Последняя любовь профессора Бородина Главы - 3, 4

Глава 3
Настроение это не исчезло, и в назначенное время он бодро взбежал по лестнице, помолодевший на несколько лет. В большом полукруглом зале, стояли мягкие кресла, несколько невысоких широких столиков для напитков, а стены и проёмы меж высоких окон, украшали чучела птиц и рептилий. Все были уже в сборе.

Сергей Петрович, стараясь не привлекать внимания, плеснул себе в стакан виски, с лёгким неудовольствием отметив при этом некоторую поспешность.

Непосредственно к самой игре приступали далеко не сразу. Все ведь здесь люди значительные и принято было для начала поговорить, побеседовать, так сказать, солидно и обстоятельно на какие-нибудь, опять же, солидные темы, удобно устроившись в кожаных глубинах огромных кресел, созданных специально для таких солидных задниц.  Тут въедливый читатель может заподозрить - а не заносит ли автора в сторону субъективного морального обличения? Нет, и ещё раз нет. Это не мысли автора. Просто именно такими, видело своих коллег по клубу «второе глубинное Я» Сергея Петровича: косных и самодовольных. Видело их насквозь, безо всяких слов точно зная истинную цену каждого. Такое точное и мгновенное знание без слов, надо сказать, было совершенно естественно для глубинного двойника. И такая его точная оценка обычно холодна и беспристрастна.

 «Второе Я» Сергея Петровича также всё Видело и всё Знало, но было далеко не беспристрастно и смотрело на всех глазами полными лютой ненависти. И в этом нет ничего удивительного. Ведь «первое Я» Сергея Петровича даже не подозревало о существовании «второго глубинного Я». И пока, в силу этого незнания, «Я первое» упивалось своим безграничным эгоизмом, «второе Я» Сергея Петровича оказалось в таких глубинах подсознания, что глубже и некуда. Так что имей оно даже реальный голос, ему было ни за что не докричаться до его «первого Я», сияющего в блеске высокого положения и без остатка поглощенного этим сиянием собственной значимости.
               
Ну, а пока «второе Я» пребывало в мрачных глубинах  безвестности, «Я первое» в самодовольной уверенности своей уникальности, готовилось приятно провести вечер.
             
 Обычно Сергей Петрович активного участия в пространных беседах, предваряющих игру, не принимал. Он просто сидел, как бы даже немного отдельно от всех и внимательно следил за разговором, то посмеиваясь где надо, то недоумённо вздёргивая брови, если понадобиться. Даже если речь заходила о живописи, Сергей Петрович отделывался обычно общими фразами, потому что поводом служил, как правило, какой-нибудь знаменитый аукцион с его очередным рекордным лотом. И все обычно говорили не об уникальности и художественной ценности приобретения, а о том, кто же этот таинственный мистер Х, приобрётший шедевр. Банкир при этом делал, как правило, своё дежурное замечание, мол, какова будет прибыль с этого приобретения лет, этак, через 20 и будет ли вообще, и заканчивал тем, что подобное капиталовложение достаточно рискованно. Тут все с ним соглашались и меняли тему. Кроме живописи любили поговорить и вообще об искусстве. И тут две темы были вне конкуренции: современный театр и кинематограф.
          
Сергей Петрович присоединился к компании, как обычно, после всех, и чуть повернув своё кресло к камину, приготовился расслабиться в его кожаном чреве, потягивая виски, и рассеяно следя за разговором.
            
В тот вечер градус возбуждения у почтенного собрания явно превышал норму.
          
 - А, вот и Сергей Петрович, наконец-то! - оживлённо обратился к нему моложавый генерал-штабист. - Наш молодой товарищ, любезный Алексей Иванович, просто ввёл нас в прострацию, своими рассуждениями. Алексей Иванович, кстати, три дня, как из Америки и рассказывает, какое на западе превалирует отношение к искусству вообще и к живописи в частности. Ну же, Алексей Иванович, повторите всё для нашего эксперта.

Алексей Иванович сидел прямо, и как бы возвышаясь над остальными.

