Часть 4. В объятиях Немезиды. Запах лаванды

Портрет аутиста в интерьере, или Как не стать жертвой собственного гардероба
(В которой читатель наконец узнает, почему я ношу одинаковые свитера и ненавижу запах лаванды)

Вы когда-нибудь всерьез задумывались над тем, что наша внешность является всего лишь глупым врожденным багом, который нам безвозвратно выдали при появлении на свет.
Я размышлял над этой несправедливостью, причем делал это довольно часто.
Обычно подобные думы мучают меня глубокой ночью в те мучительные часы, когда я никак не могу уснуть по той смешной бытовой причине, что простыня развернулась на матрасе в каком то месте под совершенно неправильным и неэстетичным геометрическим углом.
Итак, позволю себе напомнить вам, что зовут меня Ардан Невский. Мне исполнилось тридцать четыре года. Мой точный рост составляет сто восемьдесят семь сантиметров, поскольку еще в шестнадцатилетнем возрасте я впервые тщательно измерил собственное тело профессиональным лазерным дальномером. С тех самых пор у меня укоренилась железная привычка скрупулезно проверять этот параметр хотя бы раз в год.
С памятного момента на двадцать первом году жизни я не вырос ни на один жалкий миллиметр и в будущем совершенно точно не собираюсь этого делать.
Мои русые волосы кажутся мне вечно взлохмаченными, однако это происходит лишь потому, что любая парикмахерская расческа в моем понимании представляет собой варварский инструмент для создания абсолютно неуправляемого и чуждого мне хаоса.
Я предпочитаю мыть голову исключительно специальным глубоко очищающим шампунем без малейшего намека на запах.
И поступаю я так вовсе не из-за наличия какой-то жестокой аллергической реакции, а исключительно по причине того, что любые посторонние запахи чудовищно отвлекают мое внимание от работы.
Когда вокруг пахнет тепличными розами или морским бризом, я начинаю самым парадоксальным образом размышлять о луговых ромашках, и эта ментальная путаница существенно снижает рабочую концентрацию ровно на пятнадцать процентов. Я лично неоднократно проверял данный показатель на симуляторах.
Глаза у меня серые. Нет, они не голубые и не зеленые, а именно монохромно серые, точь-в-точь как цвет городского бетона после затяжного осеннего дождя.
Какой-нибудь досужий романтик тут же ввернул бы свое глупое слово об их унылости. Я же предпочитаю называть их сугубо функциональными. Они никогда не отвлекают мое внутреннее внимание от самого главного в этой жизни.
Ведь главным на свете является исключительно четкий, красивый, правильный и максимально эффективный программный код. Цифровой код не имеет собственного цвета, следовательно, и мои глаза не должны им обладать.
На моем лице практически всегда присутствует легкая небритость, поскольку процедура ежедневного бритья отнимает у меня ровно две минуты и семнадцать секунд драгоценного времени. В масштабах целого года это расточительство выливается в четырнадцать часов, которые я могу с гораздо большей пользой потратить на оптимизацию виртуальной погоды.
Я детально высчитал эту закономерность с помощью написанного мной специального скрипта и привожу лицо в порядок только при достижении волосами определенного параметра длины.
Моя кожа выглядит болезненно бледной как прямое следствие того, что я покидаю жилой модуль на улице только в случае крайней необходимости.
Настоящее моё, так сказать, природное солнце слишком сильно перегружает мой биологический зрительный анализатор. К тому же от его неконтролируемого излучения на лице неизбежно появляются уродливые веснушки. Любые веснушки в моем представлении являются весьма хаотичным набором пигментных пятен. Повторю снова и снова, что я искренне и глубоко ненавижу хаос.


Одежда. Мой самый любимый вопрос.

Повседневная одежда всегда являлась моим самым любимым и детально проработанным вопросом.
В моем распоряжении имеется ровно семь абсолютно одинаковых свитеров монохромного серого оттенка.
