Глава 1. Дубенский

О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия!
Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!
— Послание к Римлянам, 11:33

Сергей Петрович Дубенский относился к тому редкому типу целеустремленных людей, которые добиваются своего благодаря невероятно практичному складу ума, везению и знанию жизни. Он построил головокружительную карьеру, не имея за спиной абсолютно никого, кто мог бы похлопотать за него, заступиться или оказать необходимое содействие.
Будучи учеником второго класса, маленький Серёжа потерял родителей в жуткой автокатастрофе и остался на попечении у бабушки — слепнущей день ото дня пенсионерки, которая по достижении им совершеннолетия и сама преставилась.
Вскоре после смерти бабушки Сергея призвали на военную службу. Безупречно отслужив, он демобилизовался вместе с приходом «Олимпиады-80» и вернулся уже самостоятельным, дисциплинированным мужчиной, какими иные и к тридцати годам теперь не вырастают. Обжившись некоторое время на «гражданке», Сергей устроился токарем на завод, где каждый второй работяга пил через день, а каждый третий — ежедневно.
Сергей был равнодушен к алкоголю. С презрением наблюдая за охмелевшими и оскотинившимися «товарищами» по бригаде, он не желал уподобляться им и ввязываться в самые непотребные уголовные сюжеты. Столь независимая и, в некотором смысле, «оскорбительная» для отдельных заводчан позиция Сергея повлияла на отношение к нему в бригаде, прижиться в которой было совсем не просто.
Бригадиром Сергея оказался Василий Николаевич Антонов — человек деспотичного нрава и безмерно жёсткий. К своим сорока пяти годам он имел несколько тюремных сроков, а на заводе зацепился лишь потому, что приходился шурином начальнику цеха. В бригаде Василий Николаевич с нескрываемым удовольствием раздавал всем клички, нарочито насаждая климат тюремного быта. К себе же требовал исключительного обращения: «Бригадир». Случилось однажды Сергею повздорить из-за кефира в заводской столовой на глазах у Бригадира, и к нему тотчас прилипла кличка «Кефирчик».
Василий Николаевич всегда звал его намеренно громко, с характерной уничижительной тональностью, от которой рабочих прорывало таким смехом, что Сергей был готов вцепиться Бригадиру в глотку. Тем не менее он старался не реагировать и спешил поскорее исполнить указание, только бы лишний раз не попадаться Антонову на глаза и не становиться посмешищем для всей смены.
Заводские будни были ему омерзительны — ровно так же, как и одинокое существование за пределами производственных стен. Днями напролет Сергею приходилось терпеть насмешки на заводе, а вечерами лицезреть опостылевшие узоры выцветших обоев в пустой квартире. Подобная жизнь казалась невыносимой, и Сергей почти отчаялся найти выход из замкнутого круга, если бы не несколько неожиданных событий, произошедших одно за другим.
Первая история произошла с ним спустя несколько месяцев трудовой деятельности. Однажды летним вечером он возвращался к себе через парк, который находился совсем рядом с его домом. В парке том была пивная — место злачное, наполненное завсегдатаями: от рабочего люда до многократных «сидельцев», воришек и тунеядцев, в общем, отребьем всех мастей. Мордобои и дрязги были в ежедневном ассортименте питейного заведения наряду с сушками, воблой и пивом и являлись головной болью участкового.
С наступлением темноты Сергей оказался в самой «густой» части парка. Едва услышав шумную ссору, он остановился, сразу узнав голос Бригадира. Необъяснимый интерес заставил его подойти поближе к закрывшейся час назад пивной. Встав за кустами, и оставшись незамеченным в свете одинокого тусклого фонаря, он прислушался к разговору. Двое мужчин стояли к Сергею спиной и требовали с Бригадира карточный долг той отборной уголовной матерщиной, что употребляется людьми со знанием и стажем.
Сергей уже намеревался ретироваться, не найдя в чужом конфликте ничего примечательного, как вдруг в ответ на дерзкий отказ Бригадира в руке одного из вымогателей блеснул нож, мгновенно вонзившийся в грудь Василия Николаевича. Всё произошло настолько молниеносно, что Сергей оцепенел, едва переводя дыхание. Сердце бешено колотилось. В следующее мгновение второй нападавший несколькими резкими ударами добил должника в живот, после чего обе темные фигуры скрылись в зарослях по другую сторону пивной.
Бригадир пошатнулся на слабеющих ногах, рассматривая окровавленную рубашку, не осознавая случившегося. Сергей же смотрел на него, не произнося ни слова. В один миг ему почудилось, что Василий Николаевич вполне осмысленно, насколько это позволяло его состояние, посмотрел в его сторону, точно увидел и узнал его. Сергей по-прежнему стоял без движения. Их взгляды встретились, после чего Бригадир, издав несколько хриплых звуков, повалился на землю, что-то бормоча и стоная. Дубенского резко бросило в жар, и, опомнившись, он рванул что есть силы в сторону дома, исчезнув в темноте парка.
Утром следующего дня Сергей заметил участкового у своего подъезда. Тот изнывал от ранней жары и метался с блокнотом возле дома, тщетно пытаясь собрать хоть какие-то свидетельства ночного происшествия. Милиционер неустанно бегал от подъезда к подъезду, опрашивая жильцов, спешивших на работу. Завидев Сергея, он быстро подошёл к нему и после нескольких дежурных вопросов сообщил, что в парке зарезали «мужика с завода».
