В поисках дерева часть I

В ПОИСКАХ ДЕРЕВА

«Не исчислить всех ныне живущих и предков не перечесть,
 только кто из потомков помянет их добрым словом?»
Книга Екклесиаста, глава 4

«Блажен человек, который снискал мудрость…
Она — древо жизни..."
Книга притчей Соломоновых

«…вы, если я не ошибаюсь, кто?»
Из разговора на улице

Часть первая.

Наследование – занятие непростое и крайне путанное. Настолько непростое, что всем известные английские детективы, чтобы как раз запутать, регулярно подсовывают доверчивому читателю тему наследования. Потому как у них в родословной всё переплетено, как арабское макраме. Типа, убийца сэра Генри вовсе не тот, который лорд, а совсем другой. Например, дворецкий, потому как он латентный баронет и по каким-то там английским правилам наследует вожделенную вересковую пустошь первым, хоть в очереди он и восьмой.

Слава Богу, мы не Англия, но, честно говоря, и у нас с наследованием всё непросто. Особенно, если в таком тонком деле приходиться рассчитывать на патологически инфантильного племянника - балбеса и лентяя по факту рождения.   
Так размышляла Наталья Павловна, стоя в дверях комнаты и глядя на непутёвого сына своей сестры Лизы. Зная характер Натальи Павловны, а была она женщиной решительной и жёсткой, рискну допустить, что думала она в выражениях энергичных и, чего скрывать, нередко в ненормативной лексике.

-Александр! – гаркнула тётка. Мощь её оглушительного рыка можно было бы сравнить с залпом орудий главного калибра крейсера «Новороссийск», на котором служил её отец. Человек, привычный к её голосу, просто насторожился бы, но юноша, резавшийся в этот момент в «танчики» и не имевший представления о тяжёлом авианесущем крейсере, струхнул не на шутку и от испуга вжался в угол дивана.

Антропометрические данные племянника – рост сто девяносто, вес восемьдесят – теоретически не позволяли ему сократиться до размеров маленького уголка очень маленького дивана, но племянник с этим справился. Неопытный наблюдатель, взгляни он невзначай на картину разворачивающейся семейной драмы, мог бы даже удивиться мгновенной метаморфозе от видимого к невидимому, но Наталья Павловна обладала отличным зрением, и её взгляд со скоростью в 10 Махов пригвоздил к мягкой обивке дивана то, что ещё минуту назад мнило себя homo sapiens. 

Массированный удар по племяннику отчасти объяснялся её устоявшимся отношением к нему, и отчасти тем, что она страдала. Страдала от того, что единственный находившийся под рукой исполнитель её замыслов, которому волей-неволей придётся поручать дело о наследовании, был Александр. Неуспех замысла грозил нарушить всеобщую мировую гармонию, главным принципом которой в представлении тётки являлось незыблемость права наследования. Другими словами, никакое движимое и недвижимое имущество семьи не должно покидать пределов семьи. Имущества в различных его видах было много. То, что потеря недвижимости может произойти, она убедилась буквально вчера. 

Тётка только что вернулась из города на Неве, где навещала своего старенького и тяжело больного дядюшку – тому уже лет десять было за семьдесят, а проведенные годы в заполярье серьёзно пошатнули его здоровье буквально недавно. Как показалось с горьких глаз Натальи Павловны, родственник - сухонький сморщенный старикан, длинный как оглобля - сиротливо и одиноко лежал на смертном одре.

Кровать, которая выполняло функцию одра, стояла посереди просторной палаты с широкими окнами, какие бывают в анатомических театрах или в пентхаузах богатых петербуржцев. Одр был увешен обязательными скорбными атрибутами в виде множества капельниц, катетеров для физиологических отправлений и прочей атрибутикой, удручающей взгляд посетителя.  В дополнении к этому кровать окружал, словно хор из греческий трагедии, некий медперсонал, застывший в групповой пантомиме «скорбящие и утешающие».

С грустью и состраданием смотрела Наталья Павловна на бледное, изборожденное морщинами лицо дяди Саши. Тот лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. К пациенту были приставлены два врача, три медсестры, четыре санитарки, не считая регулярно заглядывающего в палату главного врача. Обилие персонала объяснялось в большей степени не столько состоянием больного, сколько его финансовой состоятельностью.

Потом, сидя в ординаторской, Наталья Павловна горестно и покорно слушала слова то ли приговора, то ли рекомендаций, которые с подобающей случаю деликатностью, лились из уст людей в белых одеждах.


-Ваш дядюшка, конечно, плох, - говорили они, - возраст, здоровье, надвигающийся Альцгеймер и всё такое, но при должном уходе, а главное при регулярных положительных эмоциях от общения, лучше с родственниками, он вполне себе ого-ого! Годик-другой в здравом уме и твёрдой памяти протянет.

Равнодушное северное солнце, ненароком заглянувшее в юдоль скорби, коротко вспыхнуло алмазным осколком в непрошенной слезе племянницы и тут же погасло. Последние слова про ум и твёрдость памяти резанули слух Наталье Павловне и разбудили присущие ей деловую хватку и ясность мысли.  До этого момента они были затуманены грустью и состраданием к угасающему дядюшке. Но теперь перед её мысленным взором предстал полный список всего, что поддавалось юридическому учёту о наследовании и что оставалось неучтённым, но тоже было предметом наследования.  Тут же в небесах она отчётливо увидела проплывающее золотистое облако с надписью на всех языках мира – «Других наследников нет! Но это неточно…».

Её дядя, Александр Витальевич всегда жил отшельником, как бы сказали в прежние времена, - анахоретом. Долгие годы работы на крайнем Севере лишь частично объясняли его достаток. Толстый пакет акций «Газпрома», «Росатома» и «Роснефти» составляли основу его праздного и обеспеченного существования в последние лет пятнадцать. Жил он безбедно, но одиноко в скромном одноэтажном особняке в центре Петербурга.

Многие, проходя мимо выкрашенного в желтый цвет дома обращали внимание на изящный декор над крыльцом, оставшийся с предреволюционных времён. Праздный пешеход счёл бы лепнину забавной, несведущий, но думающий турист посчитал это грозным приговором уходившей Империи, а пытливый краевед прочёл бы на фронтоне здания лишь фамилию последнего хозяина особняка - «Капец».

Бывало кто-нибудь из заезжих родственников, ёрничая, неосмотрительно пытался поддеть дядю Шуру топонимическим казусом, на что тот кротко отвечал, что это всё же лучше, чем «Кащенко». Тогда обманутый мягкостью интонации «племянничек» шёл дальше и в игривой манере замечал, мол, лучшего названия для холостяцкого жилья не найти. Тогда Александр Витальевич, по-прежнему мягко улыбаясь, отсылал шутника в определённую часть тела, о которой имеют представление все, независимо от знания или незнания анатомически окрашенных идиом, и выбрасывал чемодан незадачливого гостя на улицу.

Нужно сказать, что Александр Витальевич и в самом деле ни разу не был женат, и детей у него как будто бы не было и следовательно прямых наследников тоже. Однако, косвенных претендентов было предостаточно и очерёдность наследования была крайне запутанная.

«И вот теперь, - терзалась Наталья Павловна не скорбными, но достаточно горестными мыслями, - всё его состояние может зависнуть, можно сказать, повиснуть в воздухе, а через шесть месяцев нагрянут многочисленные родственники и устроят побоище. Долго, гадко и, возможно, с санитарными потерями.»
Её стремление оградить семью от грядущих дрязг и освободить неокрепшие умы молодых родственников от пустых мечтаний о лёгких деньгах заставили Наталью Павловну действовать проактивно.

«Несомненно, - выстраивался в её голове план военно-дипломатической кампании, -наследование должно случиться только по завещанию. Для этого нужен явный дядюшкин фаворит, которому дядя Шура заранее и с просветлённой радостью лицом отпишет наследство.»

