Пираты желтого пояса

Пираты желтого пояса

Глава 1

Раф Карра проснулся от того, что его собственный кашель вытолкнул солёную воду из лёгких. Солнце не спрашивало разрешения — оно просто ворвалось сквозь щели в крыше рыбацкого сарая и расстелило на полу полосы, похожие на следы от плётки. Пахло тиной, старой древесиной, которая помнит ещё тех моряков, что утонули до того, как их внуки научились плавать. Где-то за стеной женщина ругалась на кого-то низким голосом, похожим на скрежет днища о риф. Раф поднялся, и каждый его позвонок издал звук, как у разбираемого стула.
Он не помнил, как оказался в этом сарае. Последнее, что хранила память — это палуба «Скользкой Улитки», шхуны контрабандистов, которая должна была доставить его на остров Трёх Костей. Потом был шквал — такой, что небо перевернулось вместе с морем, а море превратилось в кулак, который бьёт без передышки. Потом — темнота, вода во рту, и чьи-то руки, которые тащили его за воротник куртки.
На куртке теперь висела селёдка. Мелкая, но наглая.
Раф выплюнул соль, оглядел сарай. В углу лежали сети с дырами, которые никто не зашивал — просто завязывали узлами, как бинты на старых ранах. На крюке висела лампа без масла. На полу валялся сапог с подмёткой, отделившейся от хозяина, словно предатель. Всё здесь пахло бедностью, которая даже не пытается притворяться чем-то другим.
Дверь открылась с таким визгом, будто кто-то резал кошку тупым ножом.
Вошедший был стар, но не той старостью, что просит пощады. Его лицо напоминало кору дуба, в которую стреляли из рогатки раз сто — все морщины были разной глубины, и некоторые, казалось, уходили прямо к кости. Левый глаз смотрел чуть в сторону, как будто ему было лень заниматься тем же, чем правый.
— Очухался, — сказал старик. Голос у него был как галька в жестяной банке. — А я думал, ты уже на корм крабам. Хотя крабам и получше перепадало.
— Где я? — спросил Раф. Горло саднило, как будто он проглотил наждачную бумагу.
— В моём сарае. В моей рыбе. На моём острове, который ты, видимо, решил удобрить своей тушей. — Старик подошёл, пнул сапог, тот жалобно шлёпнулся в угол. — Остров называется Гнилой Зуб. И если ты думаешь, что название метафора, то ошибаешься. Здешняя вода вымывает из костей всё, кроме желания умереть поскорее.
Раф попытался встать. Ноги слушались, но с ленцой, как подростки, которых заставили мыть палубу. Пол под ним качнулся — или это всё ещё качалось море внутри него.
— Мне нужна лодка, — сказал он.
— Тебе нужен новый язык, — ответил старик без злобы. — Этот ты, похоже, где-то посеял вместе с вежливостью. Лодок нет. Лодки у нас жрут скаты. Деревянных скатов, которые живут в доках и питаются надеждами моряков. — Он хмыкнул, и этот звук напоминал треск сухой ветки. — Но ты можешь спросить у Слепого Бензо. Он даст тебе лодку. Правда, потом попросит что-нибудь взамен. Обычно — палец. Или воспоминание. Слепой Бензо коллекционирует чужие воспоминания, как девки — побрякушки.
Раф потёр шею. Под пальцами была шишка — подарок от шквала или от доски, которая решила познакомиться с его затылком.
— Где этот Бензо?
Старик указал пальцем, который был согнут в двух местах так, что напоминал молнию, застывшую в дереве.
— Иди к причалу. Там увидишь дом на курьих ногах. Нет, не метафора. Реальные куриные ноги. Здоровенные. Бензо считает, что так дом лучше чувствует землетрясения. Насчёт землетрясений не знаю, но от воров помогает — никто не хочет забираться в дом, который может в любой момент клюнуть.
Раф вышел из сарая. Снаружи остров выглядел как выброшенная на берег челюсть какого-то гигантского зверя — серые скалы, покрытые лишайником, похожим на запёкшуюся кровь. Деревья росли криво, как будто земля под ними всё время пыталась выскользнуть. Воздух пах одновременно рыбой, серой и чем-то сладковатым, что могло быть либо цветами, либо началом гниения.