— И вот надо помереть-то было! — раздраженно восклицал участковый. — Смотри-ка, и ведь ни одна сволочь не позвонила в «скорую»! Кто только вечером в парке не ходит? И парочки там, и собачники, и никто не видел! Как же так!? И главное, от тебя что требуется-то? Набери ноль три и беги, коль не хочешь участвовать. Скажи адрес, мол, помирает человек, и мотай куда глаза глядят… и, главное, помер, зараза, под утро и, как назло, на моем участке… вот бы кто часом раньше позвонил… что же за люди-то такие!
Сергей неловко кивнул, развел руками и сочувственно вздохнул, всем видом демонстрируя полную неосведомленность. Заметив растерянность милиционера, он поспешил уйти. Участковый его уже не замечал — он вовсю бежал наперерез мужчине с собачкой, который вышел из парка.
Новые обстоятельства смерти бригадира отчасти потрясли Дубенского. Мысль о том, что Василия Николаевича можно было спасти анонимным звонком в скорую помощь, угнетала и преследовала его. Три дня до похорон вся бригада обсуждала убийство Антонова, и Сергей каждый раз трусливо прислушивался, не зашла ли вдруг речь о каком-нибудь случайном свидетеле.
Теперь, оказываясь в парке, Сергей чувствовал себя тревожно; его бросало в дрожь, едва лишь случайный прохожий заглядывал ему в глаза. Он старался как можно быстрее проскакивать мимо стариков, стучавших в парке в домино, а иной раз и вовсе обходил и парк, и злосчастную пивную стороной.
Дубенскому пришлось присутствовать на похоронах и поминках, которые превратились в омерзительный кутеж с участием друзей и родственников Василия Николаевича. Вытерпев не более часа в душном кафе, он поспешил уйти. Перед глазами у него стояло лишь заплаканное лицо вдовы, а в ушах звенел бессмысленный хмельной шум собутыльников новопреставленного.
Переломный момент наступил на следующий день. Сергей вдруг осознал: при удачном стечении обстоятельств, совершив невыразимо низменный, греховный поступок, можно остаться абсолютно безнаказанным. И даже получить из этого выгоду — особенно если жертвой становится ничтожество, к числу которых он, без сомнения, относил Василия Николаевича.
Вторая история случилась спустя несколько дней после гибели Бригадира, и она была совершенно невероятной. Спустя годы Дубенский размышлял о ней исключительно в религиозном преломлении, хотя веры в нем никогда не водилось и с горчичное зерно — как тогда, так и на протяжении всей последующей жизни.
В один из трудовых дней хриплый голос громкоговорителя, пылившегося под самой крышей цеха, вызвал Сергея Дубенского к начальству. В прокуренной каптёрке он узнал, что на завод пришла разнарядку на одно место в МГИМО. Как сирота и отслуживший в армии, Сергей имел полное право на льготное поступление. «Тем более что никому на заводе этот МГИМО и даром не нужен», — заверил начальник цеха.
Дубенский толком не знал, чему там учат, но шанса упускать не стал, сочтя эту возможность не иначе как провидением.
Уволившись с ненавистного завода, он подал документы и уже в первом семестре понял, что оказался одним из немногих «пролетариев» на факультете, которыми скудно разбавили «голубую кровь» студентов из высшего советского сословия.
Сергей не оскорбился и не потерялся. Будучи человеком дисциплинированным, он с головой ушел в языки, проявив неожиданные способности к их изучению. На курсе он слыл разумным парнем и ответственным товарищем, хотя и казался несколько замкнутым.
К двадцати двум годам Дубенский выглядел взрослее и цельнее многих сокурсников. Высокий лоб, густая шевелюра, сухие, резкие черты лица, крепкая, сбитая фигура и серьезный взгляд серых глаз вкупе с новым гардеробом, который он обновил на полученные при увольнении с завода деньги, вызывали неподдельный интерес со стороны девушек.
Дубенский, между тем, и сам интересовался сокурсницами, но, будучи абсолютно бесперспективным — без связей и гроша за душой, — глубоких отношений не снискал. Настоящую тревогу вызывало у него лишь будущее. Чем отчетливее видел он окончание института, тем яснее понимал: через несколько лет наступит завтра, в котором ему может не найтись места.
«Что тогда? Завод?» — задавался он вопросом, засыпая в пустой квартире на окраине Москвы.
Однако опасения Сергея оказались преждевременными и даже напрасными. Страну ожидал настоящий сюрприз — Перестройка, которая непредсказуемо закончилась исчезновением самой страны и стала предтечей новой эпохи, где перспектив у Сергея просматривалось гораздо больше, чем при старом укладе.
Дубенский пережил Перестройку за кулисами всеобщего отчаяния, поскольку терять ему было нечего и страданиями от исчезновения империи он вовсе не терзался. Был он сосредоточен только на себе самом и своем существовании. Жениться не спешил — не потому, что не полюбил или время было «непростое», а просто выгодного и надежного варианта не подвернулось. Сергей вообще старался не подвергать себя рискам, способным замедлить его стремление твердо встать на ноги или, что называется, тепло устроиться. Он терпеливо сводил концы с концами в заштатном отделе МИДа, где застрял после распределения, в то время как его бывшие сокурсники вовсю обзаводились машинами и квартирами с манящими адресами внутри Садового кольца.
