Последняя любовь профессора Бородина часть 1 Дирек

У Директора Галереи была жуткая аллергия на авангардную живопись.  Этот нездоровый ажиотаж вокруг неё, скандальную популярность и непомерный апломб новых гениев. В целом, Директор был очень уверенным в себе человеком и краеугольным камнем этой уверенности был самоконтроль. Он и в самом деле самодовольно полагал себя человеком устремлённым, волевым и вообще, всего добившегося лично.  Уповая лишь на силу своего характера и интеллекта.  Он не считал себя ханжой и консерватором. Не боготворил великих голландцев, мастеров русской школы или гениев эпохи возрождения, полагая, что таких живописцев нет, и уже не будет среди современного поколения.

Напротив, он с живым интересом следил за новыми направлениями в живописи, новыми именами. Хотя и была у него одна, но пламенная страсть - импрессионисты! Ах, как давно это было.
 
Он молод, да что там, неприлично юн, и он в Париже! И эта их знаменитая выставка. Он был потрясён, нет, просто раздавлен. Казалось, вдруг набрал полную грудь воздуха и забыл выдохнуть - время остановилось. И в это мгновенье на холстах зашевелились тени в кронах деревьев Булонского леса, замерцали блики света на водной глади прудов. Ему даже почудился шёпот листвы, неясные голоса и лёгкий всплеск далёкого женского смеха. Наверное, это наваждение длилось одну-две секунды, но в его душе оно, осталось, навсегда.
 
А тут. Они шли мимо этих так «называемых, »…а как называемых? Что вообще ЭТО и как ЭТО назвать? А этот Малевич, краснобай и баламут. Глядя на его картины, понимаешь, что оказывается, основным инструментом художника может быть обыкновенная школьная линейка.  Вот и этот профессор туда же: «меня интересует Малевич». Размышляя подобным образом, Директор почувствовал нарастающее раздражение и недовольно покосился на широкую спину приезжего профессора, застывшего перед очередным «шедевром». 

Сегодня утром он появился в его кабинете.

— Здравствуйте! Профессор Спроге Геннадий Генрихович,—несколько чопорно представился гость, и тут же, шагнув к столу Директора, с широкой улыбкой, протянул руку.

—Я из Риги. А привело меня сюда дело, профессор, решить которое можно только у вас.

Директор некоторое время разглядывал утреннего визитёра.  Примерно того же возраста, что и он сам. Отличный костюм, модный галстук, густые, чуть длиннее обычного волосы, зачёсанные назад, тронуты сединой. Дополняли образ элегантные очки в дорогой оправе. Директор, и сам считавший себя в меру элегантным, заметил, у рижанина лёгкий налёт богемности, но утончённой, а не вульгарной. Так что первое впечатление от знакомства было приятным, что он и озвучил, пожимая протянутую руку:

—Очень приятно. Бородин Сергей Петрович. Присаживайтесь, пожалуйста, - добавил Директор, кивнув на стул.
- Сергей Петрович! - Спроге всё ещё широко улыбаясь, смотрел на Директора. - Не представляете, какой восторг охватывает, когда я иногда оказываюсь в этих стенах! В этом храме искусства! Поверьте, здесь нет никакой дешевой патетики – это от переполненного сердца. – Рижанин чуть наклонился и доверительно добавил. - Тем более что ещё приятней, мой московский вояж хорошо оплачен. Настолько хорошо, что можно неплохо и со вкусом отдохнуть.

Директор слегка напрягся, нет ли тут какого подвоха?  Вроде бы нет.      Рижанин улыбается щедро и открыто, а глаза за стёклами очков озорно поблёскивают, казалось, вот-вот и он заговорщицки подмигнёт.
«Да-а, однако, этот профессор гульнуть не прочь» - неожиданно подумал Директор.

- Ну, так что за дело привело вас сюда, уважаемый Геннадий Генрихович? - этим вопросом Директор слегка пригасил некоторую игривость ситуации. Спроге непринуждённо убрал с лица улыбку.