- Ну да, - невозмутимо заговорил он - там считают, и я полагаю, совершенно справедливо, что искусство является лишь частью рынка, пусть прекрасной и возвышенной, но частью. У них нет и в помине никакого особенного благоговения и преклонения перед чистым искусством. Нет никакого интереса к замыслу и технике, тончайших нюансов и прочей субъективной ерунды. Всё это серьёзно мешает бизнесу, так у них говорят. Картины - это товар, пусть особенный, но товар. Ценность какого-либо полотна определяет её денежный эквивалент. Художественную составляющую в расчёт не берут.

- Ну вот, видите, товарищи, вот она - буржуазная без духовность во всей красе! - воскликнул Генерал, картинно разводя руками. - Да, пусть они пока богаче нас будут, но не просвещённее! Загонять культуру в жёсткие рамки рынка, это варварство! Так что запад загнивает: банально, но точнее не скажешь!

Все с изумлением смотрели на Генерала. Этот возбуждённый тон, покрасневшее лицо и сверкающие глаза. Такого накала страстей никак не допускалось и при крупной игре, и уж тем более в простой беседе. Тем неожиданней было услышать всё это от Генерала. Всё-таки офицер. Даже Банкир вынул изо рта неизменную сигару, забыв при этом закрыть рот.

Сергей Петрович отлично понимал, откуда у Генерала столько возмущённой патетики. «Видимо опять с женой поругался» - подумал он, разглядывая красное лицо Генерала.  Дело было в том, что генеральша, известная театральная актриса, женщина, безусловно, красивая, несколько лет назад всерьёз увлеклась современной живописью. Что ж, прекрасно, казалось бы. Посещай выставки, выписывай журналы. Но она твёрдо решила собирать личную коллекцию. Но если вначале её увлечение носило невинный характер, то с некоторых пор Генералу всё это стало влетать в копеечку.  Хотя, скорее всего, Генерал заподозрил, что её увлечение живописью имеет и другие причины.  Дело в том, что на горизонте возник молодой гений-авангардист, которому прочили блестящее будущее, и чьё творчество всё сильнее воздействовало на его красавицу жену.
Сергею Петровичу вдруг захотелось в кои-то веки вступить в дискуссию. И даже очень захотелось дать достойный отпор Алексею Ивановичу, этому «отпрыску номенклатуры».

- Ну, ну, успокойтесь, дорогой Всеволод Андреевич. Вы сами для нас, как живой пример нашего, прежде всего, культурного превосходства, над их бездуховностью.  Казалось бы, военная косточка, суровый быт, скупые чувства. Ан, нет! Вы знаток, и хороший знаток живописи, хоть стараетесь этого не афишировать. Много ли у них (опять же, отсылка к «прогнившему западу») найдётся таких генералов?
         
Сергей Петрович произнёс всё это размеренным и слегка снисходительным тоном. Спокойный голос на самом деле скрывал нарастающую холодную ярость. Он почему-то решил сегодня отпустить поводья своей сдержанности.
          
Генерал как-то сразу обмяк в своём кресле и растеряно посмотрел на Сергея Петровича, ощутив видимо в добродушной и даже хвалебной защите и долю совсем не добродушной иронии.
         
Все молчали и смотрели на Сергея Петровича уже не как на партнёра по игре, а как на профессора искусствоведения. Профессор, между тем, выдержал эффектную паузу, оглядывая партнёров, словно притихшую студенческую аудиторию.
          - Всё это конечно, так, дорогой Алексей Иванович, - продолжил он, наконец, смотря на него, но на самом деле обращаясь ко всем. -  Всё это, безусловно, имеет место в современном мире: и рынок живописи, и лавина абсурдности, называемая современным искусством.  Шумиха и скандалы, вообще характерны для любого рынка. Я тоже не нахожу в этом, как и вы, Всеволод Андреевич, -  опять легкий поклон в сторону помрачневшего Генерала - ничего от искусства и культуры. Я признаю это как свершившийся факт, как некий исторический отрезок. Скажу даже больше – я не только признаю само существование этого явления, но и то, что оно имеет своё место в мире и полное право на существование.