Увы, такового на сегодняшний день не наблюдалось.
«Ну что же, - продолжала размышлять Наталья Павловна, - если его нет, то ничто не мешает его создать.»

К слову сказать, такой подход к формированию окружающего мира весьма распространен – если есть товар, но нет спроса, то спрос нужно создать. И наоборот!  Так, из ничего создаются «жизненно необходимые» предметы, без которых половина населения земли не мыслит своего существования. Пепси, например, - эта аптекарская микстура спустя век стала для миллиардов людей образом жизни. «Пепси - всё ради любви!». Или другой пример - Тик-Ток! Ну куда теперь без него?!
Вот так же из ниоткуда появится единственный и неповторимый, фантастически обаятельный и безоговорочный фаворит, он же любимчик, он же наследник, он же доверенное лицо Натальи Павловны!

У дряхлеющего дядюшки не должно возникнуть и тени сомнения, что вот теперь-то можно спокойно отойти в мир иной, потому как вот он – продолжатель и наследник!  «Гениально!» - скромно воскликнула она про себя.
Дело осталось за малым – найти такого любимчика.

Дядюшка был известен своим сволочным характером и едва терпел близкую родню. С меньшим раздражением он принимал у себя дальних, заезжающих к нему погостить на день-два, родственников, поскольку многих он видел впервые и, как правило, в последний раз. К тому же дядя Шура никогда не интересовался их местом в генеалогическом древе семьи.

И тут Наталья Павловна вспомнила, что много лет тому назад у Александра Витальевича гостила дальняя родственница из Мурома с ребёнком. Дядюшка был совершенно очарован белокурым смышлёным непоседой: возился с ним, потчевал мороженым пока мать – провинциальная актриса инженю - бегала по театрам в тщетных попытках устроится на работу.

Вскоре, гласила семейная легенда, а это событие было мифологизировано в виду необычной реакции дядюшки на малыша, они уехали к себе в Муром.
Наивный и беспорочный ребёнок, живописала легенда, как бы превратил Чудовище в сентиментального заколдованного престарелого Принца.

Принц - Чудовище на прощание подарил прелестному дитя какую-то безделушку. Акт дарения поверг в шок всех родственников, видевших в дядюшке больше Чудовище нежели Принца. По легенде волшебные оковы пали, правда, ненадолго, из-за того, что ребёнок из муромских лесов предсказал обрушение котировок на сырьевой биржи и оповестил о своем озарении престарелого родственника, чем спас состояние старика.

Тот хотел было отблагодарить вундеркинда, но бескорыстное дитя отвергло вознаграждение и, как гласит легенда, посоветовало богатею финансово поддержать прочих, незаслуженно забытых родственников. Старик был восхищён таким благородство и подарил малышу уменьшенную копию Петродворца (в разных версиях мифа присутствовали копии Петропавловского собора, крейсера «Авроры», Александрийского столпа, детский калейдоскоп и складной ножик). При расставании Александр Витальевич рыдал на перроне Московского вокзала, но денег прочим родственникам всё равно не дал. Малыш был тем огорчён и опечаленный вернулся в муромскую глухомань.

После этих событий Александр Витальевич укрепил свою репутацию неблагодарного скряги, а родственники в очередной раз ощутили себя гордыми, но всё равно бедными. Нам приятнее воспринимать всякую завиральную историю, вроде этой легенды, оправдывающую наше кислое положение кознями других, вместо того, чтобы оторвать свой зад и самим добиться успеха.

Наталья Павловна знала муромскую родню и тут же, сидя в больничном коридоре, навела справки о неудачливой актрисе-инженю и о её благородном ребёнке.  Мать-одиночку звали Вера, и она вместе с малышом уже семнадцать лет как уехала за Атлантику, в страну Оз, то есть в США. Малыша звали Саша. Невыясненным остался только один вопрос. Никто не мог вспомнить пол малыша.

Впрочем, подумала Наталья Павловна, это неважно: гендерная инклюзивность в далёкой Америке вообще могла превратить эмигранта в кого угодно. Да это и неважно! Важно то, что малыш не вернётся сюда. По свидетельству очевидцев тот ещё в младенчестве отличался редким благоразумием, а значит ему и в голову не придёт вернуться в родные пенаты. Значит, его место займёт надёжный человек, которому Наталья Павловна доверит миссию наследника.

В голове у неё наконец всё сложилось в красочно-праздничный пазл. Решено! План был гениален! (Простим ей восторженную самооценку – это всё же лучше, чем читатель будет мучаться и читать ь о самоуничижительных и депрессивных типах).
Перебрав в памяти возможных кандидатов, она с огорчением пришла к выводу, что Саша, - её племянник, – несмотря на все его недостатки, единственный, кому можно доверять и одновременно управлять. «Что ж, из всех зол, нужно выбирать известную!» - решилась Наталья Павловна.

Вот так ничего не подозревавшему Саше, резавшемуся в этот момент в квартире на Патриках в «танчики», была уготована судьба Лже-Дмитрия. Правда в несколько урезанном варианте: без Марии Мнишек и без обязательства идти походом на Кремль.
«Вжиться в образ неведомого ему родственника, - продолжала развивать свой план Наталья Павловна, сидя в несущемся по полям и лесам «Сапсане», - не составит большого труда: и тот, и другой Александры, приблизительно одного и того же возраста. Двадцать лет по нынешним временам – возраст инфантилов, то есть бесхитростных и доверчивых неумех.»

Лишь одно отличало племянника. В отличии от прототипа он никогда не блистал умом и не мог не то, что падение сырьевой биржи предсказать, но и внятно объяснить, зачем ему новый айфон. Отсутствие игры ума и осознанности в принятии решений порождали определённые риски, но Наталья Павловна видела в этом даже преимущество – грамотно составленная инструкция и неукоснительное следование плану исключали всякую неконтролируемую импровизацию и минимизировали любые риски.
 «Пацану уже лет двадцать-двадцать два, - вдохновенно размышляла она, - аккурат как Сашке - племяннику! Даже такого рудиментарного умишки хватит для разговора с человеком в коме. Главное приехать, мило улыбнуться и назваться прежним любимцем!»

Вернувшись в Москву и стоя на пороге комнаты, она при виде отпрыска сестрицы на какое-то мгновение засомневалась в успешности задуманного, но тут же отбросила сомнения. Вперёд и только вперёд!

«Ввязаться в драку, а там посмотрим!» - призвала она на помощь тень корсиканца.
Первая часть плана была такой. Явиться. Всколыхнуть в старике воспоминания – это первое. Второе -пробудить в родственнике прежние нежные чувства. Три: погнать волну сентиментальности навстречу Наталье Павловне. Антракт. Во второй части Наталья Павловна вся в белом, парящая на гребне всё той же волны памяти протягивает руки к старику, который со слезами умиления вручает ей нотариально заверенное завещание и умоляет её принять в управление всё свое имущество потому что она а) альтруист б) именно она воспитала белокурого сорванца – усладу его последних дней; с) финал и парад-алле. Зрители хлопают, хлопают…

-Шурик, - очнувшись от мечтаний, обратилась Наталья Павловна к Лже-Дмитрию, смягчив регистр голоса от громоподобного до низкого и бархатистого, - Шурик, главное не отходи от легенды. Ты тот самый белокурый, смышлёный непоседа, который спас его состояние во время падения биржи. Все эти годы ты живёшь у меня, потому что тебя бросила легкомысленная мать. Бросила ради капиталистической Америки и Голливуда. Запомнил? Это ведь несложно! Ты совсем не такой балбес, каким хочешь казаться! Соберись, Александр!

Шурик к середине её монолога робко вернулся к прежним своим размерам и теперь настороженно вслушивался в тёткино витийство.

