Сашка

Дядя Юра был добрый и весёлый.
Но пил.
А когда пил, то не приходил домой, или приходил поздно ночью, а иногда даже под утро.
В такие времена мать брала Сашку с собой и они шли на поиски дяди Юры.
Обычно это случалось вечером после трудового дня, когда мать уставшая прийдя со стройки где она работала машинисткой на РБУ (растворно-бетонный узел)  первым делом спрашивала у Сашки дневник.
Потом минут около десяти била Сашку за двойку по математике или иному предмету шнуром от кипятильника, сложив его вдвое, и держа сам кипятильник в руке как рукоять.
При этом она кричала что Сашка её позорит перед учителями, в то время как она тянется из последних сил ради него Сашки, чтобы он вырос настоящим человеком а не балбесом и не преступником, и что Сашка неблагодарная тварь, сволочь, скотина, эгоист, и ещё Головинский выродок.
Головин, была фамилия Сашкиного отца, которого он никогда не видел и знал о нём только со слов матери.
Сашка плакал, умолял его не бить, называл мать родненькой любимой мамочкой и клялся что больше никогда так не будет.
При этом он пытался увернутся от обжигающего шнура,  спрятаться под кровать, или за кресло.
Но это имело действие прямо противоположное, потому что мать впадала в ярость ещё большую когда удары не достигали цели, и извлекая Сашку из комнатных углублений и расщелин хлестала, хлестала и хлестала.
Маленькая сестрёнка Лена при этом тоже плакала.
Сидя в детском манеже она поднимала над головой свои игрушечные ладошки и сквозь слёзы повторяла как мантру одну и ту же фразу - Ипей Асю, ипей Асю, что означало не бей Сашу. 
Когда буря стихала, Сашка по уже заведённой матерью традиции,  становился в угол на колени с учебником и безуспешно подавляя всхлипы похожие на икоту, читал вслух правила, а мать шла готовить ужин.
Каждый раз, получив двойку или письменное замечание в дневник, Сашка надеялся что сегодня мать так сильно устанет на работе что забудет поинтересоваться его школьными делами, но такое случилось крайне редко.
Доставая из портфеля дневник он испытывал презрение к себе за  дрожь в руках и тошнотворную волну страха в груди.
Много раз он давал себе слово что в этот раз не будет её боятся и не будет кричать от боли.
Ему казалось что если он мужественно вынесет наказание без единого звука то мать перестанет его бить и обзывать.
Что она поймет вдруг что он смелый мальчик, и совсем не трус, и станет его уважать за это, и начнётся у них совсем другая жизнь.
Вспоминалось при этом Сашке кино про Камо, которое они недавно смотрели с другом Лёхой в совхозном доме культуры, где в легендарного революционера жандармы втыкали иголки когда тот притворился психом который не чувствует боли чтобы сбежать из тюрьмы, а Камо при этом спокойно и безучастно смотрел в никуда и улыбался.
Но как Сашка не крепился, как не терпел, удавалось ему продержаться не более трёх или четырёх ударов, потому что мать от его партизанского молчания заводилась ещё больше и  лупила так сильно, что у Сашки отключалась сила воли, он ломался и начинал кричать, плакать и унизительно просить о пощаде.
И это было пожалуй самым большим горем и несчастьем для Сашки, в сравнении с которым мать и всё происходящее было вторично.
Потому что он не выдержал, он был слабак и трус и совсем даже не Камо.

Во время ужина мать волшебным образом превращалась в добрую маму которую Сашка любил.
Она шутила, улыбалась, заботливо хлопотала над сестрёнкой, которая совсем недавно научилась сама есть суп.
Смеялась когда Лена крепко и уверенно зажав в кулачок ложку тащила её в рот, и обращаясь к Сашке восторженно восклицала - Смотри что вытворяет Саш, смотри!
Сашка тоже улыбался и радовался тому как лихо малышка уплетает суп, и ещё радовался что всё плохое позади, и что настоящая мама наконец-то вернулась с работы, и вот они все вместе сидят за столом, и им хорошо и уютно.
Потом мать как бы между прочим спрашивала Сашку грустным голосом - Не приходил?
Сашка отрицательно качал головой, ковыряя вилкой котлету, понимая что речь идёт о дяде Юре.
Ох дурак дурак, с нежностью вздыхала мать, погубит его эта окаянная водка.
Поздно вечером когда сестрёнка уже спала, и Сашка тоже лёжа в постели сквозь дрёму размышлял о том где бы ему раздобыть раму от велосипеда ПВЗ, и хорошо бы с вилкой и большой звёздочкой, мать подходила к нему, присаживалась на край кровати, гладила Сашку по голове, что было для неё несвойственно, и виноватым театрально полушёпотом произносила - Саш, ты не спишь? Пойдём его поищем, а?
Сашка молча вставал, одевался, брал фонарик,  и они шли бродить по тёмному посёлку из строительных вагончиков в которых проживали обитатели совхоза Индустриальный.
Через каждые сто метров в глубине лесополосы, вдоль которой растянулся посёлок, стояли деревянные туалеты с традиционными буквами М и Ж на дверях, впрочем буквы давно стёрлись и выгорели, как и само дерево потемнело со временем до серебристо селёдочного цвета, но все знали что левая кабинка женская а правая для мужчин.
Пойди, говорила мать Сашке, посмотри может он повесился и висит там, он дурной, он может, несколько раз уже грозился что сделает это, сходи Саш, а то я боюсь.
Сашка шёл в тёплой апрельской ночи к тёмному силуэту туалета по тропинке среди диких акаций, освещая себе дорогу фонариком, и думал что наверное он всё таки не совсем трус, раз мать которой целых двадцать шесть лет боится, а он девятилетний мальчик ни капельки.
Впрочем он не верил что дядя Юра может повеситься.
Дядя Слава, который был до дяди Юры, тот мог, потому что был угрюмый и молчаливый, а дядя Юра вряд ли.
Открывая скрипучие двери туалета под лучом фонаря, он всё-таки опасался что в пустоте кабины вдруг высветится тело привязанное за шею к потолочной перекладине.
И преодолевая сопротивление Сашкино воображение рисовало весёлого и доброго дядю Юру с высунутым языком и вытаращенными глазами на синем как у Фантомаса лице.
Так про повесившихся рассказывала тётя Люда, подруга матери с которой они вместе работали на стройке.

