Фаны. Скала. часть первая

Афганец хлопал ладонью по красной стене, любуясь её совершенством.

— Я лезу дальше. Поднимусь на эту гору. С собой не зову. Но и не отговариваю: для некоторых такое может быть раз в жизни.

— Что там?

— Там пустота, которую можно потрогать.

Ребята согласно закивали. Не знаю, что заставило меня присоединиться: упоение ли красотой, беспечность или недостаток кислорода — воздух только набирал дневную тяжесть.

Тёмные трещины уходили вверх, кое-где сухими пучками из них лезла трава. На солнце стена сверкала охрой, скрывая глубокие выщерблены базальта. От нависающей надо мной мощи перехватывало дыхание.

Никто из нас, новичков, не знал обычной истины — спуск с горы сложнее подъёма. Мы перестали ждать Профессора и полезли на гору.

Первые метры вызвали хорошее, уверенное чувство. Ровные выступы пахли пылью и полынью. Пальцы их легко находили — взобраться на очередной сухой валун было не так уж и сложно. Ноги пружинили, я потихоньку набирал ритм, карабкаясь вслед за своими товарищами. Мне казалось, что камни начинают мне подчиняться, ложатся под руку — шершавые ступени лестницы, ведущей к чему-то немыслимо важному. Мой самообман придавал сил.

Высота начинала давить на грудь, но я принимал эту тяжесть за восторг.

Пот застилал глаза, ладони были в пыли, и мне было сложно вытереть лицо. Мы поднялись метров на пятьдесят или семьдесят, когда я услышал крик. Вопреки наставлениям Афганца я оглянулся и посмотрел вниз. Белые камни, мелкие, как дробь. Профессор кричал и размахивал фляжкой.

Незащищённость тела перед зияющей пустотой вызвала приступ страха; я словно подвис в неосязаемом пространстве. Я прижался к стене, попытался успокоиться. Скоро это удалось: в конце концов выступы были не такими узкими, по ним можно было подниматься, трое моих товарищей лезли дальше.

Горизонт светлел, облака таяли в дымке.

Я забыл о Профессоре. Ребята продолжали карабкаться вверх, я оказался замыкающим. Отполз в сторону от охающего над моей головой Чеха, чтобы избежать камней, вылетающих из-под его ног.

Базальт перешел в завалы из крупного известняка. Размытые дождями, открытые ветрам лабиринты были полыми внутри. Воображение превращало эти светлые пустоты в арочные своды. Моя вера в них была иллюзией, но именно она заставляла меня лезть выше — я не хотел признаться себе, что лезу просто так, потому что Афганец полез первым. «Гранада», — шептал я, затаскивая себя на следующую перемычку.

Отвлечься от страха не получалось. Я перелезал через уходящие вниз колодцы, упирался и лез выше. Полуденный свет менял цвет камня. Он резал пространство, придавая каменным срезам мягкость живого тела.

После долгого подъёма мы оказались наверху. В голове шумело от нелепого, невозможного счастья. Мы стояли на вершине, обманутые усталостью, и нам казалось, что мир лежит у ног. Внизу угадывался Искандеркуль. Профессор, которого мы считали безнадёжно отставшим, поднялся довольно быстро. Воды у него не было. Никто не проронил ни слова, только Чех, взяв фляжку, встряхнул её пару раз.