Тайны щучьего зуба Гл 18. Чача

Глава 18. Чача

Олешка – жеребец. Даже не думал, что этот малыш может сослужить услугу, как конь. Несет меня с небольшой поклажей с легкостью, седло из лосиного желудка, «надутое» набитым ягелем, удобное. «Вожжи» – оленья холка, подпоясанная ремешком, дает больше возможностей удержаться на крупу своем, чем управлять его ходом. Но, все-таки, больше упираюсь на его ключицы, которые двигаются, как жернова. Сначала пытался в его шею прижаться, не признает, крутит головой с рогами – это опасно, можно свою скрутить.

Наконец-то пообвыкся я, спасибо Столету, ход сбавил. Витька едет за мной.
Стадо оленей Столета большое, около ста голов. Оно не отстает от нас, или мы от него. Перешли несколько ручьев, окраину большого болота, неплотный, к счастью, еловник, которому на глаз, лет сто.

Спустились в овраг, стадо за нами не пошло, осталось на ветряном «вырубе», плотно заросшем овсяницей, тимофеевкой да чертополохом, с порослями березки и ольхи, кажется. В некоторых его местах хорошо видны торчащие корневища заваленных сосен. Ими же перекрыт сверху и овраг, в роли его крыши.

Он не широкий, шагов двадцать – двадцать пять, а в длину около ста метров. За ним широкая низина с болотом, заросшим травою и мелкими порослями сосны, ломаного березняка.

Живущий в нем родник имеет несколько отдельных истоков. Вода накапливается в каменистых чашах, чистая как слеза, холодная – зубы ломит. 

Столет, склонившись над одной из них, пьет воду, черпая ее ладонью. У второй склонился я, опустив в нее флягу, поданную мне Виктором. Вода холодная, быстро остудила теплую посудину, покрывшуюся росой.

Петрович сделал несколько глотков воды, хвалит ее.

Смотрю на трещинку в камне, по стенкам которого тоже скатываются слезинки, дотронулся до них и руку отдернул – корка не просто ледяная, а и жалится – «приклеивая» кожу руки к себе. Смотрю на кожу своих пальцев, в некоторых местах она будто сорвана. Неужели это не камень, а железо? А на привкус какая вода? Хотел зачерпнуть ее в ладонь, чтобы попробовать на вкус, но неожиданно появившаяся рядом оленья морда, подтолкнула мой локоть и, потеряв равновесия, чуть не упал я в родниковую чашу. Но, спасли рога того же любопытного олешки.

Мотнув ими, он, став на колени, опустив губы в воду, всасывает ее в себя. Удивился, думал, он ее лакать будет, ан нет.

– Мы останемся здесь, – говорит Петрович.

Сняв свою поклажу с оленей, отпустили их к стаду, которое пасется рядом. Столет разложил на траве сушеное мясо, я – свой двухлитровый синий термос с чаем.
Заметил, что Столет с Петровичем все время прислушиваются к звукам, окружающим нас. Легкий ветерок идет с поля в сторону болота. Но, несмотря на его присутствие, стоявший туман посередине болота, не развеивался. Витька сказал, что здесь живет туча.

Опять сказка, – вздохнул я. Там был вчера Чохрынь-ойка, что-то, или правильнее сказать кто-то в виде живого непонятного существа, из коры древесной. Столет так и не сказал, почему его манси и ханты называют одновременно как стариком-ножом, так и стариком-стрекозой? Да и был ли он, тот мифический истукан, передо мною, вот в чем вопрос.

Видно что-то типа наркотика местного подмешали мне в чай, или подсыпали в мясо, чтобы крыша у меня поехала: видел их духов. Вот и здесь-то же самое продолжается, Столет говорит, что эта туча, которая над болотом стоит, живая. Так все тучи по-своему кажутся живыми, сформированы то из пара – клубятся, движутся ветром.

Солнце в зените, греет, никуда не хочется двигаться, а лечь на траву, не скидывая с себя верхней одежды, и томиться в тепле. А можно и скинуть ее с себя, закисла сильно от пота, в нос давит.

«А как от этого запаха можно избавиться, не снимая одежды? А очень просто, лечь так, чтобы ветер запахи от тебя гнал в сторону, а не к носу. Точно! Но, так не хочется раздеваться, лень, великая сила, как и эта туча, стоящая над болотом, – смеюсь про себя этим мыслям. – Хорошо, что мой мозг, это единственное, что сопротивляется лени…»

– Здесь он? – Громко сказал Петрович, прикрыв ладонью глаза от солнечных лучей, внимательно смотрит в сторону болота.

– Она здеся всегда, да Петярыч-то? Вона, смотри, – Столет показывает рукой в правую часть болота, просторы которого уходят в горизонт, – там-с дыма идет-с. И Чача тама, он туча любит.

– Фу, да правду говоришь, Столет, как пить дать, Чача там! – Восклицает Петрович.

– Я ж говорю, это Чача.

– Сколько лет он здесь-то?

– У Ваньки спроси?

