Проклятие Цинтена. Глава 10. Патриарший стольник

ПРОКЛЯТИЕ   ЦИНТЕНА.  ГЛАВА   10.  ПАТРИАРШИЙ   СТОЛЬНИК.

          «7» сентября Подвижной полк князя Якова Куденетовича Черкасского вернулся под стены Смоленска, где решалась судьба всей кампании 1654 года. Захваченные в сражении под Шепелевичами знамя  Великого гетмана Литовского, штандарты и литавры литвинских хоругвей были выставлены на осадных валах на виду у защитников крепости. Смоленскому гарнизону стало ясно, что литовское компутовое войско не просто потерпело поражение, а жестоко разгромлено. Больше помощи ждать было неоткуда.

          Видя всю безвыходность своего положения, смоленские шляхтичи и панцирные бояре вышли из подчинения воеводы Филиппа Казимежа Обуховича. Простые горожане и солдаты немецкой наёмной пехоты начали перебегать в московитский лагерь. Попытался было Смоленский воевода опереться на полковников Вильгельма фон Корф и Альбрехта Тизенгаузена. Но надменный и заносчивый литвин давно обозлил немецких командиров. Они заявили ему:

          - Пока продолжается осада, мы  удержим бастион Сигизмунда, бастион Владислава и крепостные стены между ними, даже если их будут штурмовать сто тысяч чертей. Но мы наёмники, а не каратели. И подавлять бунт в городе мы не будем. Пусть литвины сами разберутся меж собой.

          «10» сентября пан Обухович был вынужден начать официальные переговоры с Московским царём. Смоленский воевода и комендант намеревался тянуть эти переговоры, как можно дольше. Но «23» сентября смоляне сговорились с немцами, сорвали хоругвь с воеводского дома, открыли Молоховские ворота и, ударив челом в поле, сложили перед Алексеем Михайловичем свои боевые знамёна. Незадачливый пан Обухович с двумя ротами польских жолнёров отправился в Вильно, а остальные защитники города остались «на вечной царской службе».

          «25» сентября состоялся царский пир по случаю взятия Смоленска, на который были приглашены все воеводы, все командиры и офицеры полков нового строя и стрелецких полков, все сотенные головы поместной конницы. И вот тут Алексей Михайлович сделал мудрый ход. К царскому столу, вне зависимости от вероисповедания, были приглашены начальные люди смоленской шляхты и панцирных бояр, выборные представители горожан, полковники фон Корф и Тизенгаузен и офицеры их полков. Побеждённые были причислены к победителям и надолго запомнили государеву милость и радушие московитских воинов.

                … … … … … … …

          Государев поход 1654 года стал самой успешной кампанией Московского царства против Польского королевства и Великого княжества Литовского и Русского. Смоленск был взят, возвращены литвинские земли, утраченные во время Смуты, установлен контроль над верховьями Западной Двины и Днепра. Невиданные ранее успехи московитов отодвинули линию фронта далеко на запад, принуждая противника начинать контрнаступление с невыгодных позиций. Потеря Полоцка и Могилёва не позволяла армиям Речи Посполитой наступать сразу на Смоленск. И самое главное, в ходе полевых сражений был преодолён «клушинский синдром». Впервые за полвека армия московитов одерживала победу за победой в крупных полевых сражениях.

          Для литвинов 1654 год стал катастрофой. Армия Великого княжества не смогла самостоятельно противостоять главным силам московитов. Были потеряны все крупные крепости, опирающиеся на водные преграды. На пути к Вильно не осталось ни одной серьёзной фортеции. Войско компутовое оказалось деморализованным,  а финансы Великого княжества истощены из-за потери более чем трети территории.

          Казалось, что войскам царства Московского осталось только дождаться весны 1655 года, и вопрос о том, кто является преемником Древней Руси, королевство Польское, Великое княжество Литовское и Русское или Московское царство Русского государства, будет решён раз и навсегда.

          Но, как часто случалось в отечественной истории, страшная беда явилась оттуда, откуда никто её не ждал. В новейшей истории подобные события называют «чёрный лебедь». Назвать случившееся «чёрный лебедь» язык не поворачивается. Солнце, столь ярок светившее Московии, заслонил целый «чёрный птеродактиль».

                … … … … … … …

          Жители Северо-Восточной Руси никогда не знали, что такое чума, или «моровая язва», как её тогда называли. Эта страшная гостья частенько свирепствовала в Северо-Западной Руси, в Пскове и Новгороде, но до коренной Московии не доходила. Эпидемиологи считают, что природные очаги чумы не распространяются на территориях, где изотерма января холоднее «– 2 градусов». Следовательно, эпидемии моровой язвы, возникающие в этих географических зонах, обусловлены исключительно заносом извне. Учитывая обширные и динамичные связи Пскова и Новгорода со всеми Циркумбалтийскими странами и странами Центральной Европы, не стоит удивляться частоте эпидемий чумы в Северо-Западной Руси. А вот Московию Бог миловал. До поры, до времени.

          Ряд исследователей считает, что эпидемия 1654 – 55 годов имела азиатское происхождение, и чума проникла на Московию из Персии через Астрахань. Другие полагают, что причина - во многократно возросших контактах с Малороссией. Этот вопрос не имеет для нас никакого значения. Фактом остаётся то, что пришло на Северо-Восточную Русь не просто моровое поветрие, а беда незнаемая, заставившая народ изумиться и растеряться перед её лицом.

          Первые вспышки моровой язвы были замечены в июне 1654 года в Рыбинской слободе и Угличе, а уже в начале июля чума объявилась в Москве, на дворе ближнего боярина Василия Петровича Шереметева, где в один момент умерли скорой смертью тридцать человек.

          Уходя в Государев поход, Алексей Михайлович оставил «ведать Москву» трёх ближних бояр, князей Михаила Петровича Пронского, Ивана Васильевича Хилкова и Фёдора Андреевича Хилкова. Но чума не разбирает, кто простой горожанин, а кто ближний боярин. Уже в конце июля Москва осталась без управления. Бороться с эпидемией и ведать Москву пришлось Патриарху Никону. «24» июля, когда моровая язва уже выкосила четверть москвичей, предстоятель увёз царицу Марию Ильиничну с царской семьёй в Троице-Сергиеву Лавру. С ними отправились и семьи знатнейших бояр.