Сергей Петрович с удовлетворением отметил некоторое недоумение, появившееся на лицах слушателей.  Даже Банкир позволил себе слегка приподнять одну бровь.

- И не ждите сейчас от меня разоблачений и вскрытия язв. - Опять повисла пауза.

- Товарищи, - продолжил Сергей Петрович - я повторяю: признавая сиё явление и даже соглашаясь, на право, его существования, я вовсе не презираю его. Мой художественный вкус не оскорблён, а разум не кипит от возмущения. Опять следует интригующая пауза.

- Я отношусь ко всему этому безразлично. Для меня это явление - ноль, пустота, Чёрный Квадрат, если хотите.  Да, друзья мои, несмотря на шумиху и большие деньги, для меня всё это - пустое место.
          
Тут Сергей Петрович, надо сказать, изрядно лукавил, ибо его опыт, образование и тонкий вкус были оскорблены, и оскорблены смертельно, а его безразличие было лишь маской. Но в этот миг эта маска холодного безразличия была как никогда безукоризненна и сияла почти космической отрешённостью.

- Я хочу закончить, и надеюсь, что не слишком утомил вас. Я постарался быть как убедителен, так и краток, для такой обширной темы.
Так вот друзья, - Сергей Петрович теперь смотрел и обращался, именно к Алексею Ивановичу. Тот сидел всё это время спокойно и не выглядел обескураженным. Всё это время он внимательно слушал, глядя на Сергея Петровича, не пытаясь даже что-то вставить в одной из его многочисленных пауз. Профессор вдруг почувствовал лёгкое  беспокойство. И тут же отбросив всю эту лирику, не отводя от Алексея Ивановича взгляда, закончил:

-  Весь этот вздор занимает сегодня, к сожалению, своё место в мире искусства, а его масштаб, подозреваю, значительно раздут и имеет, в основном, хождение в богатой и технологически продвинутой части западного мира. Но, подчёркиваю, это всего лишь часть всего огромного многообразия многовековой мировой культуры. А относиться безразлично к этому надо потому, что всё это вре-ме-нно. Надо просто смотреть на эти вещи и понимать, что пошлость, моральное и нравственное разложение, все эти маргиналы от культуры, скоро сгинут, как грязная пена, и человечество вновь вернётся к истинным ценностям настоящей культуры.

Сергей Петрович замолчал, продолжая сверлить взглядом Алексея Ивановича и всё явственнее ощущая тревогу от его невозмутимости. Алексей Петрович смотрел на него с какой-то безжалостной заинтересованностью, с какой, наверное, вивисектор смотрит на приготовленную и закреплённую для опыта, мышь. Никто, разумеется, не аплодировал великолепному выступлению профессора. Но все, безусловно, поддержали его; кто взглядом, кто жестом, кто коротким замечанием. Все сдержано улыбались, снисходительно поглядывая на Алексея Ивановича. Банкир принялся раскуривать потухшую сигару, как бы говоря Алексею Петровичу, что такие аргументы тебе, батенька, крыть нечем.  Да и все ощущали какое-то особенное возбуждение перед сегодняшней игрой, отметив про себя мастерский ход профессора, как опытного игрока.  Итак, все было решили, что тема закрыта, и победа за Сергеем Петровичем.

И тут это степенное оживление членов клуба, готовящихся перейти к главному действу, прервал голос Алексея Ивановича:

- Глубокоуважаемый профессор, -  произнёс он с ледяной учтивостью. Все на мгновение замерли, и эта короткая пауза таила в себе продолжение интриги. Все поняли, что у Алексея Ивановича имеется в рукаве крупный козырь, а когда он продолжил, уже внимательно его слушали.

- Я с бесконечным почтением отношусь к вашему высокому положению и безупречному вкусу - продолжил он с той же ледяной учтивостью. - Поверьте, Сергей Петрович, я очень вас понимаю и признаю, что всё талантливое и прекрасное не может вызывать отторжения или даже отвращения у большинства здравомыслящих людей. Более того, как сын своего отца, старого большевика, сам, как коммунист, вижу и осознаю культурное разложение западного общества. - Несмотря на патетику, голос Алексея Ивановича оставался холодным и бесстрастным. И эта холодность придавала казённым, казалось бы, словам неожиданный вес.