-Тётя Наташа, я не подхожу! Никак! – до него наконец стал доходить замысел авантюры и он робко запротестовал, - во-первых, я шатен. Во-вторых, интроверт, в – третьих, я никогда не был в Америке.

-Покрасим! Интровертом ты стал после детской психологической травмы – тебя бросила мать. Америка тут вообще ни при чём – ты всё время жил со мной.
- Я никогда никого не обманывал!
- Пора, мой друг! В твои годы это уже недостаток!
- Но я твоего дядю даже не знаю! – в отчаянье завопил племянник
- Он тебя тоже!
- Тётя, вы делаете из меня преступника! – горестно прошептал мнимый белокурый Сашка.
- Ты делаешь это ради семьи! – отрезала тётка.

И еле заметные тени Марио Пьюзо рука об руку с Доном Корлеоне проплыли над их головами.

***

Спустя сутки Александр уже стоял перед старинным особняком на Петроградке. На плече у него висел тощенький рюкзак, в котором покоился планшет с загруженной игрой «Мир танков», пара чистого белья, зубная щётка и почему-то бутылка домашней хреновухи. Её всучила тётки, наставляя, что, мол, старик реагирует на хреновуху, как кот на валерьянку, и при удобном случае побалуй старика – типа, напоследок.

Ступив на первую мраморную ступеньку крыльца, начинающий авантюрист вновь погрузился в сомнения. Решительность, подстёгиваемая исключительно присутствием тётки, при приближении к театру боевых действий улетучилась. Им снова овладела тревожная чувствительность к деталям. Во-первых, старик в маразме. Это уже само по себе неприятно. Кроме того, его страшили чисто органолептические мучения: удушающий запах старости и тлена, вид физической немощи и невнятное бормотание. Конечно, есть сиделка и ему не придётся выносить судно с нечистотами, но проводить рядом со стариком дни и ночи?!  Собственно, этим можно было бы ограничиться, и не утруждать себя «во-вторых». Но во-вторых, всё же было! Ради чего?

Где-то внутри в потаённых уголках его существа подняла многочисленные головы и гадко подмигивая невидящими глазами зашептала с тёткиными интонациями тёмная гидра. Зашипела удушливо: «Завещ-щ-щ-а-а-а-ание…имущ-щ-щ-е-е-ество!»
Два движения неопытной детской души – жалось к старику и невинная тяга к наследству – удивительным образом дополняли друг друга и окончательно убедили его в правильности тёткиного решения. Как известно, когда добро и зло действуют заодно, выигрывает зло. 

В результате юноша сразу преодолел вторую и третью ступеньки крыльца. На четвёртой он внезапно ощутил воздух грядущей свободы. Свобода! Свобода, как известно, есть осознанная необходимость. Сашка - племянник не мыслил в таких категориях в силу своего маловразумительного образования, но о чём-то подобном он догадывался. Типа, свобода, особенно финансовая, есть необходимость. Это он осознавал. Собственно, за этим он и приехал.

В его защиту нужно сказать, что Александр был не просто бездельником, он был тонко чувствующим и оттого рефлексирующим бездельником. Неожиданно он ощутил какое-то странное, неведомое доселе чувство, название которому он не мог бы сформулировать даже знай его природу. Оно мелькнуло в его душе и даже на мгновение оттеснило в сторону лучшие танки «Е-100» и «ИС-7» в компьютерной игре.

Ему стало жаль старика! Сколько тому осталось дней, сколько светлых минут ему осталось? Старик наверняка даже в «танчики» не успел поиграть. Черт возьми! В конце концов можно ведь и потерпеть! Всего несколько дней. Пусть у старика напоследок будет что-то приятное. Говорят, пожилые живут своими воспоминаниями. Вот пару дней он и побудет этим милым сердцу старика воспоминанием. Пусть лживым, понарошку, но приятным. Почему бы и нет? Сто процентов порадуется! Лже-воспоминание улыбнулось, и душа его вдруг расправилась, разгладились морщины инфантильности, а звенящая хорда альтруизма выпрямила ему спину.

Он облегчённо вздохнул и занёс ногу, чтобы преодолеть следующую ступеньку.
Однако, всякий человек соткан из двух начал: добра и зла. И юный герой не был исключением.

Искатель свобод, преодолев последние ступеньки крыльца, остановился перед массивной высокой дверью с бронзовой ручкой в виде головы слона и быстренько повторил про себя незамысловатую легенду. Он уже было поднял руку и даже занес палец над кнопкой звонка, как в тот же миг дверь распахнулась, и женщина лет сорока с горящим взором и развевающимися прядями чёрных ведьминых волос выскочила ему навстречу. Не замечая пришельца, она стремительно сбежала вниз по ступенькам и, подняв руки к серому питерскому небу, истово воскликнула:

- Свободна! – и с гордо поднятой головой и расправленными плечами унеслась прочь.
Александр ошарашенно проводил взглядом быстро удаляющуюся фигуру. В других обстоятельствах он мог бы посчитать это хорошим знаком – истово произнесённое заветное слово, пламенный взгляд и воздетые вверх руки - но сейчас ему стало отчего-то тревожно и холодок неизвестности пробежал по спине. Он ведь как бы тут не просто так, а чтобы снискать свободу, а тут, видите ли, её, эту самую freedom обретают путём бегства. Неужели всё так плохо и ночной горшок придётся всё же выносить самому?

«Стрёмно как-то…»- решил он, но кнопку звонка нажал. Подождал и потянул незапертую дверь на себя.

Войдя в просторную прихожую, он осмотрелся. Вверх вела невысокая лестница, заканчивающиеся подиумом с балюстрадой. Над головой посетителя нависала огромная бронзовая люстра с лампионами. Тишина.  Прихожая была пуста. Где-то низко и басовито прозвенели часы.

Внезапно из недр дома на него покатился оглушительный гул так знакомого ему грохота орудий тяжелого авианесущего крейсера «Новороссийск»:
-Какого черта! Кто там ещё?!

Александр невольно покачнулся от ударной волны и даже отступил назад. Упасть ему не позволила дверь, в которую он упёрся спиной.
В наступившей тишине раздалось негромкое жужжание, словно кто-то наводил орудие на незваного гостя. Мгновенно почувствовав себя мишенью и вспотев где-то на уровне коленей, Александр в панике оглянулся в поисках убежища, достаточно прочного, чтобы остаться в живых. Но было поздно.

В прихожую с механическим пронзительным звуком выкатилось кресло, в котором восседал костлявый старик в синем атласном халате. Витой шнур с кистями, заменявший ему пояс, напоминал швартовый канат, но своим угрожающим видом наводил на мысль о праще Давида. Оцепеневший от ужаса гость без колебаний сменил бы своё текущее местоположение на любое другое, хоть на рудники в Воркуте, но, как уже было сказано, было поздно.

-Посыльный? – голос был спокоен и даже доброжелателен, - я ничего не заказывал!
-Слушай, - тут же продолжил старик, - коли ты уже здесь, сбегай, любезный, в магазин на углу.  Купи вина…хотя нет! По твоим глазам вижу: ты в вине ничего не смыслишь. Не надо. Забудь! Чего тебе?

В мозгу незадачливого охотника за наследством блеснула спасительная мысль - развернуться и дать дёру! Пусть Наталья Павловна объявляет его в розыск, пусть даже в федеральный! Пусть! Пусть в бегах, но не в оковах! Оковы! Это как? Это что ли его судьба? Бесцельно жить под тёткиной пятой?! Иль надо оказать сопротивление? И в схватке с целым морем бед…Впрочем, автор увлёкся – юному герою были чужды экзистенциальные размышления принца датского. Никчёмный век, никчёмные сердца!

