Безграничная женственность

 Образ женщины в человеческой парадигме являет перед собой сакральный смысл, становясь символом высшего начала, соединяющего материальный и духовный миры в едином образе. Подобно тому, как в древних мистериях женское начало почиталось как источник жизни и мудрости, так и в современном философском осмыслении оно предстаёт как фундаментальная основа бытия. В теософическом логосе женственность раскрывается как безграничная сила, способная к бесконечному творчеству и преображению. Она не ограничивается лишь биологическим аспектом, но выходит за пределы телесного, становясь выражением божественной сущности в её наиболее чистом и возвышенном проявлении.

 Женственность в едином идеализированном образе, не просто в обыденном представлении, а как неоспоримый эфемерный идеал, который существует в искусно-культурном коде человечества – есть образ Богоподобности, как в Софии, предложенной Соловьевым, Владимир Соловьёв верно интуировал в Софии "Вечную Женственность", однако он всё же оставался в плену дуалистической схемы, где София выступает как объект любви Бога-Логоса, как "Душа Мира", стремящаяся к воссоединению с мужским началом. В этой схеме женственное начало вторично, оно «другой» по отношению к Абсолюту. Я же предлагаю радикальный сдвиг: София – это не «жена» Логоса и не его отражение, а сам способ бытия Бога. Бог не имеет женственную мудрость, Бог есть эта мудрость в акте самооткровения. Так как сама сущность Бога имеет женские начала, это проявляется в феномене мудрости формы, а именно конституции образа женскости – её женственность. Женская конституция будто гласит нам о самом воплощении искусства, всех тех начал, которые присутствуют в различных учениях, созданных людьми: Точность математических наук, идеальность пропорций и форм из художественных учений, философская тонкость и стремление противоположностей к её форме, которое воплощается, в сущности женственности.

 В целом, то, что является теософическим логосом, т. е. Богомудростью – имеет женское начало, все по факту своего рождения, в человеческой парадигме стремятся к безграничной женственности заключенной в этом идеале женскости (разнообразия форм идеала) и женственности(идеал). Такими примерами может послужить вся культура человечества: от доисторической Венеры и до Венеры Милосской, до традиционных сумок-билум, напоминающим утробу, отсылая к началу жизни. Даже в «Давиде» у Микеланджело есть суть женственности – отсутствие агрессии в позе, универсальность красоты образа, его психологизм в лице. К противоположным сущностям можно отнести лишь фаллические символы, но их неообраз смысла говорит о разрушительной сущности военного трансцендентального ужаса, которое идет исконь веков существования человечества. Фаллические символы, в целом, несут в себе двойственность: созидательную (плодородие, жизнь) и разрушительную (агрессия, доминирование). В моём тексте я акцентирую внимание на втором аспекте, который проявляется в милитаризованной культуре.

 Возникает закономерный вопрос: существует ли извечная борьба женственности и мужественности как архетипическое противостояние двух начал, и можно ли проецировать на него бинарную оппозицию добра и зла? В свете изложенного ответ спорен: подлинная женственность не ведёт войны, ибо она по своей природе не дуалистична, а интегративна. То, что культурная память фиксирует как «конфликт начал», есть не онтологический закон, а симптом духовного расщепления следствие утраты сакрального центра, при котором полярности начинают воспринимать друг друга как угрозу, а не как условие полноты. Проецировать на эту динамику моральную оппозицию добра и зла значит подменять метафизическую симметрию исторической травмой: добро и зло суть категории рассудка, стремящегося к однозначным судам, тогда как женское начало пребывает в пространстве транс-этического принятия, где тьма не отвергается, но вмещается и трансмутируется в почву для нового света. Следовательно, архетипической борьбы не существует есть лишь забытый ритм единства. Истинный путь лежит не в победе одного начала над другим, а в возвращении к изначальной взаимодополняемости, где мужское и женское перестают быть противоборствующими силами и становятся со-творящими модусами единого Логоса. В этом примирении и разрешается вопрос: не выбор стороны, а взаимное узнавание себя в другом есть подлинный теософский идеал – безграничная женственность, которая не подчиняет, а одухотворяет, не делит, а соединяет, являя собой живую память о той целостности, из которой рождается и в которой сохраняется мир.