- Все здесь присутствующие не просто уважаемые и образованные люди, но прежде всего, люди, занимающие важные государственные посты, и вам я могу приоткрыть, так сказать, государственную тайну. Тут уж все обратились в слух, а Алексей Иванович продолжил:

- Я, товарищи, был в Америке не как разведчик, ищущий слабые стороны противника, а как специалист, подготовленный для изучения его сильных сторон и достижений. С целью их применения как инструмента, т.е.  отсекая всё идейно-пропагандистское и оставляя всё практичное и полезное, для достижения главной нашей цели - построения коммунистического общества. Всё это общие слова, - словно отмахиваясь от налёта политинформации, продолжал Алексей Иванович. От прежней холодности его тона не осталось и следа, напротив, за этой напускной доверительностью явно чувствовалось желание поделиться с ними какими-то знаниями. Все были уже довольно заинтригованы, и даже на время забыли об игре. У Банкира опять погасла сигара, а директор одного оборонного предприятия буквально впился глазами в Алексея Ивановича.

Сергей Петрович воспринимал всё происходящее как-то раздвоено. Разум его расчётливо следил за ходом мысли оппонента, воспринимая произносимый текст как хорошо отлаженное записывающее устройство. А внутри его уже поднимало голову «второе Я», бесправное и, казалось, навеки похороненное. И оно уже почуяло, что, несмотря на всю на всю непоколебимую убеждённость в своей уникальности «Я первого», оно скоро выйдет из небытия и предстанет во всём своём великолепии. Сам же Сергей Петрович ощущал всё, как непонятную и тревожную дрожь. Но тревогу эту он воспринимал как ожидание продолжения схватки за карточным столом.

А Алексей Иванович, всё в том же интимно-корпоративном тоне, говорил:

- Вы все знаете азы социалистической экономики, имеющее плановую основу и в корне отличную от их анархии свободного рынка. Так вот, сильные стороны свободного рынка я и моя команда аналитиков и изучали для нашей же пользы. И вот какой вывод был нами сделан и принят как основа. Никакой свободы рынка и саморазвития нет и в помине. Всё это блеф и запудривание мозгов. А есть жёсткое и чётко выверенное руководство и тотальный, хотя и скрытый контроль, буквально над всем, что приносит прибыль. Итак, мы установили, что контроль этот имеет глобальный характер, и осуществляют его люди, как незаурядного состояния и положения, так и незаурядного ума. И, смею вас уверить, что это вовсе не те люди, о которых пишут в газетах и трубят по радио. Говорит ли это о регулировании и планировании? Безусловно. Всё дело в том, в какой мере происходит такой контроль. Опять же, контроль глобальный и всеобъемлющий. 

Алексей Иванович обвёл присутствующих взглядом.  Все хранили молчание. Он расценил его, как некоторое недоверие и добавил:

- Нет, конечно, существуют определённые сегменты рынка, обладающие полной или частичной свободой. Но поверьте, их количество и влияние столь незначительно, что только подчёркивает общую картину. Да и эти незначительные детали рынка тоже, если не контролируются, то, безусловно, учитываются. Так что свободный рынок, это сказки для публики, иллюзия, позволяющая поддерживать иллюзию постоянного обновления, естественного развития и прогресса.

Все обескуражено молчали, и тут Сергей Петрович вставил меткое, как ему думалось, замечание:

- Конечно, это всё, что вы сказали, верно. Есть рынок крупной промышленности, сырья, финансов. Возможно, он находится под жёстким контролем. Но вот, что касается искусства, в частности изобразительного…

- То оно тоже является частью рынка и находится под жёстким контролем – бесцеремонно перебил его Алексей Иванович, – а все эти  рассуждения о чистом искусстве, лишь красивые слова. Есть всеобщий, строго контролируемый и регулируемый рынок.

