Круиз на выживание

Это был 1994-й год.

Эпоха, когда джинсы были с завышенной талией, оптимизм зашкаливал, а отпуск за границей — приравнивался почти к полёту в космос.

И вот,  случилось чудо: нам удалось выкроить не только время, но и, главное, деньги  на недельный круиз в Грецию — страну мифов, сиртаки и национального напитка, который весело обжигает душу и пищевод — «Метаксы».

Вместе с нами ехала еще одна пара, наши друзья, и мы оказались чуть ли не единственными "русскими" на всем корабле.

Наш рейс выходил в море из порта Ашдода, и пока наши дамы прихорашивались, мы с Маркусом, уже принявшие вожделенный аперитив для возбуждения аппетита, поднялись на палубу подышать свежим воздухом.

В смысле, покурить.

Палуба вела себя странно.

Слегка подтанцовывала, крутилась и даже нервно вздрагивала.

Горизонт с вечерними огнями Ашдода норовил подыгрывать палубе.

Я, слегка обеспокоенный (и уже не столько аперитивом, сколько реальностью), спросил:
— А не шторм ли это?
— Нет, ну что ты, это, видимо легкий бриз! — жизнерадостный Маркус был конченым оптимистом.

Но это не был "бриз", даже не близко.

Мы кое-как добрались до кают — комфортабельных, как нам обещали в буклете.

Правда, в буклете не уточнялось, что в режиме качки "пять баллов из десяти" всё внутри превращается в аттракцион "Адская каруселька".

Нам предстояло принять душ, переодеться и выйти к ужину — согласно дресс-коду.

Впрочем, пока я размышлял над выбором галстука, моя бедная супруга уже лежала распластанной на койке, как античная героиня, только без трагической музыки — но с трагическим лицом.

— Скажи честно... это шторм? — прошептала она с тем выражением, с каким обычно спрашивают: "Ты изменял мне?" ...

— Маркус утверждает, что это бриз, — ответил я бодро, как мог, и в тот же момент демонстративно едва не вылетел в иллюминатор — судно решило добавить пару эффектных пируэтов.

Супруга молча — но стремительно и решительно — оттолкнула меня, будто я был дверцей шкафа на её пути к спасению, и, побив олимпийский рекорд, метнулась к унитазу, чтобы обсудить с ним последние новости.

Выждав театральную паузу и услышав временное затишье в буре, я осмелился спросить:

— То есть... на ужин ты, видимо, не пойдешь?

Из-за перегородки раздался голос, полный боли, упрека и слабой надежды, что я наконец стану умнее:

— Ты с ума сошёл?.. Меня всё время тошнит...

Ужин, надо признаться, терял свою актуальность.
 
Особенно в сочетании с ароматами свежего "бриза" и фоном из звуков борьбы организма за выживание.

Зато я, наконец-то постиг великую тайну: зачем рядом с унитазом, в стене, находиться длинная вертикальная ручка.

 Это не просто инженерная деталь — это философия выживания.

Никакой Супермен не смог бы без ее помощи осуществить элементарную физиологическую акцию при такой качке...

В душевой кабинке, однако, такой спасительной опции не предусмотрели и, соответственно, от вожделенной гигиенической процедуры пришлось отказаться.

Вместо этого я решил прилечь и практически сразу понял, что допустил фатальную ошибку.

Съеденный ранним утром завтрак теннисным мячиком перекатывался внутри меня от затылка к ступням и обратно.

Судя по всему, он всерьез обдумывал возможность повторного выхода в мир, но в более экспрессивной форме.

Лежать оказалось ещё опаснее, чем стоять.
 
Стоять — вообще невозможно.

Я медленно начал понимать: этот круиз либо закалит мой характер, либо окончательно разобьет мою веру в туризм.

Примерно через полчаса эпической качки,  коллективных криков отчаяния, а также бурной и громкой жизнедеятельности всех пассажиров и экипажа, доносившихся через тонкие перегородки, в нашу каюту постучали.