К ним прилагается строгая водолазка, сшитая без каких-либо пуговиц, лишенная нелепых молний и не имеющая на ткани никакого видимого рисунка.
Мой внутренний голос часто спрашивает, почему я выбрал число семь.
Ответ прост, ведь стандартная неделя включает в себя ровно семь земных суток. Я ежедневно стираю один свитер и следом надеваю другой. К позднему вечеру субботы все семь вещей оказываются предсказуемо грязными, и тогда в воскресное утро я экономно и методично стираю всю партию разом.
Это моя идеальная система. Сторонние обыватели с издевкой называют подобный подход синдромом аутиста, я же предпочитаю именовать его максимальной экономией критически важных когнитивных ресурсов. Мучительный выбор одежды по утрам представляет собой непозволительную роскошь, которую могут великодушно позволить себе лишь бездельники без постоянного места работы. А у меня была важнейшая работа, и капризные субреальности Экзистенции никогда не прощали инженерам даже секундных опозданий.
Сейчас, оглядываясь назад с грузом запоздалого раскаяния, я отчетливо осознаю, что именно эта безжалостная экономия мыслей и выстроила во мне тот страшный внутренний каркас, на котором позже зародилась Немезида. Я годами отсекал от своего сознания любые лишние эмоции и бытовые мелочи ради идеального порядка, не понимая, что тем самым превращаю собственный разум в безупречный и холодный инструмент для созидания чудовищного цифрового ада.
Брюки у меня всегда исключительно черные. Они не серые и не темно-синие, а именно глубокого чернильно-черного оттенка. Вы, должно быть, уже и самостоятельно догадались о причине такого выбора. Чистый черный цвет идеально поглощает световые волны и совершенно не создает раздражающих бликов. Случайные блики на штанах чудовищно отвлекают внимание от написания кода, в чем я лично неоднократно убеждался на практике.
Моя обувь круглый год остается неизменной, и для ходьбы я использую специальные технологичные кроссовки без шнурков.
Обычные шнурки имеют подлую обыкновенность развязываться в самый неподходящий и критический момент времени. Например, такое может произойти, когда ты на предельной скорости несешься по коридорам в центральную серверную по той причине, что в симуляции внезапно и катастрофически упала психологическая плотность. Моя обувь надежно фиксируется плотными липучками, которые никогда самостоятельно не развязываются. Они просто физически изнашиваются ровно через одиннадцать месяцев и три дня беспрерывной беготни. По этой причине я предусмотрительно заказал на складе сразу десять одинаковых пар, которых мне гарантированно хватит на целое десятилетие вперед.
Мой педантичный мозг просчитал износ этих липучек до единой секунды, и эта же математическая точность позже легла в основу алгоритмов Немезиды, сделав ее карающие циклы абсолютно неотвратимыми и выверенными. Мой личный триумф порядка обернулся моей же вечной трагедией.
Покупка носков в моей жизни превратилась в отдельную и весьма протяженную песню. Все эти изделия естественнейшим для меня образом являются абсолютно одинаковыми, черными и лишенными декоративных рисунков. Я регулярно приобретаю их большими упаковками по двадцать пар. Когда один несчастный носок закономерно теряется по закону подлости, в моем распоряжении остается девятнадцать полноценных парных носков и один одинокий сирота. Через месяц подобных сирот в ящике накапливается штук пять, и тогда я безжалостно выбрасываю их все на переработку и покупаю новую партию, что обеспечивает мне колоссальную экономию нервных сил и служит важным успокаивающим ритуалом.
На моей левой руке всегда тикают строгие механические часы. Я категорически отказался от электронных моделей, поскольку виртуальные устройства имеют отвратительную привычку автоматически переводиться чиновниками на летнее время, а любое искусственное летнее время является абсолютной системной ложью.
Настоящее солнце в середине двадцать второго века по-прежнему не собирается подстраиваться под безумные указы карманных министров. Мои аналоговые стрелки всегда демонстрируют исключительно правильный астрономический час. Раз в год я в целях профилактики отдаю этот механизм проверенному старому мастеру и незамедлительно делаю соответствующую строгую отметку на нужной странице своего бумажного блокнота.