          В начале эпидемии жители Москвы мало обращали внимание на болезнь. Когда число смертей начало стремительно возрастать, началась паника. Люди бежали из столицы, распространяя заразу за её пределы. Первыми в подмосковные имения и соседние города подались придворные чины и дворяне московские. Перемёрли остававшиеся в Москве стрельцы и приказные дьяки. Покосила чума духовенство, умерших стало некому отпевать. Людей в городе осталось совсем мало, в основном низшие слои населения. Патриарх Никон собрал остатки стрельцов из ближних городов и окружил Москву кордонами, запретив выезжать из города. Крепче всего охранялись дороги в сторону Литвы, где в это время воевала армия московитов, и в сторону Троице-Сергиевой Лавры, где спасались семьи аристократов.

          К началу сентября эпидемия в Москве достигла своего апогея. Начались грабежи, некому стало следить за порядком, прекратилась торговля, арестанты сбежали из тюрем – их некому было охранять. Всюду валялись трупы, которые некому было хоронить. Затворили Кремль, управление которым взяли на себя Главный судья Монастырского приказа окольничий князь Иван Андреевич Хилков и Думный дьяк, Глава Посольского приказа Алмаз Иванович Иванов. А чума расползалась далеко за пределы Москвы, по всей коренной Московии. Патриарх Никон, понимая, что в Лавре от поветрия не спастись, перевёз царскую семью в Свято-Троицкий Макарьев монастырь в Калязине.

          Эпидемия свирепствовала по всей Московии. На северо-западе чума не дошла до Великого Новгорода, но затронула Старую Руссу, на западе достигла Ржева, на юге – Рыльского уезда и Шацка, на востоке – Нижнего Новгорода, на северо-востоке – Соли Галичской, на севере – Вологды. Свирепствовала моровая язва в Казани и Астрахани. Потом перекинулась в Киев, а оттуда – на коронные земли Малороссии и в Великое княжество Литовское и Русское.   

          В ноябре эпидемия в Москве пошла на спад. Князь Иван Андреевич Хилков сообщил об этом Патриарху Никону и царю. В первых числах декабря в Москву прибыл Глава Земского приказа окольничий Богдан Матвеевич Хитрово. Ему Алексей Михайлович поручил провести точный подсчёт, сколько в столице осталось жителей. Подсчёт вёл дьяк Кузьма Мошнин, доложивший Хитрово «17» декабря, что в живых осталось 54.700 москвичей. Статистика страшная. Считалось, что до эпидемии в Москве проживало более 220 тысяч человек.

          «10» февраля 1655 года в Москву из Смоленска прибыл Алексей Михайлович и записал в своём дневнике: «Непрестанно плакал смотря пустоты Московския, пути и домов, идеже преж соборы многия и утеснения, тамо никаково, великия пути и малу стезю и потлачены, дороги покрыты снеги и никем суть не следими, разве от пес. Ох!»

          Эпидемия чумы в Московии в 1654 – 55 годах привела к настоящей демографической катастрофе, более серьёзной, чем последствия большой войны. Смертность жителей в Москве, Калуге, Казани, Коломне, Костроме, Переславле-Залеском, Переяславле-Рязанском (современная Рязань) и Ярославле составила более 75 %. По оценочным данным всё население Московии в середине XVII века едва превышало 7 миллионов человек. Моровое поветрие унесло жизни не менее десятой части московитов.

          В Можайском уезде, который наполовину обезлюдел, от чумы скончались жена и четверо маленьких детей капитана Ивана Савёлова.

                … … … … … … …

          С начала ноября царские войска затворились во взятых литвинских городах, спасаясь от морового поветрия, выплеснувшего за пределы Московии и охватившего половину воеводств и поветов Великого княжества и практически всю Гетманщину. И здесь опять необходимо отдать должное организаторским способностям Алексея Михайловича. Заставы и кордоны в Смоленске и Вязьме он организовал сам. Во все остальные города, где стояли московитские гарнизоны, он разослал гонцов с подробными инструкциями, как уберечься от нашествия чумы.

          Результаты не замедлили сказаться. Если в компутовом войске старого и нового найма от болезни погибла четверть личного состава, то посполитое рушение и поветовые хоругви потеряли от чумы не менее трети. В армии же московитов, за исключением гарнизонов Дубровно, Орши и Копыси, вспышек чумы не было.

          Если не считать сражения на Дрожи-поле под Охматовым, серьёзные боевые действия возобновились только в начале апреля 1655 года. Изрядно поредевший в битвах рейтарский полк Филиппа Исааковича Фанбуковина в конце июня выступил в Белую Церковь и поступил в распоряжение воеводы боярина Василия Васильевича Бутурлина. Планировался поход на Галицию и в корпус Бутурлина передавались полки нового строя из других корпусов.

          Хайнц обрадовался походу в Белую Церковь. Он знал, что там уже находится солдатский полк Николая фон Штаден, в который влились остатки полка Юргена фон Гутцов. А это означало, что он встретится со своим крёстным, Иваном Петровичем. Однако в Белой Церкви Хайндриха ждала трагическая весть. Капитан Савёлов получил через земляков верное известие, что его жена и дети скоропостижно скончались в опустошённом чумой Можайском уезде. Иван Петрович принял решение, которое совершенно не поняли офицеры-немцы, его товарищи по полку. Он оставил мир и постригся в монахи в Спасо-Преображенском Межигорском монастыре под Вышгородом.

          Брата Калева Хайнц фон Йершов потерял под Шепелевичами. Теперь он потерял названого брата Ивана, и сердце заныло нещадно. Бывший лютеранин знать не знал, что есть монашеское служение, и не мог понять, как можно покинуть мир, оставить воинскую службу и всех, кто был тебе дорог и близок,  навсегда затворившись в монастыре. Андрей Ионович вознамерился поехать в Вышгород, стал хлопотать перед полковником Фанбуковиным об отпуске. Но Филипп Исаакович не отпустил его. Через два дня корпус воеводы Бутурлина выступил в поход на Лемберг.   

                … … … … … … …

          Что было с Хайндрихом фон Йершов потом? А потом было ещё девять лет войны, без перерыва и отпусков. Может ли любезный читатель представить себе, что такое десять лет средневековой войны, из сражения в сражение? Конечно, нет. Существует мнение, что из века в век войны становятся всё ужаснее и бесчеловечнее. В определённой степени, так и есть. Но что такое война середины XVII века могут понять очень немногие люди. Только те, кто ходил в рукопашную и участвовал в боях внутри больших зданий. Когда весь магазин израсходован, и люди начинают колоть друг друга штыками, резать ножами и вцепляться зубами в горло.