К тридцати годам Сергей Петрович, как и весь народ новой страны, оказался невольным участником процесса первоначального накопления капитала. Процесс этот больше напоминал насильственную экспроприацию, в суматохе которой, перепачканные по колено в грязи и по локоть в крови, вчерашние советские граждане принялись неистово делить чужое прошлое рухнувшей империи ради собственного будущего.
Затем страна вступила в период Приватизации, а вместе с ней Дубенскому представился тот самый шанс, к которому он шел много лет, уже не уповая на милость Господа. Именно тогда о нем вспомнили успешные институтские приятели и предложили занять непонятную ему должность в неприметном чековом инвестиционном фонде.
Сергей Петрович Дубенский отвечал за скупку ваучеров у населения, которую проводил успешно, хотя и не без содействия «нужных» людей. Уже через год ему доверили приобретение акций доходных предприятий за те самые грошовые ваучеры, которые он приобретал ранее.
На новом поприще Сергей Петрович зарекомендовал себя исключительно надёжным человеком, который чужого не брал, а своего не отдавал. Это правило в какой-то мере стало девизом его жизни, приверженцем которого Сергей Петрович остался и по сей день, нарушая его лишь при абсолютно необратимом стечении обстоятельств.
Жизненные принципы Дубенского были достаточно просты, и это его ничуть не смущало. Разве заповеди, на которых некогда строился мир, не отличались простотой? Сергей Петрович осознанно занял свое место под солнцем, вовремя усвоив: всегда будут те, кто стоит над ним, и те, кто находится ниже. По собственному убеждению, вся его ценность заключалась в том, насколько успешно он умеет воплощать волю вышестоящих силами нижестоящих. Такая позиция позволила ему окрепнуть духовно и смириться со своим бытием, конфликт с которым был категорически невозможен. Бунтарский дух во всех его проявлениях был чужд Сергею Петровичу и раздражал своим присутствием в других людях — неважно, отстаивали они свою гражданскую позицию или, что казалось ему совсем смешным, боролись за «вечные» ценности.
Репутация «правильного» исполнителя позволила Дубенскому расширить свои полномочия и войти в узкий круг доверенных лиц фонда. Теперь он занимался реализацией купленных акций с баланса фонда в пользу теневых структур по заниженной стоимости, пока в самом фонде оставались лишь номинальные активы для последующей ликвидации.
Спустя время хозяева фонда, как водится, разругались, и один из трех совладельцев вышел из дела, позвав Дубенского с собой. Сергей Петрович, знавший себе цену, сразу не согласился, а прежде уведомил об уходе двух оставшихся партнеров, выбил из них более выгодное предложение и, умело сыграв на этом, незамедлительно продался в два раза дороже первому.
Тем временем стране пришлось пережить ещё несколько войн и потрясений, из которых Сергей Петрович вышел с честью и несколькими своевременно открытыми счетами в западноевропейских банках. Ослабевший рубль в конце века обогатил его многократно, а связи, приобретённые в период накопления капитала, позволили продолжить свой путь, который в новом веке был уже не столь примитивен и прост. Не желая терять своих позиций в современном мире, Дубенский получил дополнительное образование в области делового администрирования, после чего был преисполнен сил и знаний для продолжения игры без правил.
Переступив сорокалетний рубеж, он отчасти пересмотрел свои ветхозаветные постулаты, решив найти себя там, где стоящих над ним будет как можно меньше. Свой путь к независимости он начал с нескольких неудач, столкнувшись с легионом управленцев нового чекана, состоявшим из бездарных мажоров и отставных законников всех мастей. Новые реалии пробудили в нем особую неприязнь и презрение к людям, которым судьба даровала больше, чем ему. Однажды Дубенский едва не поплатился карьерой, позволив себе опрометчивое объяснение с очередным отставным самодуром.
Игра в капитализм нового века по-настоящему увлекала его, и чем выше был «уровень», тем жестче и беспощадней становились игроки. Лишь добравшись до должности вице-президента банка, Сергей Петрович наконец перестал оборачиваться или смотреть вниз на лестничные пролеты своей карьеры, где стыли бездыханные тела поверженных игроков.
Во все годы Дубенский, в отличие от многих коллег, учился слушать людей и безошибочно выделять тех, кто мог быть ему полезен. Собственный интерес и азарт наживы оставались главенствующими мотивами при поиске соратников. Друзей Сергей Петрович предпочитал не заводить, неоднократно убедившись в человеческой глупости, слабости и приверженности необузданным страстям. Прагматичный утилитаризм на долгие годы связал его с очень полезным человеком — Германом Зиминым, которого Дубенский позже пригласил на должность руководителя отдела кредитования.
