Царская семья!

1. «Горка»

В Тобольске зима была злая, настоящая. Царь, тот самый Николай Александрович, которого ещё недавно называли «Кровавым» в листовках, теперь собственноручно строгал доски. Он сколотил для детей ледяную горку. Обычную детскую забаву, чтобы младшие - Мария, Анастасия и Алексей - хоть на миг забыли о колючей проволоке за забором.
Горка получилась на славу. Высокая, с лихим закруглением внизу. Смех детей звенел так чисто, что его, наверное, было слышно даже на большевистском караульном посту.

«Слишком высокая, - сказал комендант, хмурясь. - Арестанты могут смотреть поверх забора».

В одно утро, выглянув в окно, Николай увидел только груду расколотых льдин и щепок. Сломали. Снесили. Он долго стоял у окна, сжимая в кармане пальто остывшую папиросу. Дети молчали, стараясь не смотреть в ту сторону. Они уже научились молчать, когда ломают не только горки, но и ту жизнь, которая еще теплилась в них.
Охрана была груба. Царь тогда сказал тихо, словно сам себе: «Лишь бы не было гражданской войны». А дети просто перестали смеяться громко.

2. «Прохожие»

Село, куда их привезли после отречения, встретило запахом прелой листвы и холодным любопытством. Раньше, если бы царская семья вышла на прогулку, народ падал ниц или замирал в почтительном молчании. Теперь всё было иначе.
Императрица Александра Федоровна, кутаясь в поношенную кофту, чувствовала на себе эти взгляды, как физическую боль. Прохожие не кланялись. Они останавливались и смотрели. В их глазах не было ни злобы, ни жалости, а  только странное, звериное любопытство. Словно они рассматривали диковинных зверей, у которых вырвали клыки.
Один мужик, грязный, в рваном картузе, долго шёл параллельно их шеренге, а потом громко сплюнул и бросил вслед:

 А видали? Срамища-то! Сами идут, ровно простые.

Николай II дернул плечом, но не обернулся. А Алексей, который едва передвигал ноги из-за боли в суставах, вдруг заплакал. Не от обиды, а от напряжения. Александра Федоровна прижала его к себе, и они пошли дальше, стараясь не смотреть по сторонам, стараясь радоваться солнцу, которое хотя бы не спрашивало у них паспортов.

3. «Ипатьевский дом»

В Екатеринбурге время остановилось. Оно застыло в зловонной тишине особняка инженера Ипатьева. Здесь жизнь превратилась в ритуал выживания.

«Час на прогулку», - объявлял часовой, даже не глядя в их сторону. Двор был обнесен высоким забором из досок, и небо казалось куском грязной простыни. Раньше они владели половиной мира, а теперь их мир умещался в узком пространстве между стеной сада и кухонной плитой.
Детям не разрешали принимать ванну.

«Нет воды», - грубо бросал комендант Юровский, хотя краны гудели от напора.

Царевны стирали белье в тазу холодной водой, растирая руки до красноты. Они сбрили волосы, потому что у них не было сил вычесывать вшей, и от этого казались еще более хрупкими и беззащитными.
Внутри дома, в тишине, они все еще пытались сохранять «уклад». Читали вслух Библию. Шепотом молились по вечерам. Когда кто-то из караула отпускал грязную шутку в коридоре, они делали вид, что не слышат. Они знали, что каждый день может стать последним, и старались провести эти часы не в ненависти, а в прощении. Это было их единственным оружием, о котором палачи даже не догадывались.

4. «Подвал»

Ночь с 16 на 17 июля 1918 года выдалась душной. Их разбудили и велели спускаться вниз. Царевича Алексея, который не мог идти, отец нес на руках. В подвале было сыро, и стены пахли известкой.
Александра Федоровна тихо спросила:

Нам что, нельзя взять стулья?» Им принесли.

Семья встала у стены. Доктор Боткин, верный своему долгу до последнего, сел на корточки, чтобы поправить подушку царевичу.
Ольга стояла рядом с Татьяной. Они держались за руки. Когда прозвучал первый залп, они не упали сразу - пули рикошетили от вшитых в корсажи бриллиантов, которые девушки когда-то нашили в драгоценные лифы, чтобы спасти их. Но это спасло лишь на мгновение.

Прошло 107 лет. Следователи, вскрывающие архивы, до сих пор находят чудовищные детали: списки расстрельных команд, ржавые орудия убийства, следы кислоты. Но главная деталь той ночи не в бумагах. Она в том, что, когда шум выстрелов стих и запах пороха рассеялся, в подвале, залитом кровью, осталась лежать не «царская семья» и не «бывшие правители». Там осталась лежать одна семья. Сломанная, преданная, но не сдавшаяся. И в этом их страшная, непреходящая сила.