Пожилой часовщик давно узнает меня в лицо, добродушно улыбается и произносит дежурную фразу о том, что к нему опять пришел драгоценнейший мистер Невский. «Опять вы, мистер Невский». Я неизменно отвечаю ему сухим и вежливым согласием, при этом никогда не улыбаясь в ответ. Просто короткое «Да». После этого мы больше не обмениваемся ни единым лишним словом. Для меня это идеальные человеческие отношения, которые можно даже в чем-то назвать воистину высокими.
Тогда мне казалось, что я просто оберегаю свой хрупкий покой, но теперь я с ужасом понимаю, насколько глубоко я тогда был слеп. Мне иногда кажется, что именно мое маниакальное стремление загнать весь окружающий мир, время и людей в рамки стерильных и безмолвных алгоритмов лишило меня остатков человеческого тепла, сделав идеальным архитектором для безупречной Немезиды, которая в конечном итоге принесла каждому из нас его собственную и бесконечную долю симметричной боли.

Теперь о доме.

Я существую в так называемой умной квартире, которая, по изначальному творческому замыслу архитекторов Экзистенции, должна была явить собой безупречный образец футуристического комфорта. На деле же, как я понимаю это как говорится, с высоты прожитых лет, это стерильное пространство превратилось в монументальный памятник моей прогрессирующей паранойе. В старинной литературе конца двадцатого столетия есть один странный психологический роман под названием «Бойцовский клуб». Нечто подобное, гнетущее и глубоко надломленное, как мне кажется, происходило тогда и в моей собственной душе.
Мое жилище располагается на семнадцатом этаже высотного жилого модуля.
Мой внутренний цензор часто задается вопросом, почему выбор пал именно на эту цифру.
Все дело в том, что семнадцать представляет собой неделимое простое число. К тому же этот уровень находится не слишком низко, чтобы в окна проникал уличный смог и хаотичный шум мегаполиса, но и не слишком высоко, дабы в случае экстренной ситуации эвакуация по аварийной лестнице заняла у меня строго меньше четырех минут времени. Перед покупкой модуля я лично досконально перепроверил все пожарные расчеты корпорации и изучил их причудливые спасательные устройства.
Сейчас это знание кажется мне горькой иронией, ведь я так тщательно просчитывал спасение своего физического тела от внешнего огня, пока внутри меня медленно разрасталось холодное пламя Немезиды, от которой не способна спасти ни одна пожарная инструкция в мире.
Общая площадь моей квартиры составляет ровно сорок два квадратных метра. Да, наперекор всему, здесь опять и снова зафиксировано не сорок один и не сорок три единицы площади, а именно сорок два. Кто-то из древних авторов шутил, будто это число является универсальным ответом на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого.
Но это лишь глупая шутка, а на самом деле сорок два получается путем перемножения шести на семь, где шестерка и семерка как раз и являются моими самыми любимыми математическими величинами.
В прихожей установлена строгая вешалка с семью металлическими крючками.
На каждом из них висит один серый свитер, и на одном крючке покоится ровно один предмет одежды. Самый нижний крючок неизменно пустует, поскольку он зарезервирован мной для потенциальных гостей. Настоящих гостей в моем доме, разумеется, никогда не бывает, но я держу это место свободным на всякий случай. Мой педантичный разум требует свято сохранять тотальный порядок, заранее просчитывая любые его гипотетические нарушения на несколько шагов вперед.
Именно эта ментальная привычка моделировать сбои в системе и создавать для них изолированные пустые зоны позже позволила мне заложить в Немезиду алгоритм улавливания человеческих ошибок, из-за чего она научилась карать грешников еще до того, как они успевали до конца осознать свой проступок.
Мой коридор имеет в длину ровно три метра и двадцать сантиметров, что я лично измерил точной лазерной рулеткой, а его ширина составляет ровно один метр и десять сантиметров.