          Хайнц растерял всех, кого привёл на Московию из Дерпта. Берндт фон Виззен, Лембит и Меелис Сепп, Фриц Берг спали спокойно под проклятыми Шепелевичами вместе с Калевом. Старый подполковник Карл фон Тилле сложил голову под стенами Риги в сентябре 1656 года. Ротмистр Антон Борхардт со своими рейтарами прикрывал бегство остатков корпуса воеводы князя Ивана Андреевича Таратуя-Хованского после чудовищного разгрома в битве на Полонке «28» июня 1660 года и повторил подвиг полковника Юргена Матейсона на Покровской горе. Рейтары Борхардта удерживали переправу через маленькую речушку. Пока они оставались в живых, войска воеводы Русского Штефана Чарнецкого не могли возобновить преследования разбитого корпуса московитов.

          Поручик Янис Залвис сложил голову «8» октября 1660 года под Могилёвым в битве на реке Басе. Великий гетман Литовский Павел Ян Сапега сам повёл в бой две отборные хоругви крылатых гусар Королевской Гвардии, чтобы ударить в правый фланг и тыл войскам ближнего боярина князя Юрия Алексеевича Долгорукова. Рейтарский полк полковника Филиппа Исааковича Фанбуковина, насчитывавший в то время едва ли пять сотен кавалеристов, получил приказ ударить рейтшвертами в лоб закованных в броню рыцарей. И пошёл в самоубийственную атаку. Польский гусар пробил тяжёлым копьём нагрудную кирасу поручика Залвиса. Досталось и самому полковнику ван Бокховену – ему гусарский палаш изрядно разодрал правый бок. Больше всего повезло майору фон Йершов. Во время сшибки он умудрился приколоть рейтшвертом крылатого гусара. Рыцарь, атаковавший во второй шеренге, оглушил его ударом шестопёра по штурмовому шлему. Хайнцу удалось удержаться в седле и не потерять сознание.   

          Если бы не самоубийственная кирасирская атака полка Фанбуковина, сорвавшая все планы Павла Яна Сапеги и Штефана Чарнецкого, войско московитов было бы разгромлено. Но и после неё шансы на победу в битве были невелики. Чудо сотворила атака солдатских полков Уильяма Драммонда оф Кромликс, Альбрехта Шневенда, Уильяма Брюса и драгунского полка Христофора Юнкмана. Пехота московитов попрала смерть и, сражаясь в соотношении один к трём, буквально смела центр позиции армии Речи Посполитой.

          Когда после выигранной битвы Хайнц хоронил Яниса, он поймал себя на мысли, что больше у него, кроме Филиппа Фанбуковина, не осталось на Московии ни одного близкого человека.

          Хотел ли он вернуться на Родину? Хотел, но это было много раньше. Тогда в 1656 году в войну вступила Шведская Империя, и московиты предприняли поначалу удачный поход в Ливонию и осаждали Ригу. Заманчиво вернуться домой победителем. Но Ливонская кампания шла с переменным успехом и закончилась ничем. В 1658 году Московское царство и Швеция подписали перемирие, по которому Московии из всей Ливонии достались только Дерпт и Мариенбург. Да и не представлял Хайндрих возвращение домой без Калева. Когда он вспоминал, как они мальчишками собирались отстроить замок Зегевольд, у него невольно наворачивались слёзы. Зачем отстраивать замок, если теперь у мызы Йершов нет хозяина, лежит он в братской могиле в литвинской земле?

          После того, как в октябре 1660 года полк в битве на Басе потерял половину личного состава, а сам Хайнц в очередной раз чудом остался жив, он мечтал только об одном, чтобы эта затянувшаяся война скорее закончилась. В Рейтарском Приказе ему в соответствии с майорским званием отписали поместье с сотней крепостных под какой-то загадочной Костромой. Андрей Ионович мечтал не просто одним глазком увидеть это поместье, он хотел остаться там навсегда в этой глуши, и чтобы не было больше войны. Очень странно отреагировал на это наделение землёй Филипп Исаакович, знавший Московию гораздо лучше Хайнца:

          - Будь счастлив такому уделу. Могли бы испоместить под Устюгом.

          - А где эти Устюг и Кострома? – простодушно спросил фон Йершов.

          - Тебе лучше не знать. Не горюй. Бог милостив, может, в следующем сражении убьют.

                … … … … … … …

          Это событие, столь резко изменившее судьбу Хайнца, произошло в конце августа 1664 года. Рейтарский полк Фанбуковина, насчитывающий неполный эскадрон, расположился на отдыхе в Ставище после кровопролитных боёв с войсками воеводы Русского Штефана Чарнецкого на Правобережье.

          Дело было вечером, и майор фон Йершов с полковником Фанбуковиным коротали время за бутылью скверной малоросской горилки. Неожиданно в распоряжение полка прискакал щеголеватый сержант в мундире с иголочки. Можно было уверенно сказать, что ни пороха, ни клинка он не нюхивал, и предположить, что такой фанфарон прискакал из самой Москвы. Манерно поклонившись, он вручил полковнику грамоту, писанную на дорогом пергаменте и скреплённую печатью невиданного размера. Прочитав её, полковник нервно присвистнул и прошипел сквозь зубы по-немецки, обращаясь к майору:

          - Ну, дружок, я так понимаю, было бы лучше, если бы ляхи тебя под Каневом убили.

          - А что случилось, херр оберст?

          - На, читай, - Филипп Альберт протянул Хайнцу свиток.

          Грамота была царской, за подписью лично Алексея Михайловича. В ней означалось, что майору рейтарской службы Андрею Ионовичу фон Йершов надлежит незамедлительно сдать свой эскадрон полковнику рейтарской службы Филиппу Исааковичу Фанбуковину и прибыть в срок не позднее «20» сентября в Кремль к царю. Теперь настало время присвистнуть Хайндриху:

          - Вы как всегда правы, херр оберст, лучше бы меня убили под Каневом.

          Полковник довольно грубо бросил московскому щёголю:

          - Ступай, отдыхай! Всё будет исполнено по словам Его Царского Величества, - а сам плеснул себе и Хайнцу ещё горилки.

          - Вопрос первый. Что ты умудрился натворить под моим старым носом? Вопрос второй. Откуда у тебя в Московии враги?

