на белы снеги, честным лицом о сыру землю. Пал, да и не встал. Который стоял выше всех, тот склонился ниже всех…
Кровь-то рекой протекла кругом града. Не могли семь ден из реки воду пить.
…
Он выкушал смертную чашу, зачал с белым светом расставаться: – Прости, красное солнце; прости, мать сыра земля и все на тебе живущие. Я в мире сем положен был как знамя на стреляние, летели на меня стрелы от всех сторон. Мне в миру было место не по чину. Я неволей пил горьку смертную чашу…
Фонс Малорумов 22.10.2026 20:00 • Заявить о нарушении
Откуда он только всё знает
Тем более в Пинежье
Серж любил читать Б. Шергина и много колесил на своем джипо-торнадо Cadilac по этому Пинежью
***
Фрагмент записей Б.Ш. о Пенежском Пушкине в расскзах поморцев:
Свадьба отошла, зажили молоды… Натальюшка выспится, вылежится, вытешится, тогда будет косу плести, у ей зажигалка така была пучок завивать. Где бы пошить или чашку вымыть, у Наташи шляпка наложена, ножка сряжена погулять… Придет – рукавицы, катанцы мокры бросит кучей. Пушкин высушит, в руки ей подаст. Он чего спросит, она как не чует… Ложки по тарелкам забросат порато, хлебать сядет без хлеба. И сказать нельзя… Как скажешь?… Пушкина матка ли, сестра ли обиходила коров-та. Наталья-то не радела по хозяйству.
Живут задью наперед. С утра гости – по хлебам ходят, куски топчут, курят, о кака скверна!… Станут плясать, гром эдакой учинится: «Держите двери-то, чтобы не зашел Пушкин. Что он мешать-то!» Гремят да шумят, да нарошно, да никак не уймешь…
Все к изъяну да к убытку пошло. Пушкин все как не во своей воле. От табаку-то он весь угорел!
Пробовал Наташу-ту добра доводить. Она уши затыкат: – Вы мне уши опеваете своими стихами, всю квартиру заставили книгами да засыпали бумагой!
Долго он терпел, только стихом подкреплялся, песнями отманивался от бед.
А к Наташе приезжой кавалер Дантест заподскакивал, долгой, как ящерица…
Пушкину свои наговаривают:
– Ты в бумагах-то сидишь, ничего не видишь?
– Вы ничего не понимаете!
Только горюет в стихах:
Куда бежу?
Тесен град Петров.
Негде спрятаться от клеветы,
Жена меня в беду положила,
Обещание свое борзо позабыла…
Наташа, что ты надо мною сделала?!
Которы ему привержены, плачут:
– Саня, не жалей ты жену-то; жалей, да с умом. Не падай духом. Без такого песенного наблюдателя нельзя стоять царству. Не роняй своего чину…
Ноне досмотрелись в книгах, что царь кавалера-то подослал. Дантест-от был на жалованье, что он царю на ложе чужих жен да дочерей добывал.
Царь-то хоть бравой, как сунут кол, как палка прям, а плоть-та обленилась -дак все нова надо. Царь, а вот что проделывал! Он Пушкина женочку прилюбовал на гулянках. Самому ей доступать неприлично, приезжего кавалера и нанял. Ему от дела тысячу посулил. Чуть Дантест через порог, царь встречу бежит: – Наташу видел ли? Давно ли видел? В гости-то сулилась ли?
Однако и Пушкин знат свою очередь. Он не хочет навыкнуть срам терпеть. А некуда на царя просить. И некуда убежать…
Чины и вельможи видят, что Пушкину от царя управы не будет, стали с маху щелкать: – Ты велик ли зверь-то, Пушкин! Шириссе больно. На твое место охочих много будет стихи писать. Кому нужны эки-ти комары летучи! Пушкин их зачнет пинать, хвостать…
Царь тоже забоялся. Он давно Пушкина ненавидел, для того что Пушкин смала письмами да стихом властям задосадил. Этот Перьвой Николай терпеть не может людей, которы звыше его учены. Выговску пустыню, эко место знаменито, он сожгал.
Укладывают с Дантестом: – Женку мы у его урвали, тепере надо самого убить. А не убить, дак от него быть убитым. Кто его, смутьяна, хлопнет, тот у меня первым генералом будет.
Этот кавалер побродяга была всемирна, бесстрашна. Всю жизнь с пистолетами промышлял.
Пушкин этот заговор узнал, высказал Дантесту при народе: – Мне с тобой говорить не с кем… Бесчестно мне о тебе рук марать, да уж негде деться, выходи на прямой бой…
Тут была беда месяца января в двадцать девятой день. Белы снеги кровию знаменуются. Не в городе, не в поле: в пусте месте четыре человека приходили, четыре ружья приносили. Учинился дым с огнем на обе стороны. Где Пушкин – тут огнем одено, где Дантест – тут как дым. Царски палаты затряслися, царь с вельможами, по ямам сидя, выглянуть не смеют.
Кавалер-от был стрелять горазд, пустил пулю не в очередь, отшиб звезду от месяца, убил соловья в саду. Упал наш «Олександрушко, за елочку захватился: – Рости, рости, елочка, без верха; живи, живи, Россиюшка, без меня!
Ударила Пушкину пуля под сердце, прошла меж крыл. Пал на белы снеги, честным лицом о сыру землю. Пал, да и не встал. Который стоял выше всех, тот склонился ниже всех…
Кровь-то рекой протекла кругом града. Не могли семь ден из реки воду пить.
…
Он выкушал смертную чашу, зачал с белым светом расставаться: – Прости, красное солнце; прости, мать сыра земля и все на тебе живущие. Я в мире сем положен был как знамя на стреляние, летели на меня стрелы от всех сторон. Мне в миру было место не по чину. Я неволей пил горьку смертную чашу…
Фонс Малорумов 22.10.2026 20:00 • Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.