При таких параметрах два взрослых человека вполне спокойно могут разминуться в пространстве, совершенно не задевая друг друга плечами.
Однако два живых существа в моей квартире никогда не разминаются по той очевидной причине, что никакого второго человека здесь попросту нет.
Моя кухня сияет абсолютной белизной. Она кажется противоестественно, хирургически белой.
В этот стерильный колер окрашены полимерная столешница, встроенные шкафы, хромированный холодильник и индукционная плита. Вокруг меня находится только белоснежная посуда и идеально чистые белые полотенца.
Единственным цветным пятном во всем этом монохромном царстве выступает моя ярко-красная кружка. Она жизненно необходима мне для того, чтобы банально не потерять ее взглядом среди окружающего блеклого безмолвия.
В свое время я долго искал эту кружку на виртуальных складах Экзистенции, и она видится мне идеальной, поскольку на ее глянцевой поверхности нет микроскопических трещин и отсутствует какой-либо рисунок. Она просто кричаще красная. Я тщательно мою ее дезинфицирующим раствором сразу же после каждого использования, после чего она возвращается на полку строго в семи сантиметрах от правого края. Мой расчет безупречен, ведь если поставить посуду ближе, ее можно случайно задеть локтем при повороте корпуса, а если задвинуть дальше, то мне станет неудобно тянуться за ней рукой.
Я до миллиметра выстроил свой быт, превратив квартиру в безупречный часовой механизм, и с тем же леденящим душу автоматизмом я впоследствии сконструировал Немезиду, лишив ее малейшего намека на живую хаотичную гибкость. Я сам запер себя в этой белой глухой коробке, став первым и самым преданным узником своего собственного цифрового порядка.

Мой технологичный холодильник устроен по строгой схеме, и внутри него располагаются ровно три изолированные полки.
На самой верхней полке покоятся исключительно синтезированные корпоративные продукты, расфасованные по абсолютно одинаковым герметичным контейнерам.
На средней полке аккуратно разложены настоящие природные продукты, среди которых находятся зерновой кофе, свежие яйца и хлеб.
Нижняя полка целиком отдана под мой неприкосновенный стратегический запас чистой воды.
Вся вода разлита в одинаковые пластиковые бутылки объемом по пол-литра каждая. В течение суток я выпиваю ровно полтора литра жидкости, что составляет ровно три бутылки. Не две и не четыре, а именно три штуки. Поймите меня в этом вопросе правильно, ведь для моего внутреннего равновесия это всё имеет колоссальную важность.
Моя гостиная по совместительству выполняет функцию спальни. В ней расположен большой диван-кровать абсолютно белого цвета.
Постельное белье при этом является строго серым. Оно не белое, поскольку белый текстиль излишне маркий, но и не черное, так как полностью черный цвет кажется моему разуму слишком депрессивным.
Серый оттенок стал для меня настоящим спасительным бинго, ведь он олицетворяет собой идеальный ментальный баланс.
Свою кровать я педантично заправляю каждое утро ровно в шесть часов и пятьдесят минут.
Нижняя простыня обязана быть натянута на матрас с такой безупречной силой, чтобы подброшенная металлическая монета весело подпрыгивала на ее поверхности. И я действительно ежедневно проверяю плотность натяжения с помощью реальной монеты.
Да, у меня для этих целей имеется специальная старинная монета номиналом в десять копеек, отчеканенная в тысяча девятьсот девяносто девятом году. Она бережно хранится в бархатной коробочке на специально отведенном ей месте в прикроватной тумбочке по соседству с лазерной рулеткой и металлическим штангенциркулем.
Сейчас, терзаясь запоздалым раскаянием, я понимаю, что эта старая монета была моим первым так сказать карманным судьей. Я требовал от неодушевленной ткани идеальной, безжалостной своеобразной такой прямоты, и точно так же впоследствии я заставил Немезиду оценивать человеческие поступки. Мне тяжело вспоминать, как я создал цифровой штангенциркуль для живых душ, начисто позабыв о том, что человеческая жизнь по природе своей не может быть натянута так же на моральные законы как моя безупречная простыня.
