Манифестация

Не перестаю удивляться креативности своей внучки.

Практически на всё у неё есть своё мнение, и она с удовольствием делится им со всем миром.

Громко.

Очень громко.

На пограничной, для человеческого слуха, шкале децибел.

Вот и накануне.
Мы собрались у старшей дочки на субботнюю трапезу.

Из всей мишпухи -  я у внучки бесспорный фаворит.
 
От меня она не отходит ни на шаг, и все время развлекает меня беседой.
До степени заложенности в ушах, легкого звона в голове и начальной симптоматики отека мозга.

Часто я не выдерживаю и протестую.
Порой – робко.
Иногда – экспрессивно, мягко говоря.
 
Иначе до нее не доходит.

Внучка в ответ надувается, словно крошечный шар гнева и презрения, испепеляет меня взглядом (а это у неё получается лучше всего — я реально ощущаю, как температура тела подскакивает), и гордо виляя задом, удаляется прочь.

Но вчера она решила поднять ставки… и наказать меня… манифестацией.

Вооружившись листом бумаги и тушью, внучка подошла к маме и громким шепотом потребовала:
— Напиши тут: «Мы не любим дедушку!»

Самое забавное — по-русски она знает всего несколько слов (к моему вящему недовольству), и одно из них — «дедушка».

Когда она была младше, по какой-то непостижимой причине она произносила это слово во множественном числе:
— Дедушки!

Меня это страшно умиляло, уж очень прикольно это звучало…

Но сейчас, когда мама игнорировала её, занятая перепиской в телефоне, внучка начала обходить бабушку, потом прабабушку…

Все были слишком заняты, поэтому я предложил:
— Давай я напишу!

В её глазах загорелся лукавый огонёк:
— Только если это будет считаться, что написал не ты!

Я кивнул в знак согласия.

И вот я старательно вывожу на листе ватмана ивритские буквы:
«Анахну ло оавим эт Дедушка!!!»

В конце, для большей наглядности, я ставлю три жирных восклицательных знака.

Внучка довольна и благодарно смотрит на меня.

Дальнейшее оформление она берет на себя – рисует решетки (намек, куда стоит отправить ренегата), и что-то похожее на серп и молот.

Затем, вооружившись игрушечным пластмассовым мегафоном, и размахивая своим транспарантом, внучка начинает демонстрацию:
— Дамы и господа! Попрошу внимания!
Вот сидит перед вами, сытый и довольный, предатель… Дедушка!

— Этот человек не уделяет внимания своей внучке! Совсем! — кричит она. — Он просто ест, пьёт вино и ещё смеётся — плохой! И мы все должны сказать ему: МЫ НЕ ЛЮБИМ ДЕДУШКУ! МЫ НЕ ЛЮБИМ ДЕДУШКУ!

Я начинаю ржать.

Все ее действо так похоже на то, что происходит в нашей стране в последнее время, но только в мини-версии нашей мишпухи.

Внучка воодушевленно продолжает:
— А теперь голосуем! Кто за — поднимите руку!

Я поднимаю руку в одиночестве.

Она удовлетворённо кивает — негодяй точно осознал свою вину…

— Кто против — поднимите руку!

Мой внук, погружённый в десерт, поднимает руку, не отрывая головы от тарелки.
 
Остальные не голосуют — слишком заняты светской беседой.

Внучка разочарованно опускает мегафон.
Акция сорвана…

— Иди сюда, — говорю я, — я просто обязан тебя поцеловать!

Она сокрушённо подходит, и я звонко чмокаю её в щечку.

Потом она удаляется в свою комнату, но через несколько минут возвращается с тем же транспарантом. На нём приставка «не» зачёркнута красным фломастером крест-накрест.

Она прижимается ко мне и шепчет:
— Мы любим Дедушку!

Внук за столом согласно кивает, как будто только что подписал мирный договор.

Инцидент исчерпан, любовь возвращена в семью… ровно на пять минут.

 Потом дедушка снова провинился.

Ох уж этот дед!

Vadim Kapelyan, 2025