- Всё это какой-то капиталистический бред! Я не сторонник плоских обобщений и штампов – решительно вклинился Сергей Петрович, с   праведной яростью и оглянулся в поисках поддержки, но все молчали. Алексей Иванович изобразил ироничный поклон и продолжил, как ни в чем, ни бывало:

- Вы знаете, что такое – бренд? –  мягко спросил он, и обвёл присутствующих взглядом. Все недоумённо переглянулись.

- Это популярная торговая марка с устойчивой репутацией. Всего лишь.                И эта бесцветная, неопределённая формулировка включает в себя ключевое звено системы. Поверьте, это безупречно отлаженный и чётко выверенный механизм, по созданию и продвижению брендов, механизм, не дающий сбоев. Это относится ко всему, что имеет хождение на рынке: и к товарам, и к финансам, и к произведениям искусства. Так вот, и пресловутый Чёрный Квадрат – это тоже бренд, а сколько в нём художественного смысла, не имеет никакого значения.

- Так получается, по-вашему, и Мона Лиза – торговая марка с устойчивой репутацией? - насмешливо вставил Сергей Петрович.

- Вот именно, - снова следует насмешливый полупоклон в сторону Бородина – и Бетховен, и Достоевский, и Кока-кола. Сергей Петрович почувствовал, что теряет контроль и готов на всё, чтобы поставить на место этого зарвавшегося номенклатурщика. Видимо уловив, что дело движется к прямому конфликту двух мировоззрений, вовремя вмешался Банкир и в силу своего авторитета он решительно остановил культурную дискуссию:

- Всё, всё, достаточно споров, или вы забыли истинную цель наших нечастых собраний? – Он взмахнул потухшей сигарой, - давайте уже к столу, товарищи. Все с облегчением зашевелились, выбираясь из кресел.

Сергей Петрович, наконец, взял себя в руки.  В самом деле, всему виной, по-видимому, скрытая, личная неприязнь, а это уже никуда не годится. Он одним глотком допил остаток виски, отметив, что руки не дрожат, и он полностью контролирует себя. По виду Алексея Ивановича тоже нельзя было заметить скрытого возбуждения, и все спокойно заняли свои места.
 
Глава 4

Поначалу игра складывалась как обычно, и даже скучно. Все были    сдержаны и деловиты. Прошёл один круг без особых событий. Затем второй, также ничем не отмеченный. Казалось, весь пар был выпущен в этом, по сути, несерьёзном споре. Очередным банкиром теперь предстояло быть    Сергею Петровичу.

Игра не клеилась ни у кого. Бывают такие редкие моменты, когда все, как сговорившись, сбрасывают карту и банк почти не растёт. Конечно, такое положение вещей не способствовало азарту, того, особенного свойства, остро приправленного умеренным риском. Конечно, если Сергей Петрович и задумывался о подобных вещах, то не столь глубоко и образно, но размеренную и, по сути, однообразную профессорскую жизнь это здорово скрашивало и даже придавало какой-то смысл. А пока…

А пока иногда, кто-нибудь поддерживал ставку, докупал карту-другую и тут же, пасовал. Алексей Иванович вышел из игры вторым, никак себя не проявив. Банк подрос совсем незначительно, и Сергей Петрович начал сдавать на следующий круг.

Все разобрали карты и уставились в них. И опять дальше поддержки никто не шёл. Вот и Банкир, прикупив карту, сокрушённо вздыхает, не обращая внимания на партнёров. Первым пасует Генерал. Он весь пошёл красными пятнами и с трудом сдерживал раздражение. Партнёрам было невдомёк, откуда в нём такой накал страстей, но бедного Генерала терзали смутные сомнения, по поводу увлечения жены современным искусством, а конкретно, его молодым представителем. Ювелир невозмутимо поддерживает ставку, но сверху не дает, ни рубля.