          - Ума не приложу, Филипп. Что я натворил у тебя под носом? Опять уцелел в атаке под Каневом. Виноват, исправлюсь. Хотелось бы сказать, что в следующей атаке обязательно голову сложу. Но, судя по всему, следующей атаки не будет. Враги? Разве что волоколамский дворянин Афанасий Петрович Нащёкин со товарищи, если они меня ещё помнят.

          Филипп Альберт залпом осушил стакан.

          - Ну, сдать эскадрон – не велика мудрость. В нём после Канева сколько рейтар осталось?

          - Много. Человек девяносто. А вместе с офицерами и сержантами – аж девяносто шесть.

          - А вот как ты к «20» сентября до Москвы доскачешь? Тебе в путь уже завтра надо. Иди, собирайся. А я напишу письмо своему другу, Патрику Леопольду Гордону оф Охлухрис. Он подполковником в солдатском полку Даниила Краферта. Полк разбили в пух и прах в прошлом году, сейчас собирают заново на Москве, а Патрик на Кукуе живёт. Он только недавно прибыл в Москву по личному приглашению Государя нашего, Алексея Михайловича. Перед тем, как в Кремль являться, на Кукуй заехай и письмо моё передай. Случись беда, Гордон за тебя сможет слово замолвить перед царём, он старой дружбе верен.

          Фанбуковин встал и крепко прижал Хайнца к себе.

          - Как сын ты мне. После того, как отец умер, у меня, кроме брата Корнелиуса, жены, да дочки, один ты остался. Береги себя, Хайнц.

          Майор фон Йершов ехал по 14 часов в день и оказался в Москве уже «18» сентября. В немецкую слободу к Патрику Гордону он заезжать не стал. Чем мог провиниться перед царём рейтар, воевавший десять лет без передыха, весь покрытый шрамами и похоронивший всех своих друзей?

                … … … … … … …

          К Теремному Дворцу Хайндрих подъехал от Спаса на Бору, оставил коня с пистолетами стрельцам надворной пехоты у Постельной лестницы и поднялся на Боярскую площадку. Здесь он доложил о себе капитану кремлёвских стрельцов и отдал ему царскую грамоту. Капитан вернулся минут через десять:

          - Придётся немного подождать, сударь мой.

          «Немного» продолжалось часа полтора, что нисколько не утомило Хайнца. С Боярской площадки во все стороны был виден Московский Кремль, возродившийся после Смутного времени и эпидемии чумы. И храмы, и дворцовые постройки, и Соборная и Дворцовая площади поразили рейтарского майора, он буквально пожирал их глазами, так что не заметил, как пролетело время. За ним по Золотой лестнице спустился царский рында в белой горностаевой шубе с серебряными кистями, в белых сафьяновых сапогах, в высоченной белой песцовой шапке и с большим серебряным топором на плече.

          - Следуй за мной, господин майор рейтарской службы.

          Тут спохватился стрелецкий капитан:

          - Ты что, сударь мой, так с мечом и в штурмовом шлеме к царю и попрёшься?

          Фон Йершов сдал рейтшверт и шлем надворной пехоте и стал подниматься за рындой, попутно подумав, глядя на царского телохранителя: «Вот таких бы славных воинов под Канев! Глядишь, русины с ляхами от страху бы и разбежались». На четвёртый этаж они вошли через Золотое крыльцо, прошли через Передние сени и оказались в огромной Престольной палате. Хайнца поразило, что Престольная палата была почти пуста. Сам Алексей Михайлович сидел на серебряном позолоченном престоле, поставленном не посередине, а в левом углу палаты между двумя окнами. За престолом, как молчаливые статуи, стояли двое рынд в своём белоснежном одеянии. Слева от трона за маленьким столом сидел дьяк перед огромной открытой книгой. Лавки Думных бояр пустовали, только рядом с троном у окна сидели два православных архиерея, опираясь на посохи. У одного из них и посох, и церковные одеяния были украшены куда как побогаче, чем у второго.

          Хайндрих встал на почтительном отдалении от трона, поклонился в пояс и доложил о себе. У Алексея Михайловича была феноменальная память. Он помнил не только всех своих воевод, полковников нового строя и стрелецких голов, но и всех старших офицеров солдатских, рейтарских, гусарских, драгунских и стрелецких полков, самолично ведал их перемещениями по служебной лестнице.

          - Ну, здравствуй, рейтар! Давненько мы с тобой не видались, с самого Смоленска. Только вот запамятовал я, когда ты успел Андреем Ионовичем стать, тебя же, вроде Хайндрихом звали?

          - После битвы под Шепелевичами, Великий Государь, где моего брата Калева и многих моих друзей убили, покаялся я перед Господом и принял истинное святое крещение.

          - Так ты, стало быть, теперь не лютеранин, а православный человек нашей веры? Вот это хорошо! И важно для дела, ради которого я тебя вызвал. А что же, Андрей, ты десять лет провоевал, вон, всё лицо в шрамах, а от ротмистра только до майора дослужился?

          - Я, Великий Государь, из небогатого рода, хоть и древнего. Путь в полковники мне заказан. А подполковники рейтарской службы и не нужны теперь совсем.

          - Это отчего же не нужны?

          - Да в тех рейтарских полках, Великий Государь, которые ты в 1653 году собирал, теперь людей едва ли на полковничий эскадрон наберётся. Так что, и майоры не нужны тоже.

          - А сколько же людей у Филиппа Исааковича в полку осталось?

          - Да после сшибки под Каневом, Великий Государь, вместе с офицерами четырёх сотен не наберётся.

          Алексей Михайлович заметно помрачнел.

          - Правда твоя, Андрюша. Подзатянулась эта война, и конца и края ей не видно. Легко войну начать, хорошенько не подумавши. Закончить сложно. А пора бы уж – в царстве моём и других бед хватает.

          Тут царь широко улыбнулся, улыбка выдавала в нём доброго человеколюбца.

          - Ты не переживай, фон Йершов. Доходили до меня известия о рейтарском полку Фанбуковина. После того, как отец Филиппа Альберта преставился, Царствие ему Небесное и вечная благодать, Вы уж простите меня, Владыки, что протестанта так поминаю, уж больно много он для нашей страны сделал, полковник Фанбуковин – лучший наш рейтарский голова. И о тебе, Андрей Ионович, тоже слышал. Героический ты офицер и баловень судьбы. Вон, в каких страшных битвах тебя Господь уберёг. А то, что майор до сих пор, ты не переживай. Мзду свою ты из царских рук получишь. Быть тебе с сегодняшнего дня стольником патриаршим.