Знакомство их случилось в две тысячи пятом году, когда один из партнеров смог уговорить Дубенского прочитать перед студентами столичного вуза небольшую лекцию об особенностях приватизации в России. Сергей Петрович долго сомневался, но, взвесив перспективность партнерства с институтом, переступил через себя и выступил перед студентами. Сразу после доклада к нему подошел еще совсем молодой человек, ростом выше среднего, с худощавым лицом и горящими глазами. Четверокурсник, не скрывая восторга, поблагодарил его за блестящее выступление. Дубенский, трезво оценивавший свои ораторские таланты, накануне сильно нервничал, а потому оказался несказанно рад такому отзыву. Похвала его даже растрогала, и молодой человек не преминул воспользоваться моментом: рассказал о своей мечте работать в крупном бизнесе и поучиться у Сергея Петровича, который на тот момент входил в правление инвестиционной компании, занимавшейся жилой недвижимостью. Дубенский несколько смутился, но отказать не смог и протянул юноше визитку. Уже на следующий день он был искренне удивлен звонком руководителя департамента персонала, который с дрожью в голосе сообщил, что к ним по личной рекомендации Сергея Петровича пришел трудоустраиваться молодой человек.
— Как от меня? — возмутился Дубенский.
— Сергей Петрович, он визитку вашу мне дал и сказал, что вы вчера его пригласили работать менеджером в отдел продаж.
— Вот дает! — вспылил Дубенский, но отдал должное смелости Германа. — Хорошо, он нам по квалификации подходит? Ну и вообще, как он вам?
— Неплохой парень, хотя, конечно, не специалист, но…
— Ладно, если подходит — берите, — разрешил Сергей Петрович, не предполагая, какими узлами свяжет их судьба.
Несколькими годами позже Дубенский не раз вспоминал этот случай в компании Германа. Тот открыто признавался, что осознанно тогда «сыграл» на тщеславии Сергея Петровича и не прогадал, получив работу в компании, которая через два года лопнула. Тогда же обманутые дольщики раздули невероятную шумиху, подключив к делу прессу и правоохранительные органы. Сергею Петровичу удалось выйти сухим из воды лишь потому, что в эпизодах со спорными квартирами Герман ни словом не упомянул его. Он выставил всё так, будто сам совершил досадную должностную ошибку, ответственность за которую лежала в рамках трудового, а вовсе не уголовного права. Дубенский это отметил: и если риск для Германа как для простого менеджера был минимален, то члену правления это грозило крупными неприятностями, учитывая, что в числе дольщиков оказались родственники некоторых влиятельных региональных чиновников.
Сергей Петрович обладал удивительным деловым чутьем. Словно матерый лис, он умел мгновенно просчитать развитие ситуации и выбрать самый безопасный и одновременно выгодный путь. Безопасность в самом широком смысле он ценил гораздо выше сиюминутной наживы, поэтому заподозрить его в причастности к сомнительной афере было практически невозможно. Исключением могли стать лишь форс-мажорные обстоятельства — например, прямая прихоть вышестоящих лиц, заставлявшая сделать заведомо проигрышный шаг.
С момента вступления в должность вице-президента к мнению Дубенского безоговорочно прислушивались и на заседаниях правления, и на советах директоров, и на собраниях акционеров. Его взвешенность и трезвый расчет вселяли в партнеров такую уверенность, что Сергею Петровичу поручили запуск его собственного детища — проекта по открытию сети филиалов. Для «семейного» банка средней руки это направление было в новинку и имело стратегическое значение. Дубенский сумел убедить в своей правоте ключевых акционеров и получил под проект значительный бюджет.
Несмотря на то что возраст Дубенского приближался к шестидесяти, уверенность и твёрдость характера оставили глубокий отпечаток на всём его облике. Благородная седина и суховатое, смуглое, безупречно выбритое лицо напоминали Герману голливудских звёзд старой школы — тех самых мудрых и полных сил зрелых мужчин, что рекламируют консервативные бренды с обложек именитых глянцевых журналов. Сергей Петрович не терпел небрежности в одежде, всегда выглядел элегантно и окружал себя исключительно изящными, безупречными женщинами, которые посвящали ему себя в надежде завоевать его сердце или хотя бы стать законными хозяйками роскошного подмосковного дома. К их сожалению, красивым женским грёзам не находилось места ни в душе Дубенского, ни в самых дальних кладовых его особняка.
Дубенского и Зимина связывало уже более десятка лет совместного пути, когда последний получил от Сергея Петровича предложение возглавить кредитный отел банка. Позади у них были неудачи в недвижимости, совместная работа в закрывшемся инвестиционном фонде и в другом, куда более посредственном банке. Но где бы им ни приходилось работать, Дубенский неизменно ценил Германа за прагматизм и поразительную проницательность.
Если сам Дубенский опирался на звериное чутье, то его молодой коллега обладал холодным аналитическим умом, которого Сергею Петровичу порой не доставало. Герману, к удивлению шефа, раз за разом удавалось проливать свет на самые запутанные интриги, с которыми они сталкивались по «пути наверх». При всей своей жесткой практичности Сергей Петрович стремился выслушать мнение Германа всякий раз, когда дело касалось мотивов того или иного коллеги, партнёра или конкурента. Иногда ему казалось, что Зимин обладает необъяснимым даром, но Дубенский тут же обрывал эти мысли, боясь выйти за рамки привычного рационализма. Он часто допытывался, как Герману удается просчитать чужие поступки до мелочей. В ответ Герман лишь снисходительно улыбался и раскладывал всё по полочкам, наглядно демонстрируя цепочку умозаключений. Логика каждый раз оказывалась настолько очевидной, что Сергей Петрович лишь сетовал, почему эти аналитические выкладки не пришли в голову ему самому.