Тем временем мозговое усилие, связанное с мыслью о побеге, настолько утомили Сашку-племянника, что он окончательно утратил способность поступать сообразно своим намерениям. Он не спасался бегством, а только тихо царапал гладкое полотно двери, в тщетной попытке её открыть. Та не поддавалась. Так ночью мошкара бьётся в оконную раму в безуспешной попытке чего-то там…Всё-таки молодежь не готова сохранять ясную голову и элементарные навыки социализации в обстоятельствах, скажем, нестандартных. Александр был жалок. Однако мужчина в синем халате был настроен миролюбиво:

-Что ты скребёшься, как ковидная мышь? Ты кто такой? Ты дверью не ошибся?
Александр замер, почуяв спасение. Конечно! Ошибся!
- Ошибся! Сто процентов…дверь, я тут рядом… не знаю, – прошелестел он, едва владея языком, - я чисто к Александру Витальевичу.
-К кому? – старик внимательно посмотрел на гостя. Так смотрят каннибалы на заблудившегося европейца. Оценивающе смотрят и с улыбкой. Впрочем, автор никогда не видел каннибалов вблизи и потому не берётся утверждать наверняка, но что-то в лице хозяина было африканское, а в его заструившейся змеиной улыбке, во вспыхнувших огнём глазах было нечто от племени Яли. Было! Готов поклясться, было!

-Это я, - дружелюбно промолвил хозяин, слегка склонив голову в приветствии, и продолжил, - а ты кто такой? 

Он подозрительно оглядел гостя и без прежнего радушия воскликнул:
-Уж не от Наташки ли ты часом? – и сварливо продолжил, - пришла в палату и заныла, дескать, вам, дядюшка, человек нужен для дружеских бесед. Глупости! Мне никто не нужен! Особенно такой недоумок, как ты!

В душе Александр горячо согласился с внучатым дядей, не в том смысле, что недоумок, а что не нужен, и вознамерился уже ретироваться и вскинул свой рюкзак на плечо. В этот момент острый нюх хозяина дома уловил вибрации, исходящие от вселенной и отраженные бутылкой хреновухи. Он ткнул пальцем в пришельца, останавливая:

-Что это у тебя там булькает и пахнет?
-Тётя Наташа вам привет передаёт и вот ещё это… - потащил он бутылку из рюкзака.
Старик ещё раз втянул носом воздух, удовлетворённо крякнул и кивнул, приглашая:
-Ладно! Давай её сюда и проваливай!

Гость, окрылённый надеждой на скорое избавление от тяжкой обязанности быть главным героем в тёткиной афере, взбежал по ступеням и вручил бутылку.
-Послушай, как тебя там? – приняв хреновуху, старик удержал Сашу за рукав, - у тебя на роже написано, что бездельник. Но ты хоть учился где-нибудь?
-Конечно, - простодушно улыбнулся «бездельник», -на историко-архивном, но это так … чисто от армии откосить.
-Откосить…- задумчиво повторил за ним хозяин и после минутной задумчивости хитро блеснул глазами, - куда тебе торопиться? Коль приехал, так погости у родственника, племянничек! 

-Что других вещей нет? – кивнул он на совсем отощавший после изъятия бутылки рюкзак.
Саша застенчиво кивнул. Не объяснять же в самом деле, что он собирался провести здесь пару - тройку дней, пока … ну вы понимаете! Такой срок казался ему вполне очевидным, когда тётка провожала его в путь, но теперь! Что-то шевельнулось у него в груди, нехорошо так шевельнулось, тревожно! Может, не стоит оставаться? Но старик уже катил перед ним вглубь дома. Миновав несколько дверей они очутились в просторной комнате с эркером. Судя по мебели, а пуще по большой плите в углу, они оказались на кухне. Буфет из орехового дерева, напротив него холодильный шкаф с неясными силуэтами винных бутылок за тёмным стеклом. Центр комнаты занимал стол с тяжелыми деревянными стульями по кругу.

-Ну, - строго глядя начал хозяин, - рассказывай. Ты кто? Родственник что ли?
Саша сосредоточился и довольно бойко и близко к тексту отбарабанил легенду о белокуром непоседе, который был оставлен непутёвой матерью. В финале, он поведал, что годы взросление прошли в доме «тёти Наташи» в тоске по материнской ласке, в светлых воспоминаниях о «дедушке Саше», образ которого в незабываемых детских впечатлениях, всегда согревали его мальчишескую душу. В завершении гость гулко сглотнул – то ли слезу, то ли слюну – и потупил взор.

-Трогательно, - достав платок из кармана, Александр Витальевич приложил его к сухим глазам, - такую историю в кино можно показывать или в метро петь. Был бы круче Тани Булановой. Большие бы деньги зарабатывал! Талант! Ну дай, Шурка, я тебя обниму!

Старик заключил гостя в объятья и, продолжая что-то бормотать о пролетевших годах и об утраченных надеждах и, вероятно, от глубокого переживания, несколько раз хлопнул вновь обретённого родственника своей сухой костлявой ладонью по широкой спине.
Шурка содрогнулся от нестарческого похлопывания и выкатил глаза, справляясь с дыханием. Он живо вспомнил, что именно так бились в конвульсиях подстреленные им чудища третьего уровня в любимой игре-«стрелялке».

Старик, наконец, справился с нахлынувшей сентиментальностью и перестал хлопать по неокрепшей спине родственника. Потом сказал, что есть нечего, потому как сиделка сбежала, но есть собственноручно сваренный хозяином кофе. Конечно, он не неволит его, Шурку, но лучше ему выпить, потому как в их роду все пили кофе, а кто не пил, того изгоняли из родственников и отлучали от общения. Старик с неприятной улыбкой, словно предлагал выпить «царской водки», не закусывая, протянул ему чашку с плескавшейся на дне черной, как мазут, жидкостью.  Шурка с опаской заглянул в чашку. Ему хотелось сказать, что вообще-то обычно он пьёт раф на растительном молоке с добавлением небольшого количества тыквенного сиропа, а не вот это всё олдскульное. Но гость почёл за лучшее промолчать и с опаской поднёс чашку к губам.

Как-то ему довелось пробовать чёрный кофе. Вкус был настолько чудовищным, что Александр, со временем придя в себя, всерьёз опасался за свою репродуктивную способность. Сейчас же выбора не было и приходилось жертвовать даже этим. Он сделал большой глоток обжигающей жидкости. Вероятно ему не удалось сдержать лицо, потому что когда он очнулся, старик озадаченно спросил:
-Может, ты и вина не пьёшь?

***

-Вздорная женщина! – рассуждал старик, отхлёбывая из огромной кружки дымящийся напиток. Для себя он отдельно сварил кофе в турке и теперь не без удовольствия пил его небольшими глотками.

- Я человек добрый и по своей воле никого не выгоняю, – и тут же, воздев указательный палец, добавил - и много от того претерпел! Сиделки – опасный народ! Как впрочем и всякая женщина! Представь, она входит в твой дом. Как правило, с утра. К примеру в десять утра, с тем, чтобы уйти, по её словам после обеда. А на следующий день она является уже хозяйкой, домоправительницей! Эдакая Фрекен Бок или Леди Синяя Борода! И, главное дело, начинает диктовать, что тебе можно, а что нельзя! При этом «нельзя» — это как заводская настройка - по умолчанию, а «можно» - нечто эфемерное, как жизнь после смерти.

Так он разглагольствовал ещё минут десять. Наконец, он поставил чашку на стол.
-Так ты говоришь, историко-архивный? – обратился старик к гостю, - и что ты умеешь?
Саша, напрягся. Он в принципе ничего не умел, тем более того, чему его учили. На всякий случай дипломированный архивариус неуверенно промямлил:
-Ну…работать в архивах, типа с документами…короче, с историями всякими.
-Вот как! – чему -то обрадовался Александр Витальевич и тут же добавил, - дело у меня к тебе есть. Тут, в Петербурге. Поживёшь пока у меня. Идём, покажу твои хоромы! 