          Хайнц плохо разбирался в чинах Московского государства, поэтому простодушно спросил:

          - А что сие означает, Великий Государь, стольник патриарший?

          - А это означает, Андрей, что с сегодняшнего дня ты больше не помещик разрядный, а вотчинник. И вотчинник не из последних. Гаврила, - обратился Алексей Михайлович к дьяку, - делай-ка запись в разрядную книгу.

          Не зря всех остзеедойче называют занудами и педантами.

          - А в чём же служба моя теперь будет, Великий Государь?

          Алексей Михайлович посерьёзнел – начиналась главная часть разговора.

          - Седьмой год уже наша Святая Церковь вдовствует. Это при живом-то Предстоятеле! Виданное ли дело, чтобы Патриарх Московский сам с себя патриаршее достоинство сложил и в своём Новом Иерусалиме затворился, как какой-нибудь Папа Римский? Хлебнули мы горя с отцом нашим Никоном, и одному Господу ведомо, сколько ещё хлебнём. Стал нашу веру отеческую и службы церковные в соответствие грекам приводить. Говорил, что для этого древние манускрипты изучать надо. А к чему всё привело? Всё списано с греческих да с литвинских книг, напечатанных в прошлом веке в Риме! Вот уж, где истинное православие! Заварил отец Никон кашу такую, что теперь её никому расхлебать не по силам. Вот ты, стольник, как крестишься?

          Такого вопроса Хайнц не ожидал, и робко перекрестился двоеперстно, как учил его Иван Савёлов.

          - Вот видишь! Двумя перстами крестишься! Стало быть, по решению поместного Московского собора, который Патриарх Никон собрал восемь лет назад, ты – еретик и должен быть предан анафеме!

          Тут Хайнц решил, что рано он, явившись к царю, успокоился. Вспомнил он слова Филиппа Исааковича: «Царская милость – это воеводам. А нам, немцам, воевать и умирать должно». Но тут сам Алексей Михайлович неожиданно остыл и продолжил уже в спокойном тоне:

          - Хотя с двоеперстием как раз всё понятно было. Большой и указательный палец – это Божественная и человеческая природа Иисуса Христа, которые сплетены неразделимо. Большой, безымянный и мизинец – это Святая Живоначальная Троица. А троеперстие что? Всё то же самое, только с ног на голову? И что мне с того, что в Константинополе с конца XII века так крестились? Может, неправильно крестились, вот Бог их и покарал! Все мои предки и все Святые Отцы нашей церкви крестное знамение творили двоеперстно. Что же мне теперь, и их скопом в еретики записать? Да, натворил отче Никон, ох, и натворил!

          Последнее было сказано с неподдельной горестью. Алексей Михайлович скорбно замолчал.

          - И ладно бы только это, - продолжил Великий Государь, обращаясь уже к архиереям. – Не я ли поддерживал Владыку во всех его начинаниях? Не я ли был ему опорой и самым верным товарищем во всех делах его? Не я ли, уходя в Поход на Речь Посполитую, оставил его царство ведать и повелел всем титуловать его Великим Государем, наравне с собой его поставил? Вознёсся Владыко Никон, дьявольская гордыня его обуяла. Договорился до того, что священство выше царства. Митрополит Павел, а ну-ка, зачти, что он написал.

          Тот архиерей, у которого посох был богаче украшен, встал и зачитал грамоту:

          - Духовная власть, как высшее начало, должна руководить светскою властью, которая, как низшая, обязана слушаться и подчиняться власти духовной, во всем сообразоваться с ее требованиями и указаниями, так как законы и правила церкви, по самому своему происхождению и всему характеру, святы, непогрешимы, неизменяемы и потому они должны быть всегда незыблемою уряжающею основою не только для церкви, но и для государства.

          - Каково?! Теперь отрёкся от патриаршества и бросил паству, а сам себя величает патриархом Нового Иерусалима, не допускает поставления нового Патриарха в Москве, анафематствует архиереев без всякого следствия и суда. Не архиерейскую являет кротость, но мучительски наказывает священных лиц. Восточным Патриархам пишет письма, меня в них называет «латиномудренник, мучитель и обидник, Иеровоам и Озия». И ведь ничего не сделаешь с ним, пока Восточные Патриархи на наш церковный собор не приедут. Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский обещались быть, а когда сподобятся – одному Богу ведомо.

          Алексей Михайлович снова горестно замолчал. Потом словно опомнился и обратился к Андрею Ионовичу:

          - Ты пойми, Андрюша, дела церковные для державы важны не менее, чем дела воинские. А то и поболее. Всем после предательства Никона мне приходится заниматься, а у меня не две головы. Хорошо хоть теперь у меня помощник добрый есть, Митрополит Сарский, Подонский и Козельский Павел. Он теперь местоблюститель патриаршего престола. Вот к нему в распоряжение ты теперь и поступаешь.

          Фон Йершов подошёл под благословение Митрополита Павла, после чего кратко по-военному отрапортовал:

          - Готов, Владыка, к службе приступить сегодня же. Повелевай.

          Старенький Митрополит унял его рвение:

          - Ну, куда ж сегодня-то, сыне? Ты, судя по виду, с дороги. И скакал, видать, не один день, путь от Киева неблизкий. Сегодня отдохни в Чудовом монастыре, приведи себя в порядок, отоспись. А завтра уж к двум часам пополудни приезжай ко мне на Крутицкое подворье. Тогда о твоей службе и поговорим.

          - А как я, Владыко, в Чудовом монастыре остановлюсь? Меня там никто не знает.

          - Ой ли! А мне птица-сорока на хвосте принесла, что у тебя в Чудовом монастыре архимандритом брат названный. Ты присмотрись получше.

          Хайндрих глянул на второго архиерея и остолбенел. Он узнал своего старинного друга и крёстного, хотя время изменило капитана Савёлова нещадно. Хайнц совершенно забыл, что находится на царском приёме и схватил своего давно потерянного брата названного в охапку:

          - Ванька! Родной! Ты ли это?!

          Престол Великого Государя находился в тени, поэтому только стоявший рядом рында заметил, что по щеке царя скатилась скупая слеза. Потом Алексей Михайлович радостно рассмеялся:

          - Вот и славно! Люблю, когда родные души встречаются после долгой разлуки. А ты, архимандрит Иоаким, вспомни свою рейтарскую молодость и езжай к Владыке Павлу вместе с новоиспечённым стольником. В поход-то вы вместе пойдёте.

          Архимандрит Иоаким поклонился царю:

          - Благодарю тебя Великий Государь. Нести язычникам Слово Божие – великая честь.