Дубенский не терпел неоправданных обязательств перед кем-либо, но в помощи Германа он объективно нуждался, поскольку тот восполнял те качества, которых недоставало самому Сергею Петровичу, благодаря чему их совместная деятельность была гармоничной и оказалась выгодной обоим.
«Мария, вызови ко мне через час Зимина и принеси кофе, пожалуйста», — Дубенский сел за рабочий стол, размышляя над тем, как построить разговор о новом проекте с Германом, который тем временем устроил «разнос» одному из подчиненных в кредитном отделе.
— Горюнов, ты вообще не понимаешь, что я тебе говорю? — Герман придвинулся к столу ближе и положил руки перед собой. — А, Горюнов? Ты здесь?
— Понимаю, Герман Сергеевич, — робко ответил худощавый, гладко выбритый молодой человек с нервным румянцем на щеках и поправил перекошенные очки.
— Что ты понимаешь? — Герман откинулся на кресле, положив ногу на ногу. — Ты же сути денег не чувствуешь и не понимаешь. Как же ты людям кредитные продукты нашего банка предлагаешь, если сам в них не веришь? В деньги надо верить и веру эту вселять в просящих.
— Я верю, — молодой человек расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабив засаленный узел галстука, - правда, верю.
— Как веришь? — улыбаясь, спросил Герман.
— Искренне…
— Искренне! — Герман не удержался и громко засмеялся. — Ты, Горюнов, что заканчивал?
— Плешку, — тихо ответил Горюнов. — А что?
— Плешку, — Герман так же жалобно вымолвил название учебного заведения, как это сделал Горюнов. – Мама за тебя, наверное, заплатила?
— Заплатила.
— Ну и чему тебя там, в Плешке твоей, за мамины деньги учили, если ты сути денег ни черта не видишь! Что такое кредит?
— Кредит… кредит — это, ну, в общем… такая банковская ссуда, которая выдаётся на определённых условиях заёмщику с выгодой для банка, например, в виде процентов, — по-студенчески стушевавшись, ответил Горюнов и сглотнул в ожидании вердикта начальника.
— Ты смотри, прямо определениями строчишь. И это всё, что ты можешь сказать? — Герман внимательно посмотрел на смутившегося и неуверенного в своём ответе работника.
— В целом, да, — Горюнов опять поправил спадавшие очки и вытер ладонью выступивший на лбу пот.
— Ну и на кой чёрт мне твой кредит?
— Как… зачем? Вы можете открыть новый бизнес или приобрести, допустим, дополнительное оборудование или…
— Ты издеваешься?
— Нет. Я так всем говорю.
— Поэтому, Юрий Дмитриевич, твои показатели хуже всех в кредитном отделе. Вот посмотри какие результаты у Кругловой, которая, заметь, Плешек не заканчивала, — Герман ехидно улыбнулся, — разводит тут клоунов столичных не дипломом, а знанием дела.
— Да, но…
— Что «но», Горюнов? — Герман вновь придвинулся к столу и серьёзно посмотрел на подчинённого. – Слушай меня: я тебе кое-что сейчас объясню и сделаю это только один раз. Если ты не поймёшь и делом не докажешь, я тебя выгоню из отдела.
— Да, да, конечно…
Герман выдвинул ящик и достал планшет. Нахмурившись, некоторое время он «листал» страницы на экране, после чего продолжил.
— А вот оно! Слушай, — Герман устроился в кресле поудобнее и начал читать вслух: - Приближалась же Пасха, праздник Иудейский. Иисус, возведя очи и увидев, что множество народа идёт к Нему, говорит Филиппу: «Где нам купить хлебов, чтобы их накормить?» Говорил же это, испытывая его; ибо Сам знал, что хотел сделать. Филипп отвечал Ему: «Им на двести динариев не довольно будет хлеба, чтобы каждому из них досталось хотя бы понемногу». Один из учеников Его, Андрей, брат Симона Петра… знаешь, хоть кто такой Пётр?
— Знаю, я в Ватикане в прошлом году был. Мы всей семьей в Италии отдыхали.
— Хорошо хоть это знаешь. Слушай дальше, — Герман «перелистнул» страницу. — Так вот, Андрей и говорит Ему: «Здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки; но что это для такого множества?» Иисус сказал: «Велите им возлечь». Было же на том месте много травы. Итак, возлегло людей числом около пяти тысяч. Иисус, взяв хлебы и воздав благодарение, раздал ученикам, а ученики возлежавшим, также и рыбы, сколько кто хотел. И когда насытились, то сказал ученикам Своим: «Соберите оставшиеся куски, чтобы ничего не пропало». И собрали, и наполнили двенадцать коробов кусками от пяти ячменных хлебов, оставшимися у тех, которые ели. Тогда люди, видевшие чудо, сотворенное Иисусом, сказали: это истинно Тот Пророк, Которому должно придти в мир. Иисус же, узнав, что хотят придти, нечаянно взять Его и сделать царем, опять удалился на гору один, — Герман улыбнулся и посмотрел на Горюнова.