Не говоря больше ни слова, а лишь поманив рукой, он развернул свою самоходную коляску и покатил по анфиладам комнат.
Они миновали просторный зал, наполненный светом и воздухом. Дубовый паркет на полу весело поблескивал на солнце, приглашая совершить танцевальное па или шутки ради поскользнуться и растянуться на зеркальной поверхности и полежать недвижимым, греясь под лучами северного светила. Без задержки они проследовали через скучное помещение без окон, заставленное старинными приземистыми креслами, вперемежку с банкеткой и широким диваном на кривых коротких ножках. Здесь же на стенах в тяжелом тусклого золота багете темнели картины.  Они миновали небольшую пустую без мебели круглую комнату со стеклянным потолком, лишь кадка по центру с странным голым деревцем украшала покой. Покинув и его, они завернули за угол и неожиданно оказались в тесном тупичке в самом конце небольшого коридора.

Саша-племянник озадаченно остановился перед наглухо закрытой двухстворчатой дверью. Окончательность и необратимость утраты дверной функциональности подчеркивалась перекрещенными на манер магических копий длинными железными крючьями. Это живо напомнило ему шестой уровень старой игры “Arabic assassin” – за такими воротами обычно хранили замурованные скелеты.

На всякий случай он отступил и посмотрел назад. Под потолком недобрым светом блеснул глазок камеры. «Стрёмно!» - пронеслось у него в голове и он на время оцепенел от неприятного предчувствия. Так в минуту опасности замирают жуки палочники, прикидываясь элементом древесного интерьера.

Тем временем Александр Витальевич, который, задержавшись возле едва приметной ниши, возился с замком низенькой двери. Наконец, распахнув её, он произнёс радушно:
-Жить будешь здесь!

Даже непредвзятый посетитель при взгляде на предложенное жилье сделал бы шаг назад, а то и два, настолько комната отбивала охоту не только жить в ней, но даже переступить порог. Саше вспомнилось что-то тревожное: то ли из ночных кошмаров или из школьной программы. Воспоминание было неясным и болезненным. Наконец, мутный водоворот образов с мусором отрывочных знаний вынес на поверхность слово «каземат».

Узкая, как пенал, комната с единственным окном, открывавшемся прямо в мрачный выступ не менее мрачной стены; высокий потолок без лепнины и свисающий на длинном шнуре матовый больничный плафон. В триллерах, что он иногда расслабленно просматривал в перерывах между танковыми боями, на таких шнурах вешались не очень главные персонажи. В углу стояла узкая с панцирной сеткой кровать. На ней лежал в скатку полосатый матрас.

«Что это? – мысли в голове юного гостя, словно перепуганные мыши, бегали из угла в угол в поисках выхода, - крючья, потайная дверь, сигнализация, застенок…»

- Жить будешь здесь. Заходи! – хозяин гостеприимно пропустил его вперёд.
- Преимущество сего помещения, - со странным удовлетворением продолжал хозяин, - отсутствие солнца! Никогда не бывает жарко! Веришь ли, тут солнце такое, особенно по ночам, что просто беда! Блэкауты то закрой, то опять открой! Ужас! А здесь - лежи себе, отдыхай! Сам бы наслаждался, но не могу по медицинским показаниям - из этой комнаты до уборной как до Луны! В моём возрасте простата не выдерживает таких путешествий. Проще сразу под себя!

То ли перспектива многотрудных походов в поисках затерянного где-то во льдах писсуара, то ли тюремные потёмки повлияли на гостя, но Саша вдруг осознал весь ужас своего положения. Он попал! И уже не соскочить!

Они вернулись на кухню, и старик снова принялся варить кофе. Саша в отчаянье огляделся, куда можно было бы выплеснуть отвратительную жидкость, но ничего подходящего не наблюдалось. 

- Вздорная женщина! – продолжал хозяин прерванный разговор о сиделке, - ей невдомёк, что глупая женская опека тяготит настоящего мужчину! Проще говоря, бесит! Представь – она командует, я терплю. День командует, я день терплю. Другой командует. Я, заметь, терплю. Однако во мне зреет протест, а вместе с ним растёт давление и пульс. Дальше больше. Мне нехорошо! Приходит врач. Тоже так себе! Женского пола. Выписывает глупые лекарства.  Глупые, потому что нет таких лекарств, которые бы избавляли от вздорных женщин! Поэтому я поступаю, как и должно поступать мужчина – я указываю обеим на дверь! Проще говоря, выгоняю! Согласись нам, настоящим мужчинам эти болячки на теле человечества ни к чему. Сами справимся!

Саша вспомнил тётку Наташу и в который раз горячо поддержал деда. Внутренне он радовался, что хозяин особняка, великодушно зачисляя своего как бы родственника в круг «настоящих мужчин», как бы готов принять его на «доверительное хранение», пока тётка ослабила тиски опеки.

Как случается в скверных детективах, трель звонка нарушила уединенность мужского общества.
-Наверное, медсестра! – вскинул брови Александр Витальевич, - пойди открой.
Саша вновь оказался в передней. Открыв дверь, он невольно замер, разглядывая посетителя, точнее посетительницу.

На пороге стояла девушка его лет. Веснушчатое лицо могло бы показаться привлекательным, если бы не строгий и недружелюбный взгляд. Низко опущенные широкие джинсы oversize заставляли сомневаться в пропорциональности её фигуры, а её «обвес» (как отметил про себя Саша-гость, выступающий временно то ли в качестве хозяина, то ли швейцара) был сто процентов в тренде: сложное сооружение в виде стеклянной звезды, прикреплённой к маленькому колечку оттягивало мочку уха; черный камень неправильной формы выступал в роли подвески на худой и тоже веснушчатой шее; целое собрание цветных, деревянных и металлических браслетов с глухим стуком ударялись друг о друга при каждом движении рук; наконец, лямку холщовой сумки украшал пришпиленный за широкое ухо плюшевый слонёнок. 

-Медсестра? – спросил он не без учтивости, но строго, как и подобает настоящему мужчине.
-А что, нужно? – голос был с хрипотцой. За слегка припухшими губами блеснули голубые брекеты.

Саша пожал плечами:
-Если пришла, значит нужно.
-Кому нужно? Тебе? Не рано? – оказалось, девушка ещё и грассирует.
-Мне нет.
-В смысле пора?
-В смысле?
- Ты тупой? Тебе не медсестра, тебе санитары нужны! У меня знакомый в дурке работает. Дать телефон?
-Зачем? – Саша удивился предложению.

Девушка пристально посмотрела на него, вздохнула и громко, как глухому сообщила:               
- Я к Александру Витальевичу!
- Да понял я, понял! – отшатываясь, раздраженно ответил Саша, - заходи!

Девушка решительно вошла. На шее можно было разглядел татуировку в виде стебля с шипами. Стебель выползал из-под майки и скользил по шее к затылку и там распускался неприятным на вид цветком.

Увидев гостью, хозяин откинулся в кресле и с любопытством стал её разглядывать. Изучив внешний вид гостьи, он, обращаясь к Саше, заключил:
- Это не медсестра!
-А я и не говорила, что медсестра, - та с достоинством подбоченилась. Браслеты на руках отозвались деревянным звуком на манер африканских тамтамов. Старик, продолжая обращаться лишь к «настоящему мужчине», строго спросил:

-Ты кого привел?
Саша растерялся, но лишь на мгновение. Не таков он был, чтобы его могли застать врасплох! При игре в «танчики» и не такое случалось! Он нахмурил брови и задал незнакомке строго и чисто конкретный прямой вопрос. Вопрос, который на его взгляд отрезал ей путь к отступлению:
-Ты кто такая?