                … … … … … … …

          Близилась полночь. Обо всём было говорено-переговорено. И Андрей Ионович рассказал о битвах и походах, что выпали ему на долю за последние девять лет. Рассказал и о смерти всех их общих друзей по учебному полку уже почившего Исаака ван Бокховена. И архимандрит Иоаким поведал, как страшно он горевал после смерти от чумы любимой жены и детишек, как постригся в монахи в Спасо-Преображенском Межигорском монастыре, как в 1657 году по распоряжению Патриарха Никона перевели его насельником в Валдайский Иверский монастырь, где требовались сильные рабочие руки. Как Патриарх Никон заметил умелого, образованного и умного монаха, которому бы не иноком быть, а солдатским батальоном командовать, и сделал его строителем, то есть настоятелем во время строительства Иверского монастыря. Как в 1661 году уже опальный Никон перевёл его строителем в свою Новоиерусалимскую обитель. Правда, оттуда настоятель Иоаким довольно быстро сбежал. После царской опалы Патриарх превратился в зверя лютого и творил в Новом Иерусалиме такое, что не приведи, Господь… Насилу Иоаким упросил Никона перевести его под Москву, в Новоспасский монастырь келарем. Новоспасский монастырь был одним из фамильных монастырей Романовых, туда частенько заезжал помолиться на надгробиях предков Алексей Михайлович. Великий Государь всегда к людям присматривался, динамично развивающееся по всем направлениям царство нуждалось в талантливых кадрах, нуждалась в них и Московская православная церковь. Однажды царь остановился у недавно построенного величественного Преображенского собора и разговорился о том о сём со смышлёным монастырским келарем, в котором сразу же узнал бывшего капитана героического полка Юргена фон Гутцов. Через неделю после этой встречи инок Иоаким был переведён повелением Великого Государя келарем в Кремлёвский Чудов монастырь. Там он познакомился и сдружился с Митрополитом Павлом, бывшим тогда там архимандритом. Когда овдовела Сарская и Подонская кафедра, Павел был поставлен царём Крутицким Митрополитом и местоблюстителем патриаршего престола. А Иоаким стал архиереем, настоятелем Чудова монастыря. Он пользовался особым царским расположением, и когда встал вопрос, кому возглавить крестовый поход под Москвой, сумел убедить Алексея Михайловича, что умный и решительный патриарший стольник сейчас гораздо важнее, чем рейтарский майор, у которого в эскадроне и сотни человек не наберётся. 

          А беседа всё не иссякала, наоборот, только разгоралась, подходя к чему-то самому важному.

          - Ты всё-таки объясни мне, Иван, в толк взять не могу. С иноком православным мне понятно. Человек уходит от мира, но берёт на себя грехи всех людей. Покаяние Господу приносит за всех и грехи не только свои, но всего мира отмаливает. Любому дьяволову соблазну противится, и если сталкивается с бесовскими проявлениями, - бой принимает. Достойно, благородно, по-христиански. Должен же кто-то показывать пример всем и следовать за Христом в Его Милосердии и в Любви к ближнему своему.

          - Смысл монашеского служения ты, Хайнц, почти понял.

          - Другое хочу понять. На кой тебе архиерейство это сдалось? Ведь это уже не про Христа. Ты себя вспомни девять лет назад. Ты тогда совсем о другом говорил. Об истинной вере, о Любви к ближнему своему, о Милосердии, о следовании по пути, что Иисусом указан. Так свято верил ты во все эти вещи, Иван, что и меня смог убедить православие принять. А теперь что? Ты ни о Боге, ни об Учении Христовом больше не говоришь. Теперь у тебя одна Церковь на уме с её иерархией. А куда же у тебя Бог подевался?

          Архимандрит Иоаким посмотрел на своего крестника, как на дитё малое:

          - Хороший ты воин, Хайнц, доблестный. А в вопросах веры ничего не смыслишь. Не время сейчас для Бога.

          - Что ты говоришь такое, Иван?! Вот уж не думал я от настоятеля главного монастыря Московии святотатство услышать!

          - Не святотатство это, друг любезный. Попробую я тебе объяснить, только слушай внимательно. Что была Московия до царя Алексея? Осколок Золотой Орды, сумевший собрать ещё несколько осколков этой почившей империи. И били эту страну все нещадно. А почему? Только из-за нашей отсталости и азиатчины? Нет. Тут вопрос веры прежде всего. Кто в нашем древнем православии самый главный духовный образец? Преподобный Сергий Радонежский, ученик заволжских старцев и пустынножитель. Святые, ставшие духовными образцами европейского христианства, были людьми образованными и жадными до знаний. Они создавали свои ветви христианства и умели убедить других людей пойти за ними. Таков и неистовый итальянец Савонарола, и ласковый, добрый ко всем Франциск Ассизский, и фанатик Игнатий Лойола, основатель Ордена иезуитов. Таковы же и византийские святые Козьма Индикоплов, Михаил Псёлл, Григорий Палама. Они одновременно и учёные, и философы, их духовный подвиг невозможен без сильного личностного начала. Одним словом, и в католицизме, и в православной Византии святой – это личность! Выдающаяся личность, сумевшая сказать нам о Христе, о мире и о самих себе то, чего мы до сих пор не знали. Но Преподобный Сергий совсем не таков. Он не создавал никаких собственных пониманий ни веры, ни мира, ни человека. Он ничему и никогда не учил от собственного имени. И вообще старался показать свою незаметность, незначимость, неважность. Для народа он стал святым потому, что был кроток, смиренен, скромен, трудолюбив и умел тихо, незаметно, но неуклонно и твёрдо совершать свой духовный подвиг, нести свой крест служения. Причём служения не только и не столько Христу, сколько государству Московскому.

          Здесь архимандрит Иоаким остановился, словно оценивая, насколько то, что он говорит, понятно его старинному другу.

          - Только с таким служением мы дальше Ивана Великого никогда не ушли бы. А Алексей Михайлович новины вводит немыслимые. Страна семимильной поступью шагает. Уже Московия в один ряд с главными европейскими державами встала, и то ли ещё будет! А чтобы она так шагала, вера новая нужна. Пусть она по форме будет почти прежней. Но начинка в ней должна быть европейская. И место личности. Личности, которая державу вперёд будет двигать и народ за собой вести.

          - Так это что же получается, Иван? Патриарх Никон в своих новинах прав?