Сергея Петровича мало волнует вялый характер игры. По сути, он ведёт   игру машинально. Его всерьёз зацепили самодовольные рассуждения этого выскочки, о всесилии рынка. И дело даже не в том, что он лепит торговый ярлык к бесспорным и безусловным шедеврам. Он даже готов согласиться в глубине души, что во многом Алексей Иванович прав – престиж и деньги, вот тот образ, мысли и чувств, владеющий подавляющим большинством человечества. Чёрт с ними, он-то принадлежит к меньшинству. Но он не в силах был простить Алексею Ивановичу высокомерный апломб дилетанта. «Куда ты лезешь, выскочка? – хмуро размышляет он, -  Ведь за душой у тебя нет ни вкуса, ни воспитания». 

А пока Сергей Петрович также машинально скидывает три карты, и, прикупив, неожиданно получает очень сильную комбинацию. Тут же мелькает мысль, а не выдал ли он себя мимолётной эмоцией. Но, кажется, нет. Партнёры смотрели в свои карты всё с той же унылой задумчивостью.

Сергей Петрович осторожно перевёл дух и ещё раз окинул взглядом поскучневшую компанию. Ну, что ж, сейчас главное поднять банк и не спугнуть партнёров. Но как он не осторожничал, все по очереди скидывали карты. В конце концов, против него остался лишь Алексей Иванович.

«Прекрасно, - подумал Сергей Петрович с мрачным удовлетворением – тут уже дело не в выигрыше, а в принципе». А в своём выигрыше он почти не сомневался, слишком скучны и осторожны до этого были действия Алексея Ивановича. Ну не может же он вести такую тонкую игру.

Сергей Петрович подтвердил ставку, осторожно изобразил скрытые сомнения и добавил сверху ещё тысячу. Он ещё раз развернул карту и постарался посмотреть на неё отстранённо. Всё верно, вряд ли у Алексея Ивановича на руках уникальная комбинация, судя по его сдержанной игре, это маловероятно. Нет, Алексей Иванович должен пасовать, а если подтвердит ставку, то это будет стопроцентный блеф.
Сергей Петрович пристально смотрел на Алексея Ивановича, не скрывая особо своих чувств. Тот, казалось, стоял перед сложным выбором, весь погрузившись в размышления. Наконец он откашлялся и проговорил:
- Подтверждаю, и пятьдесят сверху.
От неожиданности Сергей Петрович непроизвольно откинулся на спинку стула, изумлённо глядя на соперника. Что это значит? Наглеет, берёт на испуг? Пора проучить этого зарвавшегося типа, решил он, и если прежде ему достаточно было морального удовлетворения, но теперь он жаждал раскрутить его на приличную сумму.