- Меня интересует исключительно Малевич, и не, потому что являюсь его поклонником, - словно уловив лёгкое напряжение собеседника, он чуть приподнял ладонь над столом. - Видите ли, - доверительно продолжил Геннадий Генрихович - одно очень известное, очень солидное и, соответственно, очень богатое американское издание, заказало мне статью, скорее даже исследование этого, скажем так, феномена. Для изучения и популяризации. Так они объяснили свой интерес. Вы ведь знаете, какое внимание на западе сегодня приковано к русскому авангарду.

- Да уж наслышан - несколько желчно отозвался Директор, и тут же неприятно осознал, что гость мгновенно уловил его раздражение.

Теперь, пока они брели по залам современного искусства, это раздражение всё нарастало, как ни старался погасить его Директор. Наконец они остановились возле Черного Квадрата. Он был расположен не прямо на стене, как обычно располагаются полотна, а в так называемом «красном углу». Так вывешиваются иконы в крестьянских избах. Они остановились перед картиной. Наступило религиозное молчание.

- Ну, дорогой коллега, -  обратился Директор к Геннадию Генриховичу, нарушив фальшивое благоговение. - Вы, профессор, получивший блестящее образование, видевший немало подлинных шедевров, изучивший по этому поводу множество исследований и прочее, и прочее. Что вы можете сказать, глядя на ЭТО, только честно?

- Честно? - Спроге покосился на набычившегося Директора.  - Видите ли, коллега, -  доверительно начал он, вновь возведя очи к Чёрному Квадрату. - Есть люди, которые считают, что истинной ценностью какого-либо произведения искусства, скажем картины, является не только и не столько его художественная составляющая. Скажу больше, они вообще не придают этой составляющей никакого значения.  Для них важнее то, сколько людей в мире будут просто знать об этом произведении и его авторе.  Понимаете, не всестороннее изучение его творчества и даже не поверхностное знакомство. А просто знать наизусть название произведения и его автора. Хотя, впрочем, достаточно чего-то одного. -  Спроге замолчал, поглядывая сбоку на Директора. Тот тоже молчал, видимо обдумывая услышанное. Тогда рижанин, как бы подведя итог, добавил:

- Просто миллионы людей должны запомнить название произведения и имя автора.


- Так как же добиться от совершенно разных людей такого единодушного запоминания? - воскликнул Директор, не понимая, куда клонит рижанин.

- Скандал, - коротко и веско произнёс тот. - На фоне уже заранее искусственно созданного и подогретого интереса нужен скандал. Он-то и помогает такому запоминанию. И уже не важно, из-за чего скандал и что изображено на картине, а если не важно, то пусть это будет Чёрный Квадрат.
Директор с удивлением уставился на странного профессора. Тот непринуждённо стоял напротив холста, чуть расставив ноги и сцепив руки за спиной. Слегка закинув голову он, казалось, внимательно разглядывал скорее раму, чем сам холст.

- А это подлинник? - вдруг просто и без выражения поинтересовался Геннадий Генрихович.

- Разумеется, - сухо ответил Директор и замолчал, подчёркивая, что комментариев не будет. Но Спроге уже широко улыбался, повернувшись к нему.

- Что вы, что вы! Это ведь простое любопытство. Ну как же, такой шедевр, и я перед ним! - Спроге уже откровенно смеялся, но не злорадно, а весело и заразительно. - Будет, что рассказать жене и коллегам. А что касается этого, - профессор небрежно махнул рукой в сторону картины –то, не стоит забивать себе голову в поисках какого-либо смысла, где нет и быть не может каких-то смыслов по определению. Но вот интерес к нему есть и за это некоторые готовы заплатить. Вот в этом и весь смысл. Так что пойдёмте, дорогой Сергей Петрович.  Мне нужны от вас некоторые сведения уже сегодня. Надо же отрабатывать гонорар, а вечером приглашаю вас с супругой посидеть в каком-нибудь ресторанчике с приличной кухней.