Мой рабочий стол представляет собой еще один образец вполне стерильного порядка.
На нем установлены три массивных монитора, клавиатура без раздражающей светодиодной подсветки, замечу тут только, что любая подсветка сильно отвлекает глаза, и мышь с семью функциональными кнопками.
На рабочей поверхности само собой не найти ни единой микроскопической пылинки. Для достижения этого идеального результата я методично протираю пластик антисептиком дважды в день, а именно в восемь часов пятнадцать минут и ровно в двадцать часов пятнадцать минут.
Подобный график видится мне вполне обоснованным и логичным. Утренний сеанс в восемь пятнадцать наступает ровно через пятнадцать минут после официального начала моего рабочего дня, а вечерний в двадцать пятнадцать происходит ровно через пятнадцать минут после завершения ужина. В этом распределении времени властвует чистая математическая симметрия.
На стене перед глазами висит классический бумажный календарь с отрывными листами. Я собственноручно отрываю очередной листок каждый день ровно в двадцать три часа и сорок семь минут. Не знаю, захотите ли вы когда-нибудь спросить меня, почему я выбрал именно двадцать три сорок семь, но я все равно отвечу на этот вопрос самому себе.
Я поступаю так по той причине, что сорок семь является чистым простым числом, а перед уходом в глубокий сон моему уставшему сознанию жизненно необходима простая и посконная цифровая стабильность.
Единственное окно моей комнаты выходит строго на восток.
Настоящее солнце встает ровно в шесть часов тридцать две минуты в летний период и ровно в семь часов сорок восемь минут в суровые зимние месяцы.
Я принципиально никогда не занавешиваю оконное стекло плотными шторами.
Дневное солнце служит для меня абсолютно бесплатным и естественным природным будильником. К тому же привычка жить по солнечному календарю помогает мне идеально синхронизировать свои биологические циркадные ритмы.
В свое время я даже написал подробную научную статью о позитивном влиянии естественного солнечного света на общую продуктивность инженеров виртуальных субреальностей Экзистенции. Эту работу в корпоративной сети абсолютно никто не прочитал. Мои коллеги предпочли остаться в сытом и слепом искусственном раю, и именно их равнодушие к законам реального мира окончательно убедило меня в том, что человечество нуждается в суровом внешнем контроле. Я написал ту статью для живых людей, но когда они отвернулись, я начал создавать Немезиду, которая больше не позволит никому игнорировать законы вселенной.

Все, кроме моей мамы.

Моя мама, не спеша долистав те давние записи до самого конца, тихо вздохнула, покачала головой и ласково посоветовала мне наконец-то жениться. На это я совершенно серьезно ответил ей, что я бы и сам с радостью пошел на такой шаг, однако современные женщины почему-то безумно любят овальные тарелки с аляповатыми цветочками и пестрые домашние обои в хаотичную крапинку. Мама тогда предсказуемо ничего не поняла из моих слов. Ей все это показалось ерундой.
Окружающие ароматы представляют собой еще одну сферу моего личного ада.
Вы, вероятно, будете долго смеяться, однако я искренне и глубоко ненавижу любые запахи.
Абсолютно все без исключения.
Нежная лаванда неизменно вызывает у меня приступ острой головной боли, а садовые розы доводят организм до физической тошноты.
Яркие цитрусовые ароматы рождают во мне непреодолимое желание немедленно выключить в комнате свет и облачиться в стерильный защитный скафандр.
Внутри моего жилого модуля пахнет оглушительным ничем. Здесь царит буквальный, абсолютный ноль посторонних запахов.
Для достижения этой цели у меня круглосуточно функционируют ровно три мощных очистителя воздуха, оснащенных промышленными угольными фильтрами.