Дорога к причалу была вымощена ракушками, которые хрустели под ногами, как сухие кости. Рафу показалось, что он идёт по кладбищу — каждое нажатие подошвы издавало звук, которого не должно быть у мёртвых вещей. Он насчитал сто сорок три хруста, пока не увидел причал.
Причал выглядел так, будто его строили пьяные плотники, а потом доделывали трезвые садисты. Доски торчали в разные стороны, некоторые были прибиты гвоздями, которые торчали шляпками вверх — специально, чтобы босые моряки танцевали. Вода у причала была чёрной, маслянистой, и на её поверхности плавали пузыри, которые не лопались по нескольку минут.
Дом на курьих ногах стоял в самом конце.
Ноги были настоящие. Три пары — две спереди, одна сзади. Лапы толщиной с руку взрослого мужчины, покрытые чешуёй, которая переливалась как рыбья чешуя, но была твёрдой на вид, как старый панцирь. Когти на лапах впивались в доски причала, и Раф заметил, что дерево вокруг них почернело — то ли от грязи, то ли от какого-то яда. Дом сверху был обычным — покосившиеся стены, окна без стёкол, затянутые рыбьими пузырями вместо плёнки. Дымоход изогнут так, что напоминал шею лебедя, которому свернули голову, но он не заметил.
— Заходи, — сказал голос изнутри. Голос был как струна, которую натянули слишком сильно, и она вот-вот лопнет. — Только сними ботинки. У меня ковёр из водорослей. Не хочу, чтобы ты принёс на подошвах вшей.
Раф снял. Носки оказались с дырками, и из одной выглядывал большой палец — синий, как утопленника.
Внутри дома было темно. Но темнота была не пустой — она пахла старыми картами, сушёными медузами и чем-то, что Раф опознал как страх. Чужой страх. Он висел в воздухе, как запах озона после грозы — невидимый, но осязаемый.
Слепой Бензо сидел в кресле, которое было выточено из цельного куска коралла. Глаза у него были закрыты, но не потому, что он их потерял — веки просто срослись, оставив тонкую розовую полоску, похожую на шрам. Лицо Бензо было как карта местности, где нанесли все реки, все горы, все дороги — морщины пересекались, накладывались друг на друга, и в некоторых углублениях, казалось, можно было утонуть.
— Раф Карра, — сказал Бензо. — Сын того, кто пытался плыть против прилива. Внук того, кто научил рыбу летать. И ты хочешь лодку.
— Откуда ты... — начал Раф.
— Я слепой, а не глухой. И не тупой. — Бензо усмехнулся, и его зубы оказались чёрными, как провалы в землю. — Твоя слава бежит впереди тебя. Бежит так быстро, что даже я её слышу. Ты тот парень, который украл у Морского Дракона его любимую ложку. Тот, кто переплыл Залив Плача на спине мёртвого кита. Тот, кто поспорил с виселицей и выиграл, потому что верёвка лопнула от отвращения к твоей шее.
Раф не стал уточнять, что ложку он не крал, а нашёл, кит умер сам по себе, а верёвка действительно лопнула, но потому что была гнилой. Иногда лучше, чтобы легенды оставались легендами.
— Мне нужна лодка, чтобы добраться до острова Трёх Костей, — сказал он. — Там меня ждёт команда.
— Ждёт? — Бензо приподнял сросшиеся веки — под ними ничего не было, кроме белой глазури, похожей на варёное яйцо. — Ты уверен, что они ещё ждут? Прошло три недели с тех пор, как «Скользкая Улитка» утонула. Твои друзья могли решить, что ты уже украшаешь собой чей-то риф в виде скелета с открытым ртом.
— Они ждут. — Раф сказал это так, будто сам факт его слов мог заставить вселенную подчиниться. — Дамир будет ждать, даже если ему придётся перебить всех морских пехотинцев на острове. Зиф уже, наверное, нарисовала карту острова сто раз и теперь рисует его заново, потому что ей кажется, что береговая линия сдвинулась на два дюйма. Глод изобрёл новый способ ловить рыбу, который работает через раз, но он в это верит. Флор...