- Прошу меня извинить, но сегодняшний вечер у меня решительно занят, да, к тому же, и жена в отъезде, - вежливо, но категорично отказал Директор, и добавил - пройдёмте для начала в архив, начнём оттуда.

 Ему уже стала порядком надоедать эта особенность поведения профессора: некая смесь лёгкой насмешливости и, почти неуловимой, развязности.


- Но ничего сможете в другой раз, - беспечно откликнулся рижанин - я  здесь не на один день.

Спроге неожиданно оказался энергичным и вдумчивым в работе. Ни одного лишнего слова, каждый вопрос выверен и к месту. Когда подошло время обеда, работа, запланированная на сегодняшний день, по словам Спроге, была выполнена. Он собирался до вечера ещё поработать в отеле с материалом и посему откланялся, напомнив, что непременно явиться завтра.

Глава 2

Тут надо сказать, что была у Сергея Петровича маленькая, тайная страстишка, которую он сам так бы не назвал никогда. Очень любил Сергей Петрович сыграть в карты и сыграть непременно на деньги, потому как, по его глубокому убеждению, именно ставка на звонкую монету, придавала азарту игры особую напряжённость и драматизм.

Как человек высококультурный, с отменным художественным вкусом, воспитанным с детства и отшлифованным блестящим образованием, Сергей Петрович не мог не понимать всей вульгарности и низменности страстей, побуждающих его снова и снова брать в руки карты. Но и устоять перед накалом первобытных чувств он не мог. А как человек умный, Сергей Петрович, проанализировав ситуацию, пришёл к выводу, что если неукоснительно соблюдать определенные правила, то можно иногда отдаваться этой страсти и не потерять при этом лица и состояния. А далее всё как у старика Хайяма -  закон игры, обязанный для всех: где, с кем играть и на какие ставки, ну и так далее.

Конечно же, Хайям говорил о страсти потребления вина, но Сергей Петрович справедливо провёл здесь аналогию со страстью к карточной игре и свято соблюдал «все эти оговорки». Ключевым же моментом для него являлось - с кем играть.

Постепенно, как-то само собой, образовался их кружок единомышленников. Для себя они скромно именовали свою компанию клубом. Все мужчины, всем за сорок, все прекрасно образованы, имеющие солидное положение и достаток. Число этих лиц было невелико и со временем менялось совсем незначительно. Кто-то уезжал, кто-то, и того хуже, случалось, «уходил», так что изредка в клубе появлялся новичок. Естественно по рекомендации одного из членов клуба и естественно соответствующий, как кандидат, всем вышеописанным клубным требованиям.

Клуб не имел постоянного места для собраний, и это одобрялось всеми членами клуба. Важны были уединённость и комфорт, соответствующий их положению. В выборе игры все были демократичны и не делили их на плебейские и элитарные, ведь каждый понимал, что суть и азарт игры не в названии и не в правилах. Но все дружно презирали преферанс, и кто-то метко окрестил его игрой для евнухов и импотентов.

Сами вечера случались нечасто и нерегулярно, так, как уже упоминалось, положение, и должности членов были солидны, и соответственно положению была и их занятость. Играли хоть и крупно, но имелся предел от 100 до 200 тысяч. Конкретная сумма высшей ставки назначалась перед игрой, и играли только на наличные.

Но если случится, что в ходе игры оставалось двое, банкомёт и игрок, и ход за игроком, а в банке предельно допустимая сумма, то игрок имеет право нарушить правило и превысить предел. Таково было исключение, и сделать его позволялось игроку лишь единожды. После этого полагалось вскрыть карты.  Но такое случалось очень редко.