Горюнов ошеломлённо смотрел на закончившего читать Германа Сергеевича и не мог предположить продолжения начатой беседы, не представляя, куда ещё могло «занести» начальника.
— Понял? — спросил Герман и убрал планшет обратно в ящик.
— Да, — неуверенно ответил Горюнов.
— Ни черта ты опять не понял, Горюнов! А суть-то вся в том, что ты не продаешь людям деньги за деньги, как тебя учили; ты здесь этот капитализм забудь. Ты несёшь людям счастье. Кругом трудности и тьма невзгод, а тут вдруг ты, словно луч света в темном царстве. Ты хозяин и продавец нового кредитного продукта «Счастье».
— Вы, наверное, имеете в виду «Мгновенье»? — поправил Германа Горюнов. — У нас нет кредитного плана «Счастье».
— «Мгновенье», Горюнов, — это форма, — Герман глубоко вздохнул, сдерживая себя, — то есть «упаковка», так тебе понятней будет, а суть его — счастье. Догоняешь? Не станки они купят, а возможность стать сытыми, богатыми и радостными. Разве это не счастье? А получить «Счастье» за две недели с предоставлением минимального пакета документов можно только у нас под самый низкий в городе процент. Вот в чём суть! Потому те из книги, что я тебе зачитывал, и хотели Его царем сделать, чтобы вот так вот рыбу с хлебом до конца дней жрать и ни черта не делать. Это уже потом, когда Он сказал, что спросит с них «проценты», они Его… не услышали. Вроде как, царь им такой требовательный и не нужен стал, но это уже другая история…
— Я даже не думал…
— Не думал. А кто за тебя думать будет? — Герман оглядел Горюнова и продолжил. — Ты вот сидишь в кривых очках, дешёвом галстуке и надеешься, что клиенты поверят, будто ты им двенадцать коробов хлеба сейчас выкатишь. Ты же лицо банка, как вешалка в театре. Ты же олицетворяешь деньги и счастье, что для заемщиков — одно и то же. Разве деньги так неряшливы и бессмысленны, как ты?
— Нет, я…
— Ладно, хватит! — Герман хлопнул ладонью по столу. — Я очень уважаю твою маму как бухгалтера и то, что за тебя хлопотал Дубенский, но ты должен понимать, что никто бездарного работника защищать не станет.
— Но, Герман Сергеевич… — чуть дыша, бормотал Горюнов. — Я же… я…
— Тебе, я смотрю, у нас нравится? Ты, говорят, уже тачку в кредит успел взять.
— Да…
— Какую?
— Мерседес… «цешку».
— А мне в твоём возрасте отец раздолбанную «пятерку» отдал…
— БМВ? — робко спросил Горюнов.
— Какую БМВ! Жигули, не хочешь? И я её полгода по гаражам восстанавливал, потому что денег не было, а ты еще очки не научился носить, а уже на «цешке».
— Мне родители помогли…
— Слушай, если ты завалишь мне годовые показатели, то я тебя уволю и позвоню по всем своим друзьям. После этого тебя в Москве ни один нормальный банк на работу не возьмет. Поверь, тебе и Дубенский не поможет, еще удивишься, как он первым от тебя открестится. Будешь тогда сидеть со своей Плешкой в операционной кассе Сбербанка в Бирюлёве и коммуналку обслуживать. Вот тогда вспомнишь и про «цешку», и про медстраховку, и про зарплату с кредитной линией… — назидания Германа прервал звонок. — Да!
— Герман Сергеевич, Дубенский вызывает. Срочно, — быстро сказала Лиза.
— Иду, — Герман повернулся к Горюнову. — Ты все понял! Иди работать и составь мне план работы на месяц.
— Мне вам прислать или…
— Нет, отдай Лизе. Все, работать, работать! — Герман указал Горюнову на дверь и вышел почти следом.
Быстро выскочив из кабинета, Герман подмигнул Лизе и направился к Дубенскому. Поднимаясь на этаж, где находились кабинеты топ-менеджеров банка, он пытался догадаться о причинах «срочного» вызова, но на ум ничего путного не приходило. Несколько минут пути — и вот он в приемной Дубенского. Герман подошел к окну и посмотрел на снующую в утренней суете Москву.
В ожидании приема Герман картинно сложил руки за спиной, словно «великий диктатор», и бросил безразличный взгляд на людишек, которых неустанно проглатывал банк.
Приемная была пронизана резкими духами и едва уловимым ароматом живых цветов. Герман отошел от окна и сел в просторное кожаное кресло, стоявшее напротив секретаря — яркой тридцатилетней девушки в темно-бордовом костюме и кипельно-белой блузке, нарочито расстегнутой в нарушении дресс-кода банка.
Девушка сидела с абсолютно невозмутимым лицом, холодность которого подчеркивали черные густые волосы. Она грациозно молчала и внимательно смотрела в монитор, одновременно что-то печатая. Герман с удовольствием слушал, как ее ногти «скользят» по клавиатуре, мелодично чеканя, должно быть, какое-нибудь важное для банка письмо или распоряжение.