          - Я рад, что ты меня понял, Хайнц. Прав Никон во всём. Новой державе – новую веру. И новую Церковь, обновлённую, выстроенную, как полк перед боем. Чтобы была она главной опорой Государю, той силой, которая позволяет в жизнь воплотить все его задумки. Никон-то поначалу молодец был, всё правильно делал. Гордыня его сгубила. Решил он вознестись так высоко, как Папы Римские никогда не летали, - в огромной новой державе самолично править, царя под себя подмять. Гордыня – грех великий. А во всех остальных задумках прав был Никон. А вот когда выстроим новую державу и новую веру, тогда придёт время и о Боге вспомнить. Это – как с храмом Господним. Прежде чем в нём молиться, его построить сначала и освятить надобно.

          На этот раз Хайндрих надолго задумался. Наконец, он допил стоявшую перед ним чашу и сказал названному брату:

          - Не знаю, Иван, то ли ты в ересь впал и богохульничаешь, то ли заглядываешь и видишь гораздо дальше, чем я. В воинском ремесле я тебя обучал и всегда мастеровитей тебя буду, потому что этому делу меня отец с пяти лет учил. А в вопросах веры и Церкви – куда мне с тобой соревноваться. Умишко мой для этого скуден. Но я верю тебе. Не умом верю, сердцем. Ты так вдохновенно говоришь об этом, словно тебя Дух Святой посетил. Верю я не кому-нибудь, а тебе. Душу твою и сердце знаю. Не могла в них ересь богомерзкая поселиться, не такой ты. Поэтому – я с тобой.

                … … … … … … …

          На следующий день старые друзья отправились на Крутицкое подворье к Владыке Павлу. Новоиспечённый патриарший стольник по привычке был в латах, при рейтшверте и седельных пистолетах, только штурмовой шлем оставил в монастыре. Архимандрит Иоаким, пренебрегая условностями, тоже поехал верхом, подпоясавшись и засунув за пояс с левой стороны свой посох. Хайндрих присмотрелся: архиерейский посох был лишён ненужных украшений, зато был цельнометаллическим и очень тяжёлым. Он подозрительно напоминал клевец.

          Переправились через Яузу и направили коней вдоль Москвы-реки вниз по течению. Миновали Новоспасский монастырь и поднялись на Крутицкий холм, где располагалась резиденция митрополитов Сарских и Подонских, бывшая когда-то при Золотой Орде представительством на Москве  имперских митрополитов.

          Принял их Владыка Павел в митрополичьих палатах, которые по красоте своей могли бы соперничать с кремлёвскими постройками. После того, как архимандрит Иоаким и стольник фон Йершов подошли под благословение Владыки, Митрополит хитро подмигнул и произнёс:

          - Прирождённых воинов ни с кем не спутаешь. Но к делу, братия.

          Он разложил на столе большую карту и подозвал к себе стольника.

          - Я слышал, Андрей Ионович, ты родом из Ливонии. А скажи-ка мне, в Ливонии и вообще в остзейской земле язычники остались?

          - Не осталось, Владыко Митрополит. Пруссов крестили четыре века назад, куршей – три века тому. Потом крестили литовские племена. Дольше всего язычниками оставались жемайты – они еще полтора века назад своему Перунасу да соплемённым дубам поклонялись.

          - Грустно вы там в Европе живёте, Андрюша, - с лица Павла не сходила лукавая улыбка. – Чего не спросишь – ничего-то у вас нетути. То ли дело у нас на Московии! У нас язычники есть. И не где-нибудь за Камнем, а под самой Москвой. Ты в картах разумеешь, стольник?

          - Как же воину на походе без карт? Конечно, разумею, Владыко.

          - Это – карта Рузского уезда, - Митрополит использовал посох, как указку. – Вот древний город Руза. Он стоит на берегу одноимённой реки. К юго-западу, западу и северо-западу от Рузы – обширные патриаршие вотчины. Даже не вотчины, а целая патриаршая область. Вот только толку от этих земель никакого. Не распаханы они и в большей части покрыты девственным лесом от Москвы-реки до Рузы-реки и к северу от неё. И ничего с этими землями поделать нельзя, ни хлеб на них растить, ни под поместья раздавать. Живёт в лесах на этих землях литва, древняя и воинственная.

          - Как литва, Владыко? Под Москвой литва?

          - А ты не удивляйся, сыне. В нашей земле чего только не намешано. Знаешь ли ты, что ещё совсем недавно на северо-запад от этой литвы твои сородичи жили?

          - Как мои сородичи? Неужели немцы? Да не может быть такого, Владыко!

          - Ну, не совсем немцы, но говорили на языце очень уж на ваш похожем. Мор их сгубил полвека назад, поветрие злое. Кто уцелел, к русским деревням прибились да и обрусели. А литва эта уцелела, словно заговорённая. Они ещё в 1248 году от Рождества Христова князя Московского, Михаила Хоробрита с дружиной побили. Да и сейчас никого в леса свои заповедные не пускают.

          - А сколько же людей в этом племени?

          - Немного их осталось. Может тысяча человек, а может полторы тысячи. Но воины они крепкие. Сами себя голядь кличут. А вот здесь у них, - Павел повёл по карте посохом от города Рузы на юго-запад, а потом на запад вёрст десять, - городок их укреплённый, Ватула называется. Твоя задача стольник – взять этот городок, голядь привести к повиновению, построить в Ватуле деревянный храм Божий и язычников покрестить. Крестить их будет архимандрит Иоаким, он сам вызвался с тобой пойти. Явишься завтра в караульню надворной пехоты в Кремле, что у Боярской площадки. Я упросил Государя, чтобы дал тебе в поход семь десятков стрельцов с бердышами и мушкетами и капитана стрелецкого.

          - Когда в поход мне выступать, Владыко?

          - Не мешкай – зима на носу, скоро уж Покров. Отдохни ещё три денька в Чудовом, отпразднуй Воскресение Христово в Кремле, в Успенском соборе, а в понедельник и выступайте с Богом. Коли справишься с делом, стольник, и голядь покрестишь и усмиришь, там и вотчину свою получишь. Быть ей в этой Ватуле, она же селом станет после того, как храм в ней поставишь. А новообращённых христиан к той церкви триста мужеских душ припишешь. Верно Великий Государь сказал, будешь вотчинником не из последних. Не у многих вотчина в ста верстах от Москвы, да в триста душ. Ну, братия, не мешкайте, поход собирать надо. Благословляю!
 