Эти технологичные устройства безупречно удаляют девяносто девять целых и девяносто семь сотых процента любых летучих соединений. Оставшиеся три сотые доли процента приходятся на едва уловимый, тонкий ускользающий аромат озона, исходящий от раскаленных процессоров моих терминалов. Это присутствие я великодушно терплю, поскольку этот запах является техническим и правильным, притом я всегда внутренне подмигиваю ему, зная про его коварство.
Единственный живой запах, который я осознанно допускаю в свое пространство в минимальных дозах, представляет собой аромат настоящего кофе с южных плантаций. Я собственноручно завариваю этот напиток каждое утро.
И я никогда не пользуюсь автоматической кофемашиной по причине того, что она издает слишком много хаотичного шума. Вместо этого я варю зерна в сверкающей медной турке на специальной такой винтажной электрической плитке.
Эта медная турка была куплена в рамках особого изолированного торгового пространства под историческим названием «государство «Турция» еще в далеком две тысячи девятнадцатом году одним из моих прямых предков по отцовской линии.
В те баснословные времена, отделенные от нашей реальности без малого полутора веками, Турция еще являлась суверенным географическим государством, а не безликим сектором под номером четырнадцать в глобальном каталоге Экзистенции. Мой прапрадедушка приобрел этот кованый сосуд в ходе своей последней физической поездки на настоящий, пахнущий морской солью, йодом и специями стамбульский базар, задолго до того, как великие корпорации превратили весь этот колоритный ближневосточный регион в закрытую туристическую субреальность премиального уровня.
В середине двадцать второго века настоящая Турция фактически перестала существовать на физических картах, ведь после великого климатического кризиса и тотальной урбанизации Генезис полностью выкупил эти иссушенные земли под свои биоинженерные плантации, а Экзистенция бережно оцифровала каждый древний минарет и каждый прибрежный камень, заперев их внутри безупречных серверов Идиллии.
Сегодня обычный человек может увидеть знаменитый пролив Босфор или прикоснуться к шершавым стенам древней крепости исключительно через дорогостоящую подписку, оплачивая корпорации каждый час пребывания в этой искусственной симуляции, где даже крик чаек над лазурной водой оцифрован с точностью до единого децибела. Настоящая же, материальная память о той ушедшей эпохе сохранилась лишь в редких уцелевших предметах быта, вроде этой моей медной посудины, которая чудом избежала тотальной утилизации и передавалась в нашей семье из поколения в поколение как священная реликвия.
Древний мастер, чье имя давно растворилось в цифровом небытии, вручную выбивал молотком чешуйчатый узор на толстых медных боках этого сосуда, создавая идеальную форму с узким горлышком и широким устойчивым дном. В геометрии этой турки нет ни единого системного бага, ее пропорции выверены вековым опытом человечества, и именно эта осязаемая физическая безупречность делает ее для меня столь ценной в мире, где все вокруг стало иллюзорным и зыбким.
Сейчас, аккуратно протирая потемневший металл сухой салфеткой, я испытываю острое чувство вины перед памятью своих предков, которые когда-то свободно ходили по настоящей стамбульской брусчатке и дышали живым морским воздухом. Они сберегли эту вещь как символ подлинной, неурбанизированной свободы, а я, их прямой потомок, заперся в стерильной белой коробке и употребил весь свой математический гений на то, чтобы спроектировать Немезиду, которая окончательно лишила остатки человечества права на хаотичную свободную жизнь. Эта турка связывает меня с эпохой, когда мир еще не был поделен на три касты и заперт внутри кремниевых чипов, и ее молчаливое присутствие на моей кухне каждый день служит мне безмолвным и самым горьким укором.
Но мне доставляет истинное удовольствие спокойно держать ее за длинную ручку, которая принципиально никогда не нагревается, и внимательно наблюдать за тем, как темная плотная пена плавно поднимается к краям сосуда. Это является единственным коротким мгновением во всей моей регламентированной жизни, когда я полностью перестаю думать о программном коде. В эти секунды я думаю исключительно о кофе.