«Невозмутимая сучка. Прям снежная королева. Знает себе цену, — размышлял Герман. — Может, приколоться, позвать ее на ужин или на обед, посмотреть на ее физиономию…»
— Да, Сергей Петрович! Зимин здесь. Хорошо, — Мария ответила «бархатным» голосом, и вместе с тем, как она положила трубку, улыбка ее исчезла, и она безразлично посмотрела на Германа. — Пожалуйста, проходите, Сергей Петрович ждет вас.
Герман выбрался из кресла и направился к дверям кабинета, еще раз мельком посмотрев на роскошную грудь секретаря.
— Герман, привет! Заходи. — Сергей Петрович вышел из-за стола и, поздоровавшись с Германом за руку, сел напротив. Он, как всегда, выглядел безупречно. — Будешь что-нибудь? Чай, кофе?
— Сергей Петрович, не хочу тратить ваше время зря, — Герман улыбнулся.
— Хорошо, — Сергей Петрович был в хорошем расположении, — тогда давай сразу к делу. Ты, наверное, слышал, что на последнем акционерном собрании нам поставлены новые финансовые цели, и акционеры в целом не совсем довольны работой банка. Отмечают, что мы теряем потенциал.
— Слышал, — подтвердил Герман. — Но ведь на то они и акционеры, чтобы быть недовольными.
— Это лирика. Нужно наращивать обороты, — деловито продолжил Дубенский. — В рамках выполнения задач, поставленных акционерами, руководство банка намеревается реализовать новый проект.
— Какой? — спросил Герман.
— Мы хотим упрочить свои позиции и создать собственную филиальную сеть, — Сергей Петрович говорил четко и отрывисто, словно зачитывал заученный доклад на совете директоров. — Есть планы по открытию филиалов в региональных центрах и, конечно, в Москве.
— Идея интересная, но я не уверен, что… — Герман прервался, подбирая наиболее подходящее слово, — такой местечковый и закрытый банк «вытащит» филиальную сеть. Мы фактически обслуживаем интересы определенного круга компаний и не более.
— Что ты имеешь в виду? — недовольно спросил Дубенский.
— Сергей Петрович, ничего личного, но эта идея мне кажется утопией. Объемы новых кредитов очень низкие, да и просрочек по имеющимся кредитам полно, и это несмотря на то, что большинство заемщиков, в общем-то, «свои» люди.
— Ну, другого я от тебя и не ожидал, — вспыхнул Дубенский.
— Я вам, Сергей Петрович, не враг, поэтому говорю как есть.
— Знаешь что, «друг»! Слушай меня внимательно и не спорь, — Дубенский потерял дружелюбный вид. — Есть почти единогласное решение правления банка, и оно не обсуждается. Предложение по организации филиалов будет вынесено на совет директоров, и, я не сомневаюсь, что оно будет принято. Ответственным за создание сети филиалов буду назначен я. Также сообщаю тебе, что в качестве будущего операционного директора сети я внес твою кандидатуру на представление в совет директоров. Правление большинством голосов поддержало твою кандидатуру. Завтра получишь выписку из протокола. — Сергей Петрович встал из-за стола и, прохаживаясь по кабинету, продолжил: — Мария сейчас подготовит проект приказа по основным мероприятиям. Отдел персонала будет формировать новую структуру и изменения к «штатке». Твоя должность будет открыта до конца недели, и работы у тебя будет достаточно. Проекты распорядительных документов посмотришь лично, тебе пришлют их на согласование прежде, чем я отправлю их президенту банка.
— Правильно я понимаю, что вы уже начали работу без решения совета директоров? — с удивлением спросил Герман.
— Решение будет в самое ближайшее время, — оптимистично заявил Дубенский, — а ты думал, я буду зря время терять?
— Сергей Петрович, я только что от вас об этом узнал, поэтому я вообще ничего не думал.
— Не думал он. Знаешь, чего мне стоило протащить тебя через правление! — с некоторой обидой в голосе сказал Сергей Петрович. — Ты чего думаешь, тут мало охотников в теплое кресло сесть?
— Полагаю, достаточно. Только место это не теплое. Реализовать такой проект на «халяву» не получится. Там пахать придется, — возразил Герман.
— Придется, поэтому я и хочу, чтобы ты со мной занялся этой работой, — Дубенский смягчился, и Герман это почувствовал.
— Интересно, кто был против меня на правлении?
— Сам не догадываешься?
— Думаю, этот «безопасник» новый… как его, черт, — Герман вспоминал имя нового советника президента банка по безопасности. — Завьялов Владимир Иванович, кажется.
— Угадал, но не обращай на это внимания. Он вообще против всего — это нормально. Ты же знаешь, что он специально поставлен за всеми следить.
— Да чего он там следит! — возмутился Герман. — Я пропуск на машину забыл, так мне его этот сотрудник… блин, забыл… на участкового еще похож… Прудников! Да, точно, Прудников. Так он мне полчаса лекцию читал о терроризме. Сидят как клещи на теле трудового народа!
— Слушай, «трудовой народ», давай-ка не конфликтуй с ним. Он — совсем темная лошадка. Я пока не могу понять, кто за ним стоит, а это несколько настораживает, — задумчиво заключил Сергей Петрович. — Еще вопросы есть?