Та в свою очередь повела себя странно. Подошла к Александру Витальевичу, чмокнула его в макушку и, взгромоздившись на широкий подоконник, проворковала:
-Здравствуй, дедушка! Вот я и дома!

Много позже, когда Саша - младший подрос настолько, чтобы добровольно зайти в картинную галерею в Лаврушинском переулке и, стоя перед огромным во всю стену полотном художника Иванова «Явление Христа народу», вдруг вспомнить, что ровно такое же выражение лица, как у стоящих рядком апостолов, было у них с Александром Витальевичем в тот момент, когда девица с подоконника прощебетала: «Вот я и дома!». Недоумение, удивление, сомнение, оцепенение — вот что выражали их лица. 
Александр Витальевич справился с потрясением много быстрее своего младшего тёзки и более того, он с весёлым интересом прервал воцарившееся молчание:
-Здорово, внучка! Ты чьих будешь?

***

После довольно длинного и душещипательного, как индийский сериал, повествования вновь прибывшей родственницы о тайной связи Александра Витальевича с некой дамой из Эрмитажа много лет тому назад, о рождении неизвестной ему дочурки, которое в логике романов из серии «Дороги к счастью», сопровождалось хронической безотцовщиной, но одновременно счастливым детством и отрочеством. Затем строго в традициях женщин-одиночек неизвестная ему, но оттого не менее родная дочь (как пылко произнесла внезапная внучка), влюбилась в человека героической профессии, то ли в космонавта, то ли в капитана дальнего плавания. В результате чего, появилась девчушка, то есть его, Александра Витальевича внучка.

Повисла пауза. Пауза, вне всякого сомнения по продолжительности уступала рассказанной истории, но ненамного. Наконец, вновь назначенный дедушка моргнул остекленевшими за время повествования глазами, и сказал:
-Надо выпить!

Всё мгновенно, как после всеобщего пробуждения в сказке о «спящей красавице», пришло в движение. Старик стал кружить в своем кресле по кухне, пытаясь добраться до холодильного шкафа, куда он успел упрятать бутылку хреновухи. Саша-младший шарахался от него, рискуя разнести на части все хрупкие предметы, а вновь прибывшая, сидя на подоконнике, поджимала ноги, когда кто-нибудь из мужчин проносился мимо неё. Наконец, царящий хаос пришёл в относительное равновесии и окончательно упорядочился, когда хозяин «хлопнул» рюмку холодной водки.
-Как звать? – сказал он голосом «благородного отца» из провинциального театра XIX века.

-Саша, - ответила девица с подоконника.
-Саша, Саша, Саша, - забормотал себе под нос старик, вспоминая, - нет, таких не было! – он налил ещё и не без облегчения выпил.

-Что значит, не было!  - взвилась девушка, - причем тут «не было», когда «есть»! Я – Саша!
-Ты – то тут причём? – удивился Александр Витальевич. Удивился, но уже без раздражения – водка смягчает даже самые ожесточённые сердца, – спрашиваю, как твою бабушку звали?

-Ольга, - обиженно отвечала девочка зуммер, - и не звали, а зовут. Ольга Алексеевна Макконен. И чтоб два раза не вставать, маму зовут Мария Александровна. Меня назвали в твою честь.

Старик погрузился в молчание. Саша-младший даже стал подозревать, что хозяин задремал – такой продолжительной показалось ему очередная пауза. Но Александр Витальевич задумчиво смотрел куда-то в окно, нет, наверняка ещё дальше, вероятно, в прошлое и сквозь дымку времени видел, что-то очень важное для себя. Глаза его подёрнулись влагой, но он не отводил взгляда.  Нежданная слеза скатилось по морщинистой щеке.

-Надо к окулисту сходить, - наконец произнёс он со вздохом, - слёзный канал совсем зарос – ничего не видать. Значит, говоришь, Ольга? Эрмитаж…она вроде… билетёршей была?

-Деда, - зловеща прошелестела «внучка», - ты что, совсем ку-ку! Какая билетёрша? – голос её повысился и, переходя в крещендо, достиг патетического звучания, - бабушка Оля научный сотрудник, эксперт по западноевропейской живописи!
-Олюшка, - с нежностью кивнул Александр Витальевич и повторил, - Олюшка. Она. Значит, ты ей внучка. Это славно.
-Я и твоя внучка, дедушка!  - не без злорадства напомнила она ему.

Начались, как принято в таких сценах, препирательства по поводу истинности отцовства: высказывания ответчика, оскорбительные в своём сомнении; эмоциональные предъявления доказательств истца и снова сомнения! Александр Витальевич-де не припоминает столь тесных отношений с упомянутой Ольгой Алексеевной. Да, были знакомы, но чтобы это? Нет-нет! В том смысле, что память ничего такого не сохранила! Нет, нет!

Иски такого рода обычно предъявляются в истерических интонациях, сопровождаются рыданиями, а ответчик отстаивает свою позицию лаконичными отказами при этом важно демонстрировать невинность и вежливое недоумение. Продолжительность таких сцен зависит от темперамента участников и от той меры вкуса и чувства прекрасного, которое не позволяет или наоборот дозволяет им, участникам свести всё к базарной склоке.

Саша-младший, оказавшись в роли зрителя, искренне сопереживал каждому из участников баталии. Он мучался от неизвестно откуда взявшейся эмпатии, страдал практически от всех нахлынувших на него переживаний и уже был готов взять на себя бремя ответственность за дедушку, да и за внучку тоже, лишь бы закончилась эта ссора между двумя симпатичными в общем-то людьми.
Здесь будет уместным заметить, что незаметно для самого себя и потому совершенно необъяснимым образом, он проникся сочувствием, если не употребить более лирически звучащего слова, к этой странной девице. Кстати, несмотря на то, что она была в тренде, т.е. была как все, в том смысле, что была как все девушки его возраста, она казалось ему яркой, с присущей только ей индивидуальностью. А что до татуировки, то она её нисколько не портила, а наоборот делала ещё более прикольной.

К Александру Витальевичу он вот уже больше получаса питал искреннее уважение и даже нечто вроде той солидарности, которую готов проявить один «настоящий мужчина» по отношению к другому «настоящему мужчине».

Однако, перформанс неожиданно закончился, не дойдя до кульминации, оборвавшись буквально на очередной реплике актёров.
-Ладно. Допустим. – спокойно произнёс старик, - что дальше? Ты чего заявилась?
Не ожидавшая столь быстрой разрядки, девица замолчала с замершим на устах очередным обвинением, потом шумно сглотнула и снова водрузилась на подоконник.

После некоторого молчания она, словно имитируя потенциального деда, только мило грассируя, сказала:
- Заявилась! Решил, мне твоё барахло нужно? Я по справедливости хочу!
-О как?! – удивился Александр Витальевич, - ты, внучка, значит, за справедливость? А я всё думаю, кого вы мне оба напоминаете? Детей лейтенанта Шмидта! Петра Петровича! Ну, кто из вас Шура Балаганов?

Девушка-Саша насупилась. В этом её поддержал Саша-младший – он тоже сделал лицо «гузкой». Какой такой Шмидт? Немец что ли? По факту немец. Почему Шура? Саша-младший с детства не любил, когда его называли Шуркой. Александр! Тогда уж Александр Балаганов!

-Так я и думал, - отреагировал старик, выслушав возмущённый клёкот молодого человека, - ты ещё и книжек не читаешь. Прочти хотя бы табличку на Благовещенском мосту. Ну? – снова обратился он к претендентке на родство.

-Я предлагаю нам с вами пройти ДНК-тест, - чуть робея, но всё равно величественно предложила девица, - и все успокоятся. Нет во мне твоих генов и ладно! Есть? Буду твоей внучкой.