                … … … … … … …

          Здесь необходимо сделать небольшое авторское отступление. Любой человек, более-менее разбирающийся в отечественной истории и знающий её глубже, чем в рамках школьного курса, может задать вполне логичный вопрос: «Какая к чертям собачим некрещёная голядь в Рузском уезде во 2-й трети XVII века?» Скажу откровенно, и мне тоже это место из моих родовых преданий поначалу показалось весьма сомнительным. Пришлось перелопатить гору литературы по истории формирования великорусской народности, по истории днепровских балтов и по археологии и топонимике Московской области. Вот, что мне удалось накопать.

          На момент начала массированной колонизации славянами территории между Верхней Волгой и Окой в середине X века вырисовывается следующая картина. Весь север этого междуречья заселён финно-угорскими племенными союзами. На востоке и юго-востоке – устойчивая зона расселения угорско-славянского племенного союза вятичей. На западе и юго-западе – столь же устойчивая зона расселения славяно-балтского племенного союза кривичей. А вот на северо-западе и частично на западе, мама дорогая… По данным археологии и топонимики там творится настоящее безобразие.

          С археологией и топонимикой особо не поспоришь. Они – науки прикладные и всего лишь констатируют факты. По их данным в этом секторе междуречья Верхней Волги и Оки царит чудовищная чересполосица. По археологическим данным финно-угров тут нет. Зато огромное количество археологических находок, относящихся к культурам днепровских балтов и восточных германцев в чистом виде. С топонимикой всё ещё хуже. Если брать интересующую нас эпоху, топонимы исключительно балтского и восточно-германского происхождения. Вспоминаю, как я сам лет двадцать пять назад ехал по Рузскому району и впал в полный ступор, увидев на дорожном знаке название реки Вейнар.

          Как археологи объясняют такую аномалию? Да очень просто. Когда огромный племенной союз готов кочевал во II – III веках из низовьев Вислы в Северное Причерноморье, какая-то часть восточно-германских и балтских племён шла с ним, а кого-то готы буквально «расшвыривали в стороны» на своём пути. Так некоторые балтские и восточно-германские племена оказались в медвежьем углу между Верхней Волгой и Окой и, учитывая, что жизнь в этих местах до прихода скандинавских конунгов и славян как бы застыла, превратились в реликты.

          Но, поскольку восточно-германские племена нас не интересуют совсем, а из балтов нам любопытна только голядь, на ней и сосредоточим внимание. Версию «расшвыривания по сторонам» готами разных племён в процессе переселения подтверждает наличие у подмосковной голяди дорогих сородичей галиндов, обитавших во II – XIV веках в Южной Пруссии севернее Мазурских озёр.

          Сама голядь упоминается в древнерусских летописях до времён правления Юрия Долгорукого в середине XII века, потом из летописей исчезает. Казалось бы. Но вот интересное сообщение Повести Временных Лет за 1248 год: «И Михаиле Ярославичъ московский убьенъ бысть от литвы на Поротве». Обратите внимание, что слово «литва» написано с маленькой буквы, это очень важно. В древнерусских летописях «Литва» - это Великое княжество Литовское, а «литва» - это литовские племена. Михаил Ярославович московский – это Михаил Хоробрит, младший брат Александра Батыевича Невского, на тот момент Великий князь Владимирский и Московский князь. А вот что за литва такая на реке Протве? Академик Валентин Васильевич Седов однозначно считает: «литва на реке Протве в середине XIII века – безусловно, потомки голяди».

          Уже интересно получается – между серединой XIII века и серединой XVII века всего четыре столетия. Но как за четыре века голядь не обрусела и не подверглась христианизации? Древнерусская народность в коренной Московии сложилась окончательно уже к середине XII века. Но где? В местах массовой славянской колонизации, то есть во владимиро-суздальском ополье, и в городах. А вот вне городов и вне владимиро-суздальского ополья обрусение и христианизация кривичей, вятичей, финно-угорских, балтских и восточно-германских племён шли очень по-разному. Понятней всего, казалось бы, с финно-угорскими племенами вне городских центров, но и тут полной ясности нет. Один из крупнейших отечественных археологов конца XX века, профессор Николай Михайлович Травкин пришёл к невероятному выводу. По его мнению, в XV веке на территории будущей коренной Московии сменилось не население, а археологическая культура. Лет двадцать пять назад мне посчастливилось беседовать с этим колоритным дядькой, о котором многие коллеги говорили, что он попросту «офинел».

          - Вот слой финно-угорского поселения начала XV века… Вот его сменяет слой Руси середины XV века… Но нет ведь никаких следов переселения славян!

          - Так что получается, - осторожненько так вставил я, - великороссы – это ославяненные финны?

          - А что я могу поделать, молодой человек? Вот один слой, вот другой…

          Для того чтобы ответить на вопрос о правдоподобности этой части преданий рода фон Йершов, необходимо чётко представить, что из себя представляли в 1664 году Можайский, Рузский, Истринский, Волоколамский, Клинский, Дмитровский и Талдомский районы современной Московской области. Это довольно большие и значимые города и их посады, за исключением Талдомского района. Сёл и монастырей, как центров христианизации крестьян, не слишком много, за исключением Можайского, Истринского, Волоколамского и Дмитровского районов. И огромные лесные массивы, не затронутые распашкой и примыкающие к многочисленным рекам и болотам. В этих медвежьих углах и в середине XVII века могли продолжать существование остатки реликтовых племён, сохраняя свой собственный допотопный уклад, язык и даже противясь христианизации, безусловно, при наличии занесённой извне пассионарности.

          Моё предположение отчасти подтверждает топонимика. По мнению доктора географических наук Евгения Михайловича Поспелова, названия деревни Голяди Дмитровского района и деревни Голядь Клинского района объясняются тем, что в этих местах уже в последующие за XVII веком времена проживали отдельные группы племени голядь. В ситуации проживания народности в иноязычном окружении чаще всего происходит образование географических названий на основе этнонима. Непосредственная связь названий деревень с этнической принадлежностью её основателей может подтверждаться топонимическим окружением: рядом протекают реки Лама, Яуза и Нудоль, названия которых имеют бесспорно балтийское происхождение. В черте нынешней Москвы протекает река Голедянка, левый приток реки Нищенки (обе речки получили свои названия не раньше 2-й половины XVIII века), название которой, по мнению академика Владимира Николаевича Топорова, также связано с голядью.

          Так что, скорее всего эта часть легенды о Хайндрихе фон Йершов вполне правдоподобна.