Обойдя все злачные места и закоулки, Сашка с матерью возвращались к своему вагону, и тут их на лавочке у дома ждал приятный сюрприз в виде дяди Юры с цветами и конфетами.
Санька! радостно восклицал дядя Юра, как жизнь молодая, смотри что я тебе привёз!
И он доставал из тряпичной хозяйственной сумки, которую мать ему сшила, и в которую каждое утро собирала ему на работу еду,  коробку с велосипедной фарой и магнето.
Смотри! А? Красота ведь, нет? Соберёшь свой велик, и будешь ночной гонщик, правильно, нет?
Сашка смущённо благодарил дядю Юру, а тот уже театрально раскланявшись, стоял перед матерью на одном колене, и протягивая ей цветы с коробкой конфет читал стихи Есенина про любовь.
Мать счастливо улыбаясь хотела было поругаться с дядей Юрой за то что он был выпивший и заставил их волноваться, но тот вдруг подхватывал её на руки, закружился и громко запел -  Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегааам!
Мать смеялась и говорила тише ненормальный, соседей разбудишь.
А над посёлком висели звезды, а в лесополосе ухала ночная птица, и цикады исполняли симфонию мира, любви и спокойствия на невидимых скрипках

И опять Сашка лежал в кровати и думал каким образом будет крепить фару к несуществующей пока еще раме, и магнето к вилке для переднего колеса.
И чтобы магнето работало чётко, ни в коем случае колесо не должно восьмерить.
А ещё он думал что пожалуй фара на велосипеде это понты, и лучше он выменяет её на раму у кого-нибудь из пацанов на посёлке.
Из деревянной пристройки к вагончику, которая служила  прихожей и кухней, доносились приглушённые голоса матери и дяди Юры.
Через время дверь открылась, и не включая свет они тихо вошли и тоже легли спать.
Сашка знал уже что на этом испытания для него не закончились, и злился на себя за то что вовремя не смог уснуть.
А напротив в кровати взрослых начиналась тяжёлая возня и громкое дыхание, и приглушённый шёпот матери, да подожди ты неугомонный, он еще не спит.
Всё замирало, потом скрип кровати и топот босых ног, и сквозь сомкнутые ресницы Сашка видел приближающее к нему лицо дяди Юры, и винный запах крепкой волной бил Сашке в нос, и с пол минуты нужно было притворяться спящим и дышать ровно и расслабленно, и опять вспоминался Камо с его мастерством имитации.
Спит, сообщал дядин Юрин шёпот матери.
И дальше начиналось то, что соседка тётя Люда называла нехорошим словом ****ься.
Впрочем Сашка об этой стороне взрослой жизни знал уже давно и не понаслышке.
Каждый раз когда это происходило с матерью и дядей Юрой, дядей Славой или дядей Колей, и ещё всякими дядями с которыми мать пыталась построить семью, Сашке хотелось сбежать из дома и уехать далеко далеко, чтобы не видеть и не слышать этого больше никогда в своей жизни.
Он испытывал отвращение и презрение к матери и злость на неё за то что она не может оградить его от всего что оскорбляет и унижает его, за то что так бесцеремонно обращается с ним, за то что бьёт его сколько он себя помнит и ни во что не ставит.
И ещё ему было стыдно за неё и стыдно за себя что боялся её, и что заискивал перед ней, и вообще за то что она поселила в нём этот гадкий и унизительный страх.
И ещё много всякого думал Сашка зажимая пальцами уши и зарываясь в подушку от скрипа кровати, который гремучей тупой пилой распиливал его безоблачное детство на болезненные куски  взрослого мяса.