За дверью обнаружилась, по крайней мере, чета герцогов Уэссекских: Маркус чуть ли не в смокинге, будто бы это не его  минуту назад мотало по кораблю, а он просто немного размялся перед раутом.

Под руку с ним — Марианна, в длинном вечернем платье, с причёской, стойкой к урагану и водометам.

Но не успел я выдохнуть от изумления, как этот денди отодвинул меня с вежливостью бульдозера и прямой наводкой  метнулся к нашему многострадальному унитазу.

— Ваша светлость нуждается в помощи? —  осведомился я вежливо, глядя ему в удаляющуюся спину, которая дрожала словно от бурного внутреннего протеста.

Маркус не ответил, он был занят чем-то, что напоминало выкрикивание названия одной экзотической страны и звучало как: " БУР-Р-Р-КИНА-А-А - А ФАС-С-СО"...

Раздавалось гулкое эхо, отражающееся от всех поверхностей корабля и вызывавшее некоторую оторопь у всех слышавших.

А Марианна, не моргнув и глазом, с гордостью ветерана морских баталий, сообщила:

— Меня уже шесть раз стошнило. Я готова к седьмому.

Сказано это было с таким достоинством, что я невольно представил, как где-то на горизонте заиграл гимн, а корабельные пушки отсалютовали величественным залпом.

Кое-как придя в себя,  мы устроили экстренное заседание нашего мини-штаба прямо у коек.

После бурных, но коротких дебатов  совет единогласно постановил:

1). Ужин — отменить.
2). Каждый расползается по каютам.
3). Цель — дожить хотя бы до утра.
4). Кто выживет — тот молодец.


Корабль, казалось, скрипел от страдания вместе с нами.

И вот — утро.

Море, насытившись нашими страданиями, успокоилось.
Волны перестали устраивать сальто, а горизонт — подмигивать из-под палубы.

Первые зомби начали выползать наружу.

Они были бледны, медлительны, с пустыми глазами, но живы.

Пассажиры.
Экипаж.
Бармены.
 Даже капитан, казавшийся пострадавшим больше всех.

Корабль - призрак потихоньку оживал.

По палубам ползли тени бывших людей, теперь заново познающих радость не шаткой поверхности под ногами.

И где-то вдалеке — на горизонте — наконец появлялись очертания суши.

Моя супруга, поддерживаемая мной с нежностью и осторожностью, как хрустальная ваза, пережившая землетрясение, выползла на палубу и жадно вдохнула свежий морской воздух.

Словно это был первый кислород в её жизни — или последний, если судить по глазам.

— Самолётом... вертолётом... дельтапланом... чем хочешь и как хочешь, но верни меня домой, — жалобно прошептала она, — я больше не выдержу.

А стоявшая рядом с нами дама с участием, интимно прошептала ей на ухо:
— Милочка, вы напрасно надели зеленую кофточку, она сливается с цветом вашего лица!

Тут даже я сделал шаг в сторону — на всякий случай, чтобы не попасть под раздачу.

Но супруга была слишком слаба для возмездия. Пока.

Вечером того же дня греческий ансамбль исполнил в нашу честь единственную известную им русскую песню - "Владимирский централ"...

И, к слову, всё оставшееся путешествие, каждый вечер, при нашем входе в ресторан, они прерывали любую исполняемую ими в этот момент композицию и заводили с энтузиазмом "Централ".

Видимо, из-за уважения к России, к которой мы не имели никакого отношения.

Оставшаяся часть круиза прошла вполне достойно, без штормов и без надрывов.

Мы ели, гуляли, восхищались прекрасной Грецией — её белыми домиками, бирюзовым морем и развалинами, которые выглядели лучше, чем некоторые наши новостройки.

Мы были молоды, беспечны, и, несмотря на начало в духе фильма-катастрофы, это путешествие запомнилось как одно из самых ярких.

А воспоминания о нём до сих пор греют душу.
 
Даже если кто-то при этом начинает напевать:

— Владимирский централ... ветер северный...

Но  это, как говорится, совсем другая история.


Vadim Kapelyan 2025