Услышав эти слова, я невольно вздрогнул:

– А я-то здесь причем?

– Ваня, – смотрит на меня Петрович, – помнишь Чачу?

– Гаишника, Чамакина Илью, что ли?

– Того самого, как пить дать.

– Хм, – я разволновался. – Это тот, которого бандиты убили? Ну, так, вроде говорили. Неужели жив он?

– Ну, как пить дать, – улыбается Петрович.

«Хм, – встряхнув головой, не веря своим ушам, начинаю «ломать» голову: когда же он пропал-то. Сколько времени прошло после этих слухов-то? Вроде в начале нулевых годов это было, где-то в две тысячи первом или в две тысячи втором годах, когда он взял за заднее место крупного чиновника нашего города, торговавшего лесными угодьями. Точно-точно, кроме работы он еще был и коммерсантом, держал парк лесовозов, техосмотр их не проводил, вот и началась у них из-за этого разборка.

А обнаруженная «маленькая» проблема выявила и множество других. Не все водители имели права с категориями «D» и «Е». Раз. Вся имеющаяся спецтехника для валки леса – трелевочные тракторы, экскаваторы, бульдозеры не прошли техосмотр. Это два. Лес перевозился через улицы города и поселков без специальных разрешений. Это три. И так далее, и так далее.

Но вступился за того чиновника природоохранный прокурор Гурич или Гуричен Сергей. А, точно-точно, Сергей Алексеевич Гуричен, у которого была кличка, кажется, Ченч.

Но, несмотря на то, что они вроде бы и из близких ведомств, но что-то не поделили между собою. Ох, каких только сплетен по этому поводу тогда не наслушался я. То, шел разговор, что Ченч коррумпированный человек, находится под крылом бандитов. То, что он взяточник. То, что он все «жирные» участки с лесом, нефтью, глиной, песком, – скупил их, и занялся добычей и торговлей этих ископаемых. Что только не говорили. 

Короче, нашла коса на камень, в итоге Чача-гаишник пропал. А Ченч, якобы виновником стал его пропажи. Долго об этом сплетни разные шли, и только».

– Петрович, – посмотрел я на Груздева, – приблизительно двадцать пять лет прошло с тех пор, как Чача пропал. И что, получается, это не так. Чача жив?

– Столет спас его из-под мишки, – прошептал Груздев.

– Какого мишки, Петрович? – Не понял я. – Имеешь ввиду какого-то бандита или зверя?

– А-а, оно одно и тоже, как пить дать.

Я поднялся и смотрю в ту же сторону, куда глядят Петрович со Столетом. Наверное, на темно-серое пятнышко. Глаз от этого предмета не отвожу. И не ошибся. Он движется. Это человек идет, опираясь на палку. Вышел он из рядка маленьких сосенок. Одежда на нем из оленьей шкуры. Бородатый, весь седой. На голове шапка трепанная-перетрепанная. Скорее всего она сделана из шкуры зайца, или соболя, да не в этом дело…

Поднимается он к нам на бугор: худючий и рослый, широкоплечий, одежда на нем сидит, как на вешалке, мешковатая. Нет, это не Чача. Чача был толстый барин, на нем ни форма милицейская, ни шинель не застегивались, такой обширности был человек. А Чачей его прозвали потому, что он с Кавказа, выпить любил, на столе у него всегда была чача.

– Хя, я-я-я, Вятюшка Пятрович пришел к нам, хя-хя. Это на лад! – Расставив руки в ширину, пошел он к Груздеву обниматься.

А я, услышав в его обращение к Витьке с «хя-хя, это на лад», невольно икнул от удивления, поняв, что это на самом деле тот самый гаишник Чача, страшило и дружбан всех наших водителей городских. Кого-то, если поймает навеселе, «к ногтю прижмет», да так хорошо, что не каждый после выплаты «должка», чтобы прав не потерять, повторно пьяным за руль, не сядет. А тем из них, которые попадались под хорошее настроение Чачи, только подзатыльником отделывались. А «подзатыльник» имел свое отдельное понятие: в виде нужного Чаче делового человека: строителя, врача, коммерсанта... Скажет, помоги, и все знали, что отказы им не принимаются.

Я, к счастью, тоже входил в эту касту, благодаря тому, что наши сыновья с Ильей в одном классе учились. Оба разбойника, но, к счастью, в меру ученического возраста.

– А, хя-хя, здесь и Ваньтёшка прябыл, вот кого мильен лет не видывал. Это на лад!

Обнялись, аж кости мои затрещали в его объятиях. Вот так встреча.

И тут же вспомнилось сразу многое. Побежали в памяти короткими кадрами: родительские собрания, синяки у сыновей, помощь его, когда мелкая «шестерка» из бандитских за свою разбитую машину пыталась с меня – пешехода, деньги сорвать. Чача его тогда красиво опустил, что говорить, он был у всех в авторитете.

– Ну как ты, Ваньтешка? – Человек, силы неимоверной, от очередного жаркого его объятия, одышка взяла….