— Повар Флор, — перебил Бензо. — Тот, кто ищет море, которое пахнет корицей. Да, я слышал о вашей шайке. Пираты Жёлтого пояса. Дурацкое название. Кто придумал?
— Я, — сказал Раф. — Потому что у всех нас есть один пояс на всех. Жёлтый. Мы завязали его узлом, и пока узел не развяжется, мы вместе.
— Сентиментальность, — скривился Бензо. — Хуже только морская болезнь. Ладно. Лодка у меня есть. Но ты должен за неё заплатить.
— У меня нет денег.
— Деньги? — Бензо засмеялся, и смех его был похож на треск льда под ногами. — Кому нужны деньги на Гнилом Зубе? Здесь даже свиньи отказываются от монет, потому что на них нет вкуса. Нет, Раф Карра. Я возьму не деньги.
Он протянул руку. Ладонь была как пергамент — жёлтая, исписанная линиями, которые не были венами. Это были слова. Кто-то вырезал на коже Бензо буквы — мелкие, как следы муравьёв, но Раф разглядел: имена, даты, названия кораблей.
— У тебя есть воспоминание, — сказал Бензо. — Я его чувствую. Оно торчит из тебя, как гвоздь из доски. Ты носишь его с собой каждый день, и оно тебе не нужно. Оно только мешает. Отдай его мне.
Раф замер. Он знал, о каком воспоминании говорит слепой. О том дне, когда море было спокойным, как стекло, и отец сказал: «Подожди здесь, я вернусь через час». А потом был взрыв. Крики. И красная вода, которая не смывалась с рук три дня.
— Нет, — сказал Раф. — Это моё.
— Твоё? — Бензо наклонил голову, и его шея хрустнула, как сухая ветка. — Это воспоминание ест тебя изнутри. Оно превратило тебя в человека, который боится тишины. Который не может спать, если рядом нет шума волн. Который видит лицо отца в каждой луже. Ты думаешь, что хранишь его, но это оно хранит тебя — в клетке.
— Всё равно нет.
Бензо вздохнул. Этот вздох был длинным, как путь от одного горизонта до другого.
— Тогда заплатишь иначе. На острове Трёх Костей есть человек. Он носит имя, которое никто не произносит вслух, потому что буквы этого имени похожи на зазубрины на лезвии. Он знает, где находится Таш.
Сердце Рафа сделало кульбит. Таш. Сокровище Короля Пиратов Диг Лу. То, ради чего он вообще стал пиратом. То, ради чего собрал команду. То, ради чего терпел вонь рыбацких сараев, плевки в спину и ночи, когда пустой желудок пел песни громче любого шанти.
— Ты приведешь этого человека ко мне, — продолжил Бензо. — Живым. С руками и ногами. И с языком — я люблю, когда мои гости могут говорить. Тогда я дам тебе не просто лодку. Я дам тебе карту. Карту, на которой нарисовано не то, где находится Таш, а то, как до него добраться, не сойдя с ума.
— Почему ты сам не пойдёшь за ним? — спросил Раф.
— Потому что, — Бензо улыбнулся, и его чёрные зубы сверкнули в полумраке, как камни на дне колодца, — я уже пытался. Два раза. Первый раз я потерял зрение. Второй — своё имя. Третьего раза я не переживу. А ты — молодой, глупый, и твоя смерть пока что ничего не стоит. Идеальный кандидат.
Раф посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от голода. Он не ел уже дня два, если не три. Желудок напоминал о себе тупой болью, похожей на удар молотка по ржавому гвоздю.
— Сначала лодка, — сказал он. — Я доплыву до Трёх Костей, заберу своего человека, привезу его сюда. Потом ты даёшь карту.
— Сначала ты даёшь слово, — возразил Бензо. — Не мореходу и не королю. Просто слово. И я поверю. Потому что ложь пахнет иначе, чем правда. А ты пахнешь... — он принюхался, и его ноздри раздулись, как жабры у вытащенной рыбы. — Ты пахнешь человеком, который уже один раз пообещал себе умереть, но забыл выполнить. Такие не врут. Им лень.