-ДНК? – разглядывая её, задумчиво повторил хозяин, - ты, может, знаешь, что это такое? Дезоксирибонуклеиновая кислота… ладно. В смысле, шиш! У меня есть тест понадёжнее, - он покатил из кухню, бросив через плечо, - за мной, зуммерово племя!

***

Из кухни старик повёл их новым для Саши-младшего коридором. Пройдя тёмный зал с окнами, прикрытыми ставнями, они снова попали в комнату без окон, на стенах которой были развешены картины в золочённых рамах. Жужжание, сопровождавшее их передвижение, внезапно оборвалось. Старик остановил свою колесницу возле небольшого полотна. Судя по матово блестевшей мрачной живописи, картина была почтенного возраста. Саша-младший не большой любитель галерей и прочих очагов культуры, с любопытством первооткрывателя начал разглядывать полотно.    

Заснеженный средневековый городок, несмотря на потускневшую краску, был отчётливо виден: остроконечная крыша кирхи на фоне серого неба, покатые черепичные крыши домов, на переднем плане мельничное колесо, закованное в ледяные сосульки. Холодную мрачность и уныние пейзажа оживляли фигурки горожан-конькобежцев, расцвеченных пусть поблёкшими, но всё же веселыми красками. Фигурки потешно держались друг за дружку, грациозно замерев на льду зимнего озера.

«Не 3-D графика, но прикольно!»- подумал Саша и скосил глаза на спутницу. Его удивило, что она буквально вписалась глазами в картину.   

-Чудесная работа! – тем временем Александр Витальевич нахваливал картину, предлагая молодому племени разделить его чувство, - верите ли, я просто ощущаю теплоту, которая исходит от зимнего пейзажа. Взгляните, этим конькобежцам лет по четыреста, а они словно дышат! Видите облачка пара вырываются из их ртов!

-Лейтенс…- еле слышно прошептала кандидатка во внучки и, сделав безразличное лицо, продолжила, - шестнадцатый век, фламандское борокко. Что я, фламандцев не видала что ли?
-Зачтено! – восхитился Александр Витальевич, - тогда тебе должно быть знаком и вот этот, - он ткнул пальцем в следующую картину с изображением кухонного стола и всякой живой и не живой снеди, - удивительный Рёйсдал!

Внучка хмуро посмотрела на умильно взиравшего на картину старика и буркнула:
-И чо? Рёйсдал как Рёйсдал. Тест сдавать будем?
-Ладно, - отмахнулся от неё старик, - с тобой понятно. А вот ты, - повернулся он к стоящему рядом парню, - ты что скажешь?

Саша-младший, молчавший всё это время, от неожиданности растерялся:
-Неее…я крови боюсь. Это ж…в вену иглой!
-Дурак!- незлобиво отозвался Александр Витальевич, - я не про тест спрашиваю. Ты, кстати, где свои белокурые вихри потерял? Помнится, в детстве ты больше на альбиноса смахивал, чем на блондина. По малолетству у тебя личико было как в фильме ужасов – кукольное и с седыми кудрями. Теперь ты тёмно-русый, а в сумерках, наверное, полный шатен. Меланин научился синтезировать?

Саша-младший занервничал, он не знал, как отвечать! Мысленно Лже-блондин лихорадочно перелистывал страницы тёткиной инструкции, в тщетной попытке найти ответ, но не находил! «Кстати, что такое меланин?» – холодея от ужаса задался он вопросом.  Ответа в инструкции не было тоже! От растерянности до панической атаки всего шаг и лже-альбинос похоже его уже совершил. Он начал беспокойно озираться, судорожно сглатывать пересохшим горлом, вытирать выступивший пот, - ещё мгновение, и он заскулил бы от страха быть разоблачённым.

Неожиданно на выручку пришла девица:
-Ты что, не видишь, - встряла она, обращаясь к деду, - он же альт! Волосы красит. Кринжово, но ему по кайфу!

Дед замер, безуспешно пытаясь понять сказанное, потом, уловив знакомое слово, пришёл в себя и уточнил:
-Ты красишься?

Родственник молча кивнул и благодарно блеснул глазами в сторону спасительницы. Старик же, окончательно совладав с собой, заговорил решительным тоном:
-Так, голуби мои! Все эти ваши душещипательные россказни о брошенных белокурых ангелочках, о безотцовщине, о влажных мечтах обрести меня в качестве престарелого родственника и прочий дым отечества звучат неубедительно. Ваше настырное стремление окружить меня заботой и лаской кажется мне подозрительным.

Он нервно продолжил, словно предвосхищая их протесты:
-Только не нужно заламывать руки, мол, обижаете, начальник! Повторю, подозрительно!

С годами, голуби мои, мозг у меня вместо гормона счастья, по научном - эндорфина, начал вырабатывать какую-то дрянь, от которой портится настроение, угасают желания, а вместо мудрости одна скорбь и томление духа! Внезапно открывается истина, что все кругом идиоты, и ты со своим томлением одинок! Одиночество и подозрительность – вот удел, достойный сожаления! Почему?

Старик, похоже, находился в той стадии ораторского исступления, когда слушатели уже не нужны, достаточно одного – себя самого.
-Отчего я неприкаян? Я потерян во вселенной! Пропал с радаров! Нет точки координат моего существования!

Он вдруг поднял руку, и Саша- Лжедмитрий едва успел увернуться от его указательного пальца:
-Слушайте и не говорите потом, что не слышали! Каждый человек есть точка на пересечении трёх линий: прошлого, настоящего и будущего. Кто был до тебя, кто рядом и кто будет! Нет этих прямых и нет меня! Ничто не в силах удержать меня в ноосфере! Пропаду не за понюх табаку! Оттого томление духа и прочая мизантропия!

Он сокрушенно покачала головой и поехал прочь из комнаты. Молодые люди, переглянувшись, молча последовали за ним. По дороге он сварливо обратился к ним:
- Вот вы все! Вы, если я не ошибаюсь, кто? Кринж, альт! Что за хрень? На каком это языке? Откуда вы, инопланетяне? Зачем вы здесь? Я вам зачем? Отвечайте, голуби мои! Вы мне зачем? Объяснитесь! Мне даже интересно!

Инопланетяне переглянулись. Вопрос был поставлен прямо и требовал ответа незамедлительного.
-Ммм…- начал Саша-младший и стал сбивчиво излагать свою легенду. После первоначального триумфального выступление, повтор выглядел жалко, - тётя Наташа, как бы спросила…помню ли я весёлого и доброго дядю Сашу. Я такой, помню…Она такая снова…дядя Саша, как бы болеет и типа скучает… максимально надо развлечь… короче, разговоры всякие. Вот я и…

-Разговорный жанр – не твоя стихия! – оборвал его Александр Витальевич, въезжая в круглую комнату с кадкой посередине, - Наташка думает, я раскисну от воспоминаний! Шиш вам! Скорей воспоминания скиснут, чем я утрачу силу духа! Ну а ты? – обратился он к девушке.

-А я за справедливость! – повторила она девиз неизвестного ей Шуры Балаганова и тут же отчитала деда, - Мозг у него без гормона счастья! Все кругом виноваты, а он один молодец! Бабушку с мамой в игнор, а сам такой одинокий! Жалейте его! Отвечать всё равно придётся!

Старик махнул на неё рукой и остановил свою повозку возле странного деревца. Жужжание смолкло. Оба претендента на родство в недоумении уставились на кривой зигзагообразный ствол с голыми ветками.

Саша-младший подумал о глобальном потеплении, а потенциальная внучка заметила злорадно:
-Поливать надо было! Теперь поздно, теперь только на дрова!

Старик на реплику не обратил внимания. Он подался вперед и прицепил к шершавому стволу небольшую фотографию, которую перед этим бережно вытащил из кармана халата. С черно-белого прямоугольника на них глядел молодой человек в меховых унтах, огромной шапке-ушанке и толстой куртке. При внимательном рассмотрении можно было уловить сходство с сидящим в кресле стариком.

