Тайны щучьего зуба Гл 20. Соло, дуэт, трио, кварте

Глава 20.Соло, дуэт, трио, квартет, квинтет…

Такие когти я видел у электриков, работающих на электрических столбах. Их Витька назвал «кошками» – крюки с зубцами и ремнями для крепления на ступни. Он в них проворно забрался на дерево и, вставив нож сбоку от выроста живицы, ударил по ней палкой. Она упала вниз вместе с ножом.

– Нет, не то, – рассматривает Петрович темно-коричневую смолу. – Не то, как пить дать. Пошли дальше.

В этом бору он знал каждое дерево. Поднялись наверх, вышли к старому вырубу. Идет по еле видной тропке скоро. Остановился у старых сосен, осматривает их и цокает языком:

– О, самый раз, как пить дать. То, что надо. Вот этой живицей Столет вылечил Чачу, – и полез наверх.

Смотрю и удивляюсь тому, что дерево с раздробленным стволом, скорее всего от попадания в него молнии, еще живо. Нижняя его часть покрыта смолой. Витька, как заправский мастер, с легкостью ее срубывает. Я только и успеваю собирать живицу во мху и укладывать ее в пайву.

У второго дерева живица образовалась на широкой полосе содранной коры. Ее Виктор соскоблил, и она длиной колбасой-сосиской спустилась ко мне в руку. Ухватив ее, легонько уложил в пайву.

Руки липкие, а какой запах сосновый, ароматный от них идет, не надышаться.
Время незаметно идет, пайва потихоньку наполнилось сосновым золотом, по весу около пуда. Не заметил, как к избе пришли.

– Ты за рябчиками сходи. Не потеряешься?

– Постараюсь, там от коряги налево через две минуты березняк с ольхой остался. Дорожка, смотрю, еще жива, не потеряюсь. – А у самого дрожь в ногах.

Бывает. Топориком срубил несколько веток ольхи, и у тропы, которую нельзя потерять, их положил: упрусь в них, справа тропа, по ней и пойду к избе.

Семейка рябчиков пасется невдалеке. Манком подсвистываю им. Парочка самцов тут, как тут, налетели, расселись на березке. И стрелять в них не тороплюсь, насмотреться в удовольствие хочется. Курочка перелетела прямо под ноги, села на землю, а у меняв глазах восхищение: коричневые шляпки семейки красноголовиков. Ножки у них высокие, толстые. Надломил одну из них, червивая. У второго гриба – чистая. Из семи три пригодных. А сбоку – белые. О-о, и чуть не наступил на старый капкан. Присмотрелся к нему, оказывается, это не он, а какая-то запчасть от трактора, вросшая в землю.

Вернулся домой без рябчиков. На Витькин вопрос, что так, ответил пожиманием плеч.

– Ну, тогда рыбаль, – и принялся сухие ветки рубить.

Ручей, как помню, по его словам, осенью рыбный, сорожка с чебаком в него заходит, бывает, язь. Только знать бы, где он стоит. Первая поклевка и – зацеп. Сломав подходящую по длине ветку, попытался освободить с помощью ее рогатинки мормышку, получилось. Гадюку спугнул, хорошее предупреждение, что нужно здесь вести себя осторожно.

Ищу подходящее место, где можно забросить удочку. Закуток – два на два, заинтересовал. По его серединке желтые листочки в хороводе, а те, что ближе ко мне, в уголке – замерли. Почему бы там и рыбе не стоять?

Опускаю удочку, глубина хорошая, кивок – кончик удочки, молчит. Играю им, то опуская его, то поднимая. Барабанная дробь сбоку от меня, тррр-там, тррр-там. Ищу музыканта. Это зайчонок, видно с последнего выводка. Августовского. На меня смотрит, выпучив глаза. Если бы не на пне сидел, и не заметил бы его. Серенький малыш на фоне такой же по цвету травы. Тррр-там, тррр-там.

Когда отбивает передними лапками по коре, немножко приподнимается. Между нами ручей и, о-о, вывернутая старая сосенка. Оставив в траве удочку, опустив руки к деревцу, попытался обеими руками отбить барабанную дробь: тух-тух-тух - правой, и бах – левой. Заяц следит за мной. Я еще раз повторил свою дробь.

И он тут же в ответ: тррр-там, тррр-там. Я: тух-тух-тух-там, он: тррр-там. Вот у нас и появился дуэт барабанщиков. У меня уже руки устали, у него лапки – нет.

Я тогда решил изменить свою дробь, не получилось. А заяц настаивает отбивать так же, повторяя по звуку мою дробь. Как так? Присматриваюсь за его повторением, и понимаю, что он имеет музыкальный слух, не как я. Свою трель отбывает по стволу, а мою – по коре.

И стыдно как-то стало перед ним. А здесь оказалось еще ко всему и зрители у нас появились¬ – курочка-рябчик, запевшая: тиуууу-тиуууу-тиу.

Смутился я, но, попробовал просвистеть ее арию: пииииии-пиииии-пиииии. Ей, мое пение вроде бы понравилось, но зайцу нет, наполнил о себе: тррр-там, тррр-там, тррр-там. Я: тух-тух-тух-там, он: тррр-там, а она: тиуууу-тиуууу-тиу. Я: тух-тух-тух-там, он: тррр-там, а она: тиуууу-тиуууу-тиу.

Шлепок в воде отвлек меня, кончик удочки упал в воду и его что-то потянуло. Подсек, кто-то сопротивляется, но – сошел, вернув мне, пустую мормышку.

Заяц не терпелив: тррр-там, тррр-там, она тоже: тиуууу-тиуууу-тиу. Он: тррр-там, тррр-там, она тоже: тиуууу-тиуууу-тиу.

Я, прося извинения перед ними, насаживаю на крючок попавшуюся под руку голубику, опускаю мормышку в воду. А они: тррр-там, тррр-там, да: тиуууу-тиуууу-тиу.
Наконец-то и я, как получилось, руками по деревцу тух-тух, тух-тух. Они: тррр-там, тррр-там, она тоже: тиуууу-тиуууу-тиу. Рыба – шлеп, плеснулась в стороне. Присмотрелся в то место, а то, оказывается не рыба, а какая-то черная водяная крыса: мордочку подняла, в лапках держит листочек водоросли и съедает его.

Заяц: тррр-там, тррр-там; курочка: тиуууу-тиуууу-тиу; я: тух-тух. А крыса: шлеп.
Вот такая симфония получилась: тррр-там, тррр-там, тиуууу-тиуууу-тиу, тух-тух, шлеп.

Наконец зацепилась и рыбка: чебак под нашу симфонию клюнул. Скажешь кому про такой концерт, так у виска пальцем покрутят – крыша поехала.

На пятой рыбке исполнение нашего оркестра прервал Петрович, сзади подбирается, думал, не услышу, на испуг хотел взять, нашел, кого. Оглядываюсь: лось стоит в метрах пяти от меня, поднял голову, принюхивается. Не знаю, как зайчонок с курочкой, да крысой, а я, оказывается, уже сижу на том пеньке, на котором только что косой дробь отбивал.

Этот лось, скорее всего, был лосихой, юной и безрогой. Когда я перепрыгивал, испугалась и ушла.

Теперь дробь отбивало мое сердечко на пару с дыхательной системой.
Если бы не «Витька», то есть, ну сами поняли, я бы больше рыбы поймал. Но Петровичу об этом не рассказал, все-равно не поверил бы.