Лодка, которую Бензо отдал Рафу, была не лодкой в привычном смысле. Это был скелет. Деревянный каркас, обтянутый кожей какого-то морского зверя — шершавой, с рубцами от старых ран. Внутри — две банки (одна сломана, другая притворялась, что держится), кусок паруса, который больше походил на носовой платок гиганта, и вёсла. Вёсла были разные — одно длинное и тонкое, как палка для размешивания зелий, другое короткое, широкое, с вырезанной на лопасти надписью: «Если ты это читаешь, ты уже ошибся».
— Она не утонет, — сказал Бензо, когда Раф смотрел на это чудо кораблестроения с чувством, близким к ужасу. — По крайней мере, не сразу. У неё есть характер, так что не спорь с ней. Если она решит пойти налево, а ты направо — она перевернётся просто чтобы доказать, кто здесь главный.
— Ты шутишь.
— Я не шучю с тех пор, как моя тётя превратила моего попугая в суп. Попугай умел говорить три фразы на древнем языке, и суп получился восхитительным, но с тех пор я стал серьёзным. — Бензо сунул Рафу в руку мешочек. Там была вяленая рыба, кусок хлеба, похожий на подмётку, и маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Пей, когда станет совсем плохо. Но не больше глотка. Иначе увидишь такое, от чего захочешь вырвать себе глаза и подарить их мне — у меня хотя бы есть куда их вставить.
Раф сел в лодку. Дно было влажным, и под его весом кожа прогнулась, издав звук, похожий на вздох.
— Помни, — сказал Бензо, когда Раф отвязал верёвку. — Человек на Трёх Костях — он не прячется. Он ждёт. Не знаю, чего именно, но он ждёт. Возможно, тебя. Возможно, свою смерть. Возможно, просто ужин. Не доверяй ему. Не верь ни одному его слову. И если он предложит тебе сыграть в кости — откажись. Даже если ставкой будет Таш. Даже если ставкой будет твоя жизнь. Откажись.
— Почему?
— Потому что он никогда не проигрывает. И дело не в удаче. Просто он играет не по тем правилам, которые ты видишь. У него всегда есть кость, которой нет в твоём стакане.
Раф оттолкнулся от причала. Дом на курьих ногах проводил его скрипом — одна из лап почесала брюхо дома, и Рафу показалось, что здание довольно.
Море вокруг Гнилого Зуба было странным. Не злым — странным. Оно не качало лодку, а как будто разглядывало её. Волны подходили, касались борта кончиками, как пальцы слепца, и отступали, что-то прошептав. Вода была цвета старого серебра, и в ней не было видно рыбы — только иногда проплывали тени, слишком большие, чтобы быть рыбами, и слишком медленные, чтобы быть опасными. Или наоборот.
Раф поставил парус. Ветер был слабым, но упрямым — он дул не туда, куда нужно Рафу, а туда, куда хотел сам. Раф не спорил. Он помнил совет Бензо — не спорь с лодкой. Может, и с ветром тоже не стоит.
Он взял весло — длинное, тонкое — и начал грести. Весло входило в воду без звука, как нож в масло, но выходило с хлюпаньем, похожим на чавканье. Лодка двигалась медленно, но уверенно. Раф посмотрел на небо. Оно было чистым, если не считать одной тучи на севере. Туча была зелёной — такого Раф не видел никогда. Зелёный, как гнилое яблоко, с прожилками фиолетового.
— Не обращай внимания, — сказал он сам себе. — Это просто облако. Облака не падают.
Туча ответила. Не звуком — движением. Она начала опускаться.
Раф налёг на вёсла. Лодка ускорилась, но с явной неохотой — ей, кажется, нравилось смотреть на приближающуюся зелёную массу. Туча опускалась всё ниже, и теперь Раф видел, что это не туча. Это была стая. Медузы. Тысячи, десятки тысяч медуз размером с ладонь, но таких зелёных, что от них шёл свет — болезненный, пульсирующий, как сердцебиение больного зверя.
Медузы коснулись воды. И вода зашипела.