- Поддерживаю и двадцать сверху. – С ледяным спокойствием произнёс Сергей Иванович, и двинул на середину стола всю свою оставшуюся наличность. В банке уже была критическая сумма. Сто двадцать тысяч. Теперь ход за Алексеем Ивановичем. У того было два варианта – подтвердить ставку или сбросить карты. Но тот выбирает третий, чем застаёт Бородина врасплох.
- Поддерживаю и двести сверху, – бесцветным голосом говорит Алексей Иванович и вываливает на стол денежные пачки.  Все остолбенели. В банке триста двадцать тысяч! Первым опомнился Банкир.
- Товарищи, - торжественно провозгласил он – вынужден напомнить вам об основном положении нашего клуба – вы имеете право превысить предельную ставку лишь единожды, и с этого момента вы лишаетесь этого права. Соперники ничего не ответили на это и не сводили друг с друга горящих глаз. Первая мысль Сергея Петровича, мелькнувшая как искра – сбросить карты. «Ну-у не-ет, блефует наглый ублюдок! Это вполне в его духе, разумеется, карта его сильна, но я не выдал себя ничем, и он даже не подозревает, ЧТО на руках у меня». Такие мысли сверкали в его голове, а вслух он произнёс:
- Я подтверждаю ставку и прошу у клуба отложенный платёж, на трёхдневный срок, в случае проигрыша.
- Принято, - Банкир величаво наклоняет голову и добавляет дежурным тоном  – это разрешено  правилом клуба. Вся сцена выглядит как-то ужасно театрально. Но никто не обращает на это внимания - все без остатка захвачены игрой.
- Вскрывайтесь! – Торжественно провозгласил Банкир. Сергей Петрович, слегка побледнев, первым перевернул карты. Раздались сдержанные и восхищённые междометия, а потом все уставились на Алексея Ивановича. Тот был подозрительно спокоен и невозмутим, его взгляд холоден и безразличен. «Прямо-таки ковбой из Голливуда!» с какой-то истеричной запальчивостью подумал Сергей Петрович, сверля Алексея Ивановича яростным взглядом, и чувствовал, холодея, что момент истины вот он - сейчас противник перевернёт карты и…
- Ваша дама убита! – бесцветным голосом произносит Алексей Иванович, взгляд его становится ироничным и даже чуть сочувственным. «Где-то я уже слышал подобное или прочёл в прошлом» - бьётся в мозгу у Сергея Петровича, а его сознание никак не может прорваться сквозь пелену странного оцепенения. «Какая, к чёрту, дама, - думает он в раздражении, и тут до него доходит эта аналогия – Пиковая Дама!». Он смотрит на карты соперника, флеш-рояль, и его лицо с вытаращенными глазами, на миг становиться маской Германа.
Но в тот злосчастный вечер Сергей Петрович был далёк от каких-либо аллегорий.  В голове звенящая пустота, остекленевший взгляд, застывшее лицо. Сколько это длилось? Мгновенье, вечность? 
Спустя годы всё уже казалось ужасным сном, и этот банальный образ устраивал его полностью. Собственно, сам ужас был спрессован в секунды, даже – мгновенья. Воистину – удар судьбы, а все последующие воспоминания, лишь эхо от него. Так что первые минуты после катастрофы прошли, как в тумане, на автомате. 
Его коллеги по клубу как-то стыдливо и скомкано прощались, и отходили по одному.  «Как с покойником» - именно такая мысль возникла у него тогда. Последним подошёл Банкир.
- Сергей Петрович, голубчик, - проговорил с озабоченным видом. – Я, конечно, понимаю вашё состояние, но, тем не менее, вынужден напомнить -  три дня крайний срок. 
Бородин нашёл в себе силы ответить сдержанным кивком. С каменным лицом он со всеми раскланялся, и с каменным сердцем вернулся домой. Он хотел остаться один и не видеть эти сытые рожи, не слышать лживые слова поддержки и сожаления.   
Надо признаться, Алексей Иванович, в самый драматичный момент, проявил себя достойно. Он спокойно собрал со стола свой выигрыш, также неторопливо упаковал его в портфель, попрощался учтиво с членами клуба и вытянувшись по-военному, слегка картинно кивнул Бородину, не проронив ни слова.
Сергей Петрович достойно принял удар судьбы. Он нашёл в себе силы любезно попрощаться со всеми, отклонив предложение Банкира подвезти его. Ему, вдруг, стало невыносимо горько. «Эти самодовольные ублюдки даже не представляют всего масштаба катастрофы для меня». Для них, баловней судьбы, триста тысяч, конечно, ощутимая потеря. Все присутствующие имели склонность к риску. И выразить её они могли только здесь, в кругу членов их   неофициального клуба. Все они были, безусловно, состоятельными людьми. И Алексей Иванович – сынок высокопоставленных родителей, и другие участники, имели постоянный, очень приличный доход. Что тут говорить о Банкире. Был среди них и значительного масштаба торговый представитель. Был даже дантист, представьте себе, милый еврей, который, по слухам, по богаче многих будет. Словом, для любого из них, такая сумма была бы конечно серьёзным ударом, но не фатальным.  Сергей Петрович в их клубе, представлял исключение. Для него такой проигрыш был именно фатальным. На самом деле, Сергей Петрович в этой солидной компании был по существу белой вороной. Не по воспитанию, образованию и положению, а исключительно в плане материальной обеспеченности. Он умело скрывал свои скромные финансовые возможности, создавая образ вполне богатого человека.
Вот и Генерал, имевший по определению, как человек венный, склонность к риску и даже обязанный рисковать, тоже имел, неплохой официальный доход. А по слухам, его неофициальный доход был выше в несколько раз. Никто из них не подозревал, что Сергей Петрович проигрался в прах. До этого случая он старался даже не думать никогда о возможности столь крупного проигрыша. Он был убеждён, что всегда может остаться в разумных пределах. Риск в разумных пределах! Звучит достаточно нелепо и даже абсурдно. Но только сейчас он заметил это трусливое противоречие. А тогда, Сергей Петрович считал, что рискует, конечно, но всегда может остановиться. Ему казалось, имея на руках определённую сумму, которую он мог позволить себе проиграть, он имеет право предаться контролируемому риску. Как глупо и самонадеянно! Риск, по определению категория трудно контролируемая, а случается и вовсе может выйти из-под контроля. 
На самом деле личный ресурс Сергея Петровича был невелик. Вся его внешняя финансовая состоятельность была лишь видимостью и зависела почти целиком от супруги. Конечно, она не снабжала его наличностью для картёжных забав, но большинство счетов по хозяйству оплачивала именно она, и к её чести никогда не опускалась до упрёков по этому поводу. Да, несравненная Анна Семёновна имела в их семье, так сказать, контрольный пакет. 
Они были очень разными людьми: и по происхождению, и по образованию, и по воспитанию. По сути, их брак был классическим мезальянсом, и личная жизнь каждого давно существовала параллельно. Это их обоих устраивало – Анна Семёновна вполне была удовлетворена статусом профессорши, Сергей Петрович – тем, что великое бремя семейного бюджета его не касается, что позволяет ему жить свободно и творчески. 