В их среде, конечно, принимался и блеф, как тактический элемент игры, но отвергался блеф наглый и необоснованный. Потому и немудрено, что если и случался такой экстраординарный случай, то оба участника подходили к такому финалу с очень сильным подбором карт.

Тут надо добавить, что допускалось ещё одно исключение. Если у финалиста к этому моменту заканчивалась наличность, он имел право выписать чек на необходимую сумму или написать расписку, обязуясь погасить долг не позднее третьего дня.

В тот знаменательный вечер как раз и намечалось собрание клуба, и Сергей Петрович с утра находился в приподнятом настроении, которое надо признать, несколько омрачил визит этого Спроге с его Малевичем. Так что Сергей Петрович был рад, что отделался от профессора, который так раздражал и привлекал его одновременно.
На этот раз собрание клуба происходило в охотничьем домике за городом.  Когда он подъехал к месту сбора, то уже забыл и о Спроге, и о Малевиче, с его Чёртовым Квадратом.  Тут надо сказать, что не так давно, где-то с полгода, в их клубе появился новый член. Разумеется, по рекомендации, разумеется, отвечающим всем клубным требованиям и, разумеется, при почти единодушном одобрении его членов. Почти, потому что сам Сергей Петрович не принял совсем уж полностью, Алексея Ивановича. Глубоко в душе, что-то в нём было совершенно неприемлемо для Сергея Петровича.

Нет, Алексей Иванович, конечно, полностью соответствовал всем канонам клубной этики: был сдержан и не давал ходу эмоциям, даже выпив коньяку (употребление спиртного в клубе не поощрялось, но и не возбранялось, сам Сергей Петрович предпочитал виски) не злословил по чьему-либо поводу и не вёл пустых разговоров. Напротив, Алексей Иванович был учтив и приветлив. И всё же… ну не принимал его нутром Сергей Петрович! То ли эта его раскрепощённость, смахивающая, скорее, на развязность, то ли его, не то чтобы показное, но заметное выставление  богатства (один перстень чего стоит). Как же, сынок самого товарища П. - члена политбюро!

Хотя среди них было не принято распространяться о делах и связях вне клуба, все знали друг о друге, всё, и этим довольствовались. Конечно, все знали, чей Алексей Иванович сын. Знали и то, что он единственный в их знатной семейке. И что, как водится, баловень, и то, что в молодости он изрядно покутил, да так, что отец даже чуть из дому его не выставил, но сейчас он давно остепенился и делает блестящую карьеру по внешнеэкономическим связям.

Мне лично думается, что Сергей Петрович просто инстинктивно недолюбливал этаких вот «маменькиных» и «папенькиных» сынков, которые получили в жизни всё, просто так, на блюдечке, не приложив к этому никаких усилий. Просто так им далось прекрасное образование, учёная степень, солидная должность, положение в обществе. Всё это они получили просто так, лишь в силу своего положения.

В то время как Сергей Петрович всего добивался лично, своим умом, талантом и трудолюбием, отказывая себе с ранней юности буквально во всём. Так что Сергей Петрович испытывал к таким людям лёгкое, но искреннее презрение, и вполне отдавал себе в этом отчёт. На самом деле это глубинное чувство было самой, что, ни на есть классовой ненавистью. Но в этом Сергей Петрович, ни за что бы, ни признался, даже себе самому.

В тот вечер, кажется, ничего не предвещало беды. Никаких там предчувствий либо знаков. Ничего. Напротив, собираясь в клуб, он ощущал будоражащее предвкушение азарта, риска, и жажда приключений требовала скорейшего утоления. Это было столь необычно, что он задумался ненадолго о том, что, пожалуй, похожее чувство он испытывал много лет назад. Так что это? Откуда такое острое возбуждение? Он вспомнил, что именно такой силы было его предвкушение игры этак лет шесть-семь тому назад, и тогда, он не находил в этом возбуждении ничего необычного. Просто тогда он был моложе. Просто теперь он стал старше и скучнее.

(продолжение следует)