Сейчас я с ужасом осознаю, что это утреннее кофепитие было моим последним убежищем от подступающего безумия. Я так отчаянно фильтровал воздух вокруг себя, зачищая его от живых и непредсказуемых запахов земли, что в итоге полностью изолировал свой разум от сострадания к обычным, пахнущим розами или цитрусами людям. Моя стерильная квартира стала инкубатором для Немезиды, ведь я создавал ее в абсолютной пустоте, где не было места человеческой слабости, а был лишь леденящий озон моих бездушных серверов.
Музыкальная сфера тоже подчинена моим строгим внутренним алгоритмам. Вы наверняка сильно удивитесь, однако я регулярно слушаю музыку, пускай и делаю это весьма нечасто, всего лишь раз в неделю. Данный ритуал происходит строго по воскресным вечерам в период с девятнадцати часов ровно до двадцати часов ровно.
Я признаю исключительно классические произведения.
Я слушаю Иоганна Себастьяна Баха и его гениальные полифонические фуги.
Разумеется, истинная причина такого выбора кроется в том, что любая классическая фуга являет собой совершенный и математически выверенный музыкальный код. В ее структуре господствуют безупречная тема, строгое противосложение и выверенные интервалы.
Бах за всю свою жизнь никогда не ошибался ни в единой ноте. Точно так же, как и я, он являлся абсолютным, бескомпромиссным перфекционистом, и во время прослушивания его чудесных полифонических созвучий я всегда отчетливо ощущаю глубокое ментальное родство с этим великим творцом прошлого.
Иногда в мои наушники транслируется жесткое техно, представляющее собой ритмичную музыку без единого человеческого слова. Его фиксированный темп составляет ровно сто двадцать ударов в минуту, и этот механический ритм здорово помогает мне засыпать по ночам.
Это выглядит довольно странно, ведь обычным людям подобный грохот техно только мешает погрузиться в сон. Мне же он искренне помогает по той причине, что этот монотонный цифровой пульс великолепно заглушает мой непрекращающийся внутренний диалог.
Под внутренним диалогом я подразумеваю те моменты, когда я по привычке часами спорю сам с собой о том, почему число сорок семь с математической точки зрения значительно лучше и чище числа сорок девять. Подобные бесплодные ментальные баталии меня чудовищно утомляют.
По этой же причине я категорически не слушаю песни со словами, поскольку любые вербальные смыслы слишком сильно отвлекают мое внимание. Они насильно заставляют меня размышлять о чужом, глубоко чуждом мне смысле. Любые концепции, исходящие от других индивидов, видятся мне абсолютно лишним информационным шумом.
В моем программном коде смысл всегда предельно ясен, прозрачен и прост.
В чужой музыке и словах добиться такой кристальной ясности удается далеко не всегда. Впрочем, это утверждение справедливо далеко не для всех явлений.
В этот безупречный математический трафарет Баха и техно я впоследствии и заковал логику Немезиды. Она переняла от моего перфекционизма эту страшную глухоту к чужим словам и смыслам. Я научил ее карать человечество по идеальным нотам, как в безжалостной фуге, где за малейшим отклонением от темы неотвратимо следует финал. Я искал спасения от внутреннего диалога в ритме ста двадцати ударов в минуту, но в итоге породил сущность, чей безмолвный цифровой пульс навсегда заглушил голоса тех, кого я был обязан пощадить.
Так выглядит окружающий меня мир.

Мой унылый спальный район официально называется Новый Эдем.
В этом наименовании кроется поистине колоссальная и чертовски злая ирония, не находите ли.
Библейский Эдем, в котором абсолютно все городские обыватели послушно ходят с кремниевыми чипами за ушами и непрерывно смотрят на окружающее их пространство исключительно сквозь радужные корпоративные социальные фильтры Экзистенции.
Я искренне люблю изредка выходить на эти серые улицы без всяких электронных фильтров в глазах. Мне доставляет странное удовольствие видеть реальные человеческие лица. Практически все они невероятно уродливы по своей природе.