— В целом нет. Хочу сказать спасибо за оказанное доверие, Сергей Петрович, — Герман нарочито вытянулся и с преданностью в голосе сказал: — Я вас не подведу. Поверьте, Сергей Петрович.
— Ты чего глаза-то состроил как у пса? — Сергей Петрович улыбнулся. — Конечно, не подведешь, а то ведь мы оба ко дну пойдём. Так что у тебя другого выхода нет.
— Не пойдём — выплывем. Не в первый раз уже.
Они оба засмеялись, и некоторая напряжённость спала.
— Герман, в ближайшее время легко не будет. Сторонников поубавится, и, как ты, почти никто не верит в развитие. Всем проще банк «утопить». Я этих воззрений не разделяю и, наоборот, считаю, что сейчас можно и нужно развиваться. Думаю, об этом мы с тобой позже обязательно переговорим.
— Разрешите идти? — иронично спросил Герман.
— Подожди, — Сергей Петрович порылся среди бумаг на столе и протянул Герману визитку, — чуть не забыл. Вот, посмотри её.
— Полина... руководитель аналитического отдела… — Герман опустил руку с визиткой и недовольно посмотрел на Дубенского. — Сергей Петрович…
— Ты на меня волком не смотри. Хорошая девочка. Возьмешь к себе. Скоро тебе потребуется полноценный заместитель.
— Очередная «парашютистка»? Меня уже Горюнов достал.
— Горюнов, — задумавшись, повторил Сергей Петрович. — Это не тот, из-за которого на тебя жалуются?
— Уже добежали…
— Ты уж там прессуй его полегче. Он все же сынок замглавного бухгалтера. Я же говорил, что нам сейчас конфликты ни к чему.
— Да, я учу его, а он не понимает и жалуется, — ответил Герман и вновь вернулся к разговору о Полине. — Сергей Петрович, так что это за Полина Гончарова?
— Ах, да, Полина… её банк лицензии лишился. Мне один человек порекомендовал. Я наводил справки о ней. Отзывы очень положительные, и потом, — Сергей Петрович сел за стол, — я её сам пригласил. Считай, что это мой кандидат. Уверен, что такой человек может стать тебе хорошим помощником. Нам сейчас нужны новые люди.
— Но, Сергей Петрович, я …
— Герман, прошу, не продолжай. Я знаю на десять минут вперед, что ты скажешь о ней. Блатная, бездельница, халявщица и все в таком духе, — саркастически произнес Дубенский, — только ты должен уяснить себе, что на кону стоит не только твоя голова, но и моя. Завтра проведи с ней собеседование и позвони мне. Решим, что делать. Все, можешь идти и начинай готовить предложения по новой структуре, а то зароешься потом с нашей бюрократией.
Герман вышел из кабинета Дубенского озадаченным. Многое в беседе с ним смущало Германа, но обдумать и взвесить услышанное сиюминутно не получалось. Главное, он понимал, что во всей этой истории есть какая-то другая сторона, но информации для осмысления было недостаточно.
Через несколько минут Зимин вернулся к себе в наигранно приподнятом настроении. По пути он с кем-то намеренно пошутил, не скрывая нарочитой «радости», понимая, что Дубенский обязательно поинтересуется тем, как он ведёт себя в отделе, где было полно «стукачей», что, впрочем, являлось нормой для каждого крупного предприятия во все времена.
Вернувшись в отдел, он наткнулся на Горюнова, который с чрезвычайно озабоченным лицом склонился над бумагами, разбросанными перед Лизой на столе, безуспешно пытаясь объяснить ей планы своей работы. Герман подошел незаметно и дружески хлопнул Горюнова по плечу, с лица которого в это мгновение на стол упали очки.
— Всё, Горюнов! Труба тебе! — подмигнув Лизе, сказал Герман. — Меня Дубенский вызывал и, знаешь, что спрашивал?
— Нет, — надевая очки, ответил Горюнов.
— Он просил подготовить докладную о том, что за идиот упустил клиентов из сети фитнес-клубов. Ты же ему договор на подпись передал? — насупившись, спросил Герман.
— Герман Сергеевич, они сказали, что не будут двадцать процентов платить, что это дорого.
— Послушай, ты почему мне не сказал? Я бы поговорил с кем надо! Они хотели три фитнеса открыть по две тысячи метров каждый. Это был хороший контракт!
— Я не знал, Герман Сергеевич.
— Не, знал, — усмехнулся Герман, — а теперь Сергей Петрович пошёл с каким-то партнером в гольф играть, и выяснилось, что они взяли кредит в другом банке под семнадцать процентов…
— Ну, я же действовал по правилам.
— По правилам! — спокойно повторил Герман. — Иди, пиши объяснительную.
— Ты чего за него взялся с утра? — Лиза посмотрела вслед уходящему и совершенно поникшему Горюнову.
— Хрен с ним! Пусть жизни учится. «Цешку» он купил… Жалуется еще на меня. Совсем охренел!
— Что? – непонимающе переспросила Лиза.
— Не бери в голову. — Герман улыбнулся и склонился над Лизой. — Твой аромат сегодня восхитителен. Зайди ко мне, есть новости…