Кроме того, Анна Семёновна, была женщиной властной и высокомерной. Поэтому Сергей Петрович, старался не выходить за рамки приличия. Так что внешне их брак выглядел степенным и прочным союзом.
На данный момент высокочтимая супруга пребывала в отъезде.  Могущественный папа устроил ей заграничный тур, недельки на три, хоть тут ему повезло. Хотя в чём тут везение? В её отсутствии или в её бриллиантах?  А ведь как всё совпало! Может это знак? Да, но что это ему даст? По крайней мере, спасёт честь, пусть частично, но что будет потом? Жена, безусловно, воспримет всё произошедшее, крайне, однозначно, вне всяких сомнений. Разумеется, всё тут же станет известно всемогущему папе, а на что способен этот самодур в гневе, страшно представить. Так что шаг в бездну, по сути, единственный выход. Нет, можно, конечно, попробовать у кого-нибудь занять, с честнейшими заверениями вернуть всё до копейки, лет, этак, через двадцать. Так что выхода действительно нет. И это предельно серьёзно. А ведь вчера ещё ничего не предвещало грозы. Ни тени, ни облачка на чистом горизонте его будущего. И тут всё летит к чертям. Где он оступился, где совершил ошибку, теперь какая разница. Надо решать всё сейчас, и решать срочно.
Хотя есть один выход, но опять же, выход в один конец. Бриллианты жены. Это единственная возможность решить проблему в тот короткий срок, что отпущен ему регламентом клуба. «Что ж, - мрачно и возвышенно рассуждал Сергей Петрович – это единственный шанс сохранить честь, пусть и ценою жизни».
Надо сказать, что на момент этих рассуждений он уже изрядно нагрузился виски, а алкоголь придаёт подобным размышлениям изрядную долю драматизма. «В сущности, я могу решить проблему просто – прострелив себе голову. Правда это не избавит его от позора перед клубом. Перед теми людьми, которых он, если и презирал в силу своего культурного превосходства, но и искренне уважал и почитал, как бесспорных лидеров своего направления, как просто состоятельных людей, наконец. Жена всё равно не поймёт и не оценит его поступка. Нет уж. Какого чёрта я должен перед ней, перед этим самодовольным болваном тестем, ещё и оправдываться да каяться. Если уходить, то уходить красиво и пусть, потом эти люди тебя проклянут, мне плевать! Так было при жизни и так останется после. Важно то, что другие люди, более значимые, если помянут его, то с достоинством и уважением. Так что решено!» - накручивал он себя, и наливал виски.   
(продолжение следует)