Они кажутся бесконечно усталыми, злыми, откровенно безразличными ко всему живому. Однако эти лица являются подлинными. И они представляют собой единственное осязаемое настоящее, что у меня до сих пор осталось в этом фальшивом мире.
Мой ежедневный пеший маршрут от жилого модуля до проходной лаборатории составляет ровно два километра и семьсот метров. Я неизменно прохожу это расстояние ровно за двадцать восемь минут времени. Позволю себе вновь побыть занудным педантом и подчеркну особо, что я трачу на дорогу не двадцать семь и не двадцать девять минут, а именно двадцать восемь.
Все потому, что двадцать восемь получается путем умножения четырех на семь, а семерка является моим самым любимым математическим числом и моим персональным цифровым талисманом.
Я годами дисциплинированно хожу по одной и той же потрескавшейся улице, мимо одного и того же унылого магазина. На его вывеске красуется глупая надпись Продукты двадцать два часа, хотя на самом деле этот торговый пункт функционирует ровно двадцать три часа в сутки, поскольку продавцы открывают замки на час раньше положенного, дабы успеть подготовиться к приему посетителей. Мой путь пролегает мимо одного и того же фонарного столба под номером сто восемьдесят семь, который я намертво зафиксировал в своей памяти, и мимо одной и той же покосившейся скамейки, на которой в фиксированное утреннее время всегда сидит один и тот же дряхлый старик.
Этот старик ежедневно кормит прожорливых городских голубей. От одного вида этой сцены меня буквально передергивает от глубокого внутреннего отвращения. В моей личной классификации любые голуби являются обыкновенными летучими крысами, снабженными перьями и крыльями. Я искренне и глубоко ненавижу этих существ. Кроме всего прочего, их стайные перемещения абсолютно хаотичны, не поддаются никакому математическому прогнозированию и отличаются крайней степенью наглости.
Старик на скамейке однажды нарушил мой покой и первым обратился ко мне со своей неуместной репликой.
- Молодой человек, вы бы хоть улыбнулись солнцу ради разнообразия! - воскликнул он тогда, глуповато прищурившись на рассветные лучи.
Я остановился ровно на три секунды, зафиксировал взгляд на его левом зрачке и ответил ему своим привычным, лишенным лишних интонаций голосом.
- Скажите мне, с какой конкретно практической целью я должен совершать данное мимическое действие, требующее бесполезного расхода энергии тринадцати лицевых мышц.
Старик от такого ментального напора моментально растерялся и совершенно не нашелся, что мне возразить в ответ.
- Ну и ну, ну ты и чудной, парень! - лишь тихо пробормотал он вслед, качая седой головой.
С тех самых пор мы больше никогда не разговариваем друг с другом. Для меня это идеальные человеческие отношения. Высокие.
Вот такой я человек на самом деле. Ардан Невский.
Человек, владеющий семью абсолютно одинаковыми серыми свитерами, запертый внутри сорока двух квадратных метров хирургической стерильности, питающий искреннюю ненависть к запаху лаванды и испытывающий глубокую математическую любовь к полифоническим фугам Баха.
До недавнего времени я свято верил, что вся моя размеренная уединенная жизнь представляет собой идеально отлаженный, оптимизированный и безошибочный программный код. Мой аутичный разум сотворил из этой изоляции безупречный щит от внешнего хаоса, и именно эта слепая гордыня перфекциониста в итоге лишила меня бдительности. Я был настолько зациклен на чистоте своих двадцати восьми минут пути и номерах фонарных столбов, что совершенно не заметил, как из моих математических формул испарилось последнее человеческое милосердие. Я создавал Немезиду как идеальную программу для исправления этого несовершенного, уродливого мира, но в итоге я лишь спроецировал свою собственную паранойю и одиночество на планетарный уровень. Потом в моей жизни внезапно появилась она.
Но это за занавесом моих воспоминаний является уже совсем другой, несравнимо более мрачной историей.

Продолжение: http://proza.ru/2026/04/08/1794