За грехи отцов

Заплаканный дождём, холодный серый вечер
сменился полночью — промозглой и глухой.
Отзвонил звонарь в церковный колокол,
звук в колодце, затихая, разошёлся рябью
по тёмной водяной ловушке, размывая
отражённый свинцово-лунный блик.

На гребне горном возвышался мрачный замок,
где одинокий крик совы тревожил эхом тишину.

В палатах каменных, в готическом убранстве царском,
скользя сквозь амбразуры, завывал леденящим стоном,
плакал, словно дикое дитя, ветер, весть недобрую неся.

Под сенью парчовой драпировки балдахина — кровать;
в шелках, на пышной бархатной постели лежал старик —
на смертном одре, с худым лицом бледнее света белого.

Огонь, кряхтя слегка, потрескивал поленьями в камине,
и пламя, игриво извиваясь, тенями по комнате плясало.

Гнетущее предчувствие расплаты, должной по счетам:
присутствие иное в полумраке над угасающим довлело*.

Он приоткрыл свои почти бесцветно-тусклые глаза
и замер в смертельном унынии, глядя в горящие зеницы зла.

— «Я ждал тебя», — с трудом произнося слова,
вздохнул он обречённо.

— «Смердишь ты страхом предо мною», — ответил голос гробовой.
— «Ты всласть пожить успел с последней нашей встречи».

— «Жизнь человека быстротечна — она, как молния, прошла, ударив в сердце.
Я помню лица всех, кто на моём пути стоял, — в предсмертных масках;
их гримасы ужаса всю жизнь преследуют меня.
Я жаждой крови был томим и ненасытен плотью,
и псов войны всегда кормил поверженным врагом моим.
Я возомнил себя бессмертным — и пал от старости своей.
И страх расплаты за грехи врасплох меня в конце застиг».

— «Пытался я замаливать грехи в капелле родовой, в холодном нефе храма;
священникам за их труды платил серебряной и золотой монетой звонкой
и драгоценными камнями щедро осыпал алтарь святой — во славу Церкви и епископата», — старик признался.

— «Никто не вправе отпускать тебе грехи, тем более —
кто бога своего в золочёной клетке держит
и именем его вершит суды», — отрезал голос гневный.

— «Так я платил тебе дарами жертвоприношений щедро,
я помнил наш с тобою договор и соблюдал его по чести».

— «Нет чести в делах твоих бесчестных,
ты мне платил за покровительство моё», — чеканил грубо собеседник.

— «Да, но жертвовал я самым ценным — младенцами,
невинной плотью и душой», — старик скривил беззубый рот.

— «Так прежде осквернял ты жертвы
и ценности не видел в них иной», — сказал с презрительной усмешкой голос ледяной.
— «Ты брал чужое, отнимая жизни».

— «Но это нравилось тебе — ты восхищался мной», —
умирающий старик упрямо шептал сквозь слёзы.

— «Ты мне солгал, своих детей припрятав.
Всем, чем владеешь ты, — мне обязан», — и он навис над ним.

Старик почуял запах серы, в ужасе застыл, увидев лик:
его клыки в огромной зловонной пасти, как острые штыки;
горящие глаза, звериный рык; и ноздри бешено вздымались — жадно втягивая запах страха в них.

— «Прошу тебя, оставь моих детей в покое!» —
старик воздел в молитве руки.

— «Они мои!» — воскликнул Люцифер и, вцепившись зубами в старческие губы,
вырвал вместе с глоткой грешнику язык.

Старик в агонии своей лишь зрит загробных злобных тварей,
снующих взад-вперёд на четвереньках бешено вокруг,
и видит он себя средь них в обличии уродливого зверя.

Разверзся пол, извергнув лаву, и поглотил чудовищ в утробу ада.


*довлело — господствовало, тяготело / быть достаточным, хватать.


**Примечание автора:**
Музыкальную версию произведения можно послушать в исполнении AI на YouTube.

https://youtu.be/LB1S8_noKsU?si=qmpO-JSUafZ56moH