-Вот! – удовлетворенно улыбнулся Александр Витальевич, - это моё генеалогическое дерево. Если вы те, за кого себя выдаёте, то и ваше.
-В смысле? – недобро прищурившись спросила «внучка».
-У вас, милые мои беспризорники, есть шанс стать частью моей семьи. Любить вас не обещаю, но кое какое наследство могу оставить. Но лишь одному из вас! Видите, ветви у дерева голые. Типа я сирота. Ну и вы, как бы мне никто! А веткам нужна листва: деды, прадеды, бабушки, прабабушки. Ну и, конечно, ныне живущие. Ваша родня, короче! Станет ясно, кто вы и я вам кто. Тот, кто за семь дней соберёт наиболее полный набор родни, тому я разрешу называть меня дедушкой и отпишу ему полцарства за коня, то есть за генеалогическое дерево!

***

Условия сделки были приняты неожиданно быстро и без препирательств. Единственное условие было выдвинуто Сашей-внучкой (кто б сомневался!?), что жить эту неделю она будет здесь, у отрицающего всё и вся деда. Мол, мотаться из Сестрорецка и обратно ей никаких денег не хватит, а дед может в своих хоромах найти ей угол с диваном. Да хоть в той жуткой комнате без окон с фламандцами на стенах. Она человек не притязательный поживёт на этом кладбище давно умерших миров. Александр Витальевич с интересом выслушал обоснование проживания и согласился. Правда, к фламандцам он её не допустил, но выделил в её распоряжение крохотную комнату рядом с местом проживания Саши-младшего, сопроводив своё гостеприимство строгим комментарием.

-И чтоб ни-ни! Инцеста мне ещё тут не хватало! – и погрозил вероятным родственникам сухим узловатым пальцем.

Саша-младший хотел было обидеться на незнакомое слово, но решил подождать как отреагирует «внучка», чтобы вслед за ней уже обидеться явно, будто и ему очевидна вся оскорбительность слова, но девушка лишь всё запутала, бросив пренебрежительно:

-Не переживай, дед. Я - то за собой приберусь.
«Дед» пожевал губами и махнул рукой, не вдаваясь в объяснения.
Следом они договорились об условиях общежития на время выполнения задания, после чего хозяин дома выпроводил пару соревнующихся, вручив каждому по листку в клетку с исходными семейными данными, вписанными нетвёрдой старческой рукой.

Оказавшись на улице, молодые люди некоторое время стояли в нерешительности, оглядываясь по сторонам. Наконец, Саша-младший спросил:
- Слушай, а где тут городской архив? Там сто процентов что-нибудь найдём.

Девушка без интереса посмотрела на него:
-Слышь, давай договоримся на берегу. Мы конкуренты. Забыл?  Так что ищи свой архив, изучай могилы, звони родственникам. Гугли, наконец! Я сама по себе. – сказала, развернулась и ушла, оставив молодого человека в одиночестве.

Саша-младший был несколько задет таким к себе отношением. Дело в том, что он не просто так предложил идею про архив. Он хотел, нет, скорее надеялся, что новая знакомая согласится отправиться с ним в архив, а там-то он сможет блеснуть перед ней своими кое-какими, пусть остаточными знаниями в архивном деле. Типа, продемонстрирует свою крутизну и индивидуальность и так или иначе произведёт на неё впечатление и проведёт с ней больше времени. Не вышло! Саша огорченно вздохнул. Опять не вышло! Один, совсем один в незнакомом городе на Неве! Он был ещё в том целомудренном возрасте и на том этапе развитии своей незамысловатой личности, когда одиночество пугает, тревожит и требует немедленного успокоения.

Он развернул зажатую в руке бумажку. Что ж, придётся вернуться к заданию старика, а значит нужно с чего-то начать. Пробежал глазами несколько строк. Что-то неприятное было в этих стариковских загогулинах. Он не сразу сообразил что именно, а когда понял, то опять приуныл. 

Каждая строка представляла собой перечисление имён тех родственников, которые Александр Витальевич помнил и в существование которых был уверен. Например, он писал: Николай – прадед; Пелагея – прабабка; Александр – дед; Серафима – бабушка; Виталий – отец; Прасковья – мать; Павел – брат; Нина – сводная сестра и печатными буквами выведено - Александр Витальевич.
В голове Саши-младшего неожиданно всплыло «Николай родил Александра, тот родил Виталия, Виталий родил Павла и Александра». Где-то он уже читал очень похожее.

«Но где?» – задумался Саша-младший, и не найдя ответа, продолжил чтение.
Дальше шла строчка, начинавшаяся с Павла, его жены Анастасии и обрывавшаяся именем тётки Натальи с пояснением в скобках «племянница; бездетна».

Потом шли: Виталий, его жена Надежда (Саша отметил про себя: тётя Надя и дядя Витя).  Рядом с ними упоминались их дети: Семён и Софья. Тут старик напутал, потому что востроносую и смешливую дочку тёти Нади звали Даша. 

Другая строчка начиналась с заглавия «Муромские» и перечислялись всего два имени: Вера с пояснением в скобках «то ли троюродная племянница, то ли «седьмая вода на киселе» и «Шурка-пострел». Этот был без всяких пометок.
Саша-младший сообразил, что речь идёт о тех, кто уехал в Америку и там пропал. Ладно!

Новая строка была короткая: Александр Витальевич. В скобках, чтоб не было путаницы, «я сам». И короткая приписка «детей нет».

А вот и последняя строка: Нина (сводная сестра), Алексей (муж), Лиза (племянница). Снова приписка: «вероятно, бездетная». Закрывалась строчка большим знаком вопроса.

Вот этот знак вопроса и потряс Сашу младшего! Выходило, что он - знак вопроса. То есть он как бы допускался на уровне вероятности! То есть его как бы нет! Он, Александр Алексеевич существует только лишь в виде вопроса! А может его просто нет!? Вместо него есть только Лже-Шурка, мнимый белокурый гений и биржевой спекулянт! «Знак вопроса» горестно вздохнул.  Как бы сказала тоже отсутствующая в списке «внучка», полный треш!

***

Александру Витальевичу, если бы он даже был в курсе переживаний юного своего тёзки, было глубоко на них наплевать вообще и в частности сейчас, поскольку он, сидя в своем самодвижущемся кресле перед картиной Лейтенса, был погружён в глубокое раздумье о причине того неподдельного интереса, которое проявила эта самозванка.
Так живо, буквально пожирая глазами, разглядывать полотно мог только человек, имеющий очень личные чувства к этому в общем-то заурядному зимнему пейзажу. Не всякий сразу определит, что перед ним Лейтенс или отличит его от, скажем, зимнего пейзажа Брейгеля. Тем более, что ошибиться можно было легко, так как тут же рядом на стене висели работы других фламандцев. Откуда у поколения зуммеров такое удивительное понимание живописи чёрт знает какого века, тем более той работы, которой никогда не было в залах Эрмитажа или Пушкинского музея?

Промучившись этими вопросами и не найди ни одной удовлетворяющей его догадки, старик погрузился в воспоминания.

Так бывает: день сегодняшний заводит тебя в такой глухой тупик, такую пустыню египетскую где никого нет, где некому подсказать выход из морока. Только сфинкс скорчит адресованную тебе гримасу, да ещё глумливо моргнёт пустыми глазами, мол «видишь, что натворил!». И ты теряешься, не находя, что возразить, и отступаешь прочь, чтобы малодушно укрыться в своём прошлом, где всё уже произошло, где загадки решены, где все дороги пройдены, а возможные их повороты и несовершённые тобой порывы остались незамеченными или счастливо забыты.

(продолжение следует)