Основание Головинки

Весна 1839-го года дышала солью и порохом. Море, ещё не отошедшее от зимних штормов, катило тяжёлые волны к берегам убыхов — земли, что казалась неприступной, как сама судьба. Но воля императора твёрже камня, а флот — послушнее ветра.

Эскадра адмирала Лазарева вышла из Керченского пролива 28 апреля, при попутном ветре. Корабли, будто исполинские птицы, расправили паруса и взяли курс на Субаши. 2 мая они встали на якорь у устья реки — там, где начиналась новая страница русской истории на Черноморском побережье.

На борту флагмана стоял генерал-лейтенант Раевский — спокойный, сосредоточенный. Он знал: сегодня русское оружие впервые ступит на землю убыхов не набегом, а с намерением остаться. На палубах толпились солдаты Навагинского и Тенгинского полков, черноморские казаки, сапёры. Вдали, на берегу, уже собирались толпы горцев — пешие и конные, в чёрных бурках и белых чалмах.

Адмирал поднял сигнал «начать бой».

Канонада сотрясла воздух. Ядра падали в прибрежную полосу, вздымая фонтаны песка и камней. Гребные суда под командованием капитана Корнилова двумя стройными линиями двинулись к берегу. В числе первых на сушу ступил сам Раевский.

Но убыхи не собирались отступать. В пятидесяти саженях от воды их отряды встретили десант. Муллы в белых чалмах, размахивая саблями, вели людей в атаку. «Страшное впечатление», — запишет позже очевидец Лорер. — «Два предводителя на белых конях неслись впереди толпы, словно вестники смерти».

Генерал Кашутин бросился вперёд с батальоном Тенгинцев. Но горцы, выхватив шашки, шли напролом. И тут, словно из ниоткуда, на равнине появился 3;й батальон Навагинцев подполковника Танского. С барабанным боем, с криком «ура!» они ударили во фланг неприятелю.

— В штыки! — гремел голос командира.

Черкесы дрогнули. Они стреляли, отступали, снова бросались вперёд, но натиск русских был неумолим. Матросы с гребных судов, не желая отставать, ринулись в бой рядом с офицерами — капитаном Панфиловым, лейтенантом Ивановым, флигель-адъютантом Глазенапом.

Мичман Фредерикс, юный и отчаянный, бросился в самую гущу схватки — и упал, поражённый пистолетным выстрелом в живот. А матрос Александр Селезнёв, прямо на глазах всего батальона, заколол штыком двоих черкесов, бросившихся на него с шашками.

На левом фланге дела шли не легче. Горцы спускались с горы, разделявшей Шахе и Субаши, пытаясь занять высоту с древним надгробным памятником — местом, священным для них. Генерал Ольшевский опередил их: с батальоном Тенгинцев подполковника Хлюпина он взобрался на лесистый утёс. Перестрелка гремела, но выгодная позиция позволила не только остановить напор, но и развернуть орудия против неприятеля.

В это время высадился второй эшелон — сводный батальон Навагинцев и Тенгинцев, артиллерия, морской батальон. Среди них был подполковник Данзас — человек с необычной судьбой. Друг Пушкина, секундант на его последней дуэли, он обладал редкой храбростью и хладнокровием.

— Пули, как шмели, жужжат возле него, — писал очевидец, — а он шутит и сыплет каламбуры.

Один солдат спросил другого:
— И для чего это нашего полковника зовут Данзасом?
— Вестимо отчего, — ответил тот. — Родился на Дону и приходится сродни генералу Зассу; ну вот, и вышло Дон;Засс.

Данзас, случайно услышавший шутку, рассмеялся и подарил солдату серебряный рубль.

Бой длился два часа. Горцы бились отчаянно — каждый убитый вызывал новую волну ярости у оставшихся. Но русские войска, шаг за шагом, теснили их к лесу. Капитан Путятин, раненый в руку и ляжку, передал командование капитану Метлину. Флигель;адъютант Глазенап возглавил морской батальон. Навагинцы и сапёры, обливаясь потом, втащили на гору два горных единорога и начали устраивать засеку.

К шести часам вечера укрепление было готово. Отряд расположился лагерем. Потери были ощутимы: убиты три офицера, ранены шесть, нижних чинов — 128. Но победа осталась за русскими.

После боя к Раевскому явились горские старшины. Среди них — Биарелан Ерзек, известный своей храбростью, и убыхский дворянин Тюльпар. Они просили о выкупе убитых.

— Я не торгую мёртвыми, — ответил Раевский. — Возвращаю их безвыкупно.

Старшины склонили головы. Для горца бросить тело павшего товарища — позор. Клятва умереть вместе или вынести тело была священна. Этот жест вызвал у них благодарность и доверие.

Раевский говорил с ними долго — о воле императора, о милости для покорных и каре для строптивых. Он понимал: оружие — лишь половина дела. Нужно было завоевать не землю, а сердца.

Войска приступили к строительству укрепления. Оно получило имя — Головинское. Лес рубили под огнём, вязали фашины, возводили валы. Горцы не давали покоя, но каждый раз отступали перед стойкостью русских солдат. Особенно памятным стал день 27 мая — тринадцать отчаянных атак отразили Навагинцы и Тенгинцы.

5 июля работы были закончены. На следующий день войска погрузились на суда и направились к устью реки Пеезуапсе. Там, по тому же образцу, будет заложен новый форт — «Лазарев».

А на берегу Субаши осталось Головинское укрепление — камень, положенный в основание новой эпохи. Оно стояло, как вызов и как обещание: Россия пришла сюда всерьёз и надолго...навсегда