– Чухха, чуха, чуха! – По-совиному или по-филиньи, через сложенные рупором-замком ладони, стал Столет издавать звуки.

Отвлек он Чачу. Смотрю туда, куда и он, на облако, лежащее на болоте. Его масса в этот момент стала темнеть и закипать. Молния внутри его сверкнула, дальний гром раздался, волна которого через нас прошла, да так, что уши у меня заложила.

– Чухха, чуха, чуха!

И снова внутри облака искорка прошла, оно еще ниже осело, а его края вверх приподнялись.

– Скоро, скоро, – сказал Столет.

– А что скоро? – Спросил я у него.

– Ванятка, не боись, – похлопал меня по груди Чача, – если что, я как всегда рядом. Это на лад!

– Спасибо тебе, Илья, – говорю ему. – А что с облаком-то? Оно опасно для нас?
Чача с удивлением на меня посмотрел, потом на Петровича со Столетом. И как бы о чем-то догадавшись, сделал полшага ко мне и на ушко:

– О, Ванятко-то, какая красота, смотри, смотри и наслаждайся.

Я, поморщившись, немножко в сторону отворачиваю свою лицо. Изо рта Чачи идет неприятный запах, скорее всего или из-за гниющих зубов, либо из-за того, что давно их не чистил. Что поделаешь, нужно привыкать к этому, может и из моего рта идут запахи не лучше его.

– Ваня, – отвел меня в сторонку Петрович, – наломай толстых веток для костра, и вон туда их сложи.

Смотрю в то место, куда он рукой показывает, там, черная поляна от кострища, с широкими чурбанами-скамьями вокруг него.

– Давай, давай, поторопись, вечереет. Поужинать нужно, согреться. Тебе помочь?

– Все, все сам сделаю. Работы-то, всего на пять минут, – отнекиваюсь.

– 2 –

Потемнело быстро, на глазах, в течение получаса. А до этого, собирая ветки, слушал песню, рябчихи: тююю-ииии-ююю. Она успокаивала и радовала: тююю-ииии-ююю, – своим покоем. Ее позаимствовал филин, сидевший где-то рядом: ухть-у-у-ухть, у-у-у-ухть. И не только он, а и ворона: кьётьк, кьётьк. И в мысли мои пришло упокоение, никуда не хочется бежать, второпях чем-то заниматься.

Сложив ветки, пошел к ручью умыться. Сел у него, отдыхаю, смотрю на воду, она темная, звезды отражаются в ней. Поднял глаза вверх, а их там нет. Удивился, в воде их вижу, а в небе нет. Бывает же такое.

И вдруг вода светлеет, в ней мое отражение появилось, смотрю на себя, оно – на меня, улыбается. Я ему в ответ гримасу строю, мол, давно себя не видел в отражении. Он, кивком головы, соглашается.

Как живешь? Пожимает плечами. А ты? Так, как и ты! Хм.

«Чача, тогда пропал не просто так, – рассказывает мое отражение, – хотел взять участок на Верблюжке и продать его Пашке, помнишь босса в районе?»

Я киваю головой, как не помнить Пашку Метрофана. Был он сначала главным комсомольским лидером в нашем районе. Потом, когда у коммунистической партии забрали права единоправия в стране, ушел по блату начальником отдела в администрацию области. Потом, стал заместителем губернатора, занялся частной собственностью, взял несколько участков земли, поставил на них нефтяные скважины. Как на самом деле было, не знаю.

«Так и было, – говорит мне мое отражение. – Паша думал, что он король, если является заместителем губернатора, то ему вся местная рать подвластна. Ошибался. Здешняя нефтяная мафия, не принимала конкурентов, как и не поклонялось перед ни местным руководством, так и московским. Ченч, став его «братком», не вовремя это понял».

Теперь на меня из лужи смотрит Чача.

«А причем здесь Ченч?» – спрашиваю у него.

«Догадливый, ты, – смеется. – Сдуру, я за чачей проболтался ему, зачем мне урочище это нужно. Вот и смекнул он, что поторопился мне его отдать за бесценок. А как приехали к нам братки, предложили Ченчу «шестеркой» смотрящего стать, если он им земли с лесом и нефтью им отдаст.

А я-то, все думал, что, уйду на пенсию крутым человеком стану, нефтью буду торговать. Ну и, дурак. Пришел в себя, моя машина в реке лежит. Я на берегу, голова в крови, ноги переломаны, с ребрами, дышать не могу. Еще помню медвежью голову, нюхала меня. Потом помню тряску, боль такая, что выть хотелось от боли, и вздохнуть полной грудью не могу. Помню лицо Столета, дал мне трубку курнуть, курнул и лечу я в небе.

Потом костер помню, шамана помню. Бьет меня палкой, а мне хорошо. Огонь меня жжет, а мне приятно…»

«Э-э, Илья, где ты?» – Ищу в воде пропавшее лицо Чачи, а вместо него, и не с лужи, а сзади, стоит и смотрит на меня Груздев:

– Как пить дать, ищу тебя. Пошли, Ваня, пора ужинать…