Раф вжал голову в плечи и закрыл лицо локтем. Капли воды, смешанной с чем-то едким, брызнули на его куртку. Ткань начала дымиться. Он откинул плащ — жалко, но жизнь дороже — и продолжил грести. Медузы падали вокруг, как гнилые фрукты с дерева, и каждая оставляла на воде маслянистый след, который светился ещё минуту, прежде чем погаснуть.
Одна медуза упала прямо в лодку. Раф пнул её веслом, и она лопнула, обдав его брызгами. Левый рукав рубашки прожгло насквозь. Кожа под ним покраснела, но не загорелась — просто стало больно, как будто кто-то приложил к ней раскалённую монету.
Лодка, к удивлению Рафа, не пострадала. Кожа, которой она была обтянута, покрылась пузырями, но не прорвалась. Больше того — она впитала яд медуз, как губка, и стала темнее, плотнее. Лодка кормилась.
— Ты странная, — сказал Раф лодке.
Лодка чуть накренилась — то ли соглашаясь, то ли обижаясь на «странная». Раф решил больше не комментировать.
Стая прошла за десять минут. Небо снова стало чистым, но теперь оно пахло озоном и чем-то кислым — как уксус, в котором замочили медяки. Рука у Рафа болела, но он не стал доставать пузырёк от Бензо — ещё не настолько плохо, чтобы видеть то, от чего хочется вырвать глаза.
Он плыл дальше. Вёсла работали в такт — один гребок, второй, третий. Лодка начала напевать. Не словами, конечно — скрипами. Каждый скрип был разной высоты, и вместе они складывались в мелодию, похожую на ту, что поют матери детям, когда думают, что никто не слышит.
Раф закрыл глаза и позволил лодке вести его.
Он проснулся от того, что лодка остановилась. Не замедлилась — именно остановилась, как будто упёрлась во что-то невидимое. Раф открыл глаза и увидел берег.
Остров Трёх Костей выглядел как три позвонка какого-то чудовищного существа, торчащие из воды. Каждый позвонок был размером с холм, покрытый растительностью, которая не была зелёной — она была серой, белой, цвета старой кости. Между позвонками — проливы с водой такого чёрного цвета, что казалось, будто смотришь в дыру в мире. Раф направил лодку в ближайший пролив, и стены из камня и корней сомкнулись над ним.
Здесь пахло не морем. Пахло сушей. Тяжёлой, старой сушей, которая помнит времена, когда воды ещё не было. Землёй, которая никому не принадлежала, потому что никто не хотел на неё ступать.
Лодка ткнулась в песок. Песок был чёрным и холодным, как зола. Раф вылез, оставив лодку на берегу — она не уплывёт, он был уверен. У неё было своё мнение на этот счёт.
Тропинка вверх, к ближайшей кости, была вымощена плитами, которые кто-то вырезал из рёбер — настоящих, китовых или каких-то других, Раф не стал вглядываться. На плитах были знаки. Не буквы — рисунки. Рыбы, корабли, люди с головами осьминогов. И один повторяющийся символ — круг, пересечённый двумя линиями, похожий на глаз, который смотрит сразу во все стороны и никуда конкретно.
Раф поднялся на вершину кости. Отсюда открывался вид на весь остров — три позвонка, соединённые мостами из зарослей, которые перекидывались через проливы, как пальцы, сжимающие что-то невидимое. Посередине, между второй и третьей костью, стоял дом. Не такой, как у Бензо. Обычный. С черепичной крышей, трубой, из которой шёл дым, и даже забором. За забором сохло бельё — рубашки, штаны, что-то, похожее на женскую юбку, хотя Раф не был уверен, что на острове есть женщины.
Он пошёл к дому. Песок под ногами хрустел, как тот, на Гнилом Зубе — Раф подумал, что все странные острова, видимо, покрыты костями. Когда он подошёл к калитке, дверь дома открылась сама.
На пороге стоял человек. Он был невысоким, с круглым лицом, на котором улыбка казалась слишком широкой для такого маленького рта. Одет в простую рубаху, подвёрнутые штаны и башмаки с пряжками, которые блестели, как два глаза. Волосы — соломенного цвета, редкие, и ветер шевелил их, как пальцы, перебирающие струны. Самое странное было в его руках. В одной он держал чашку с парящим чаем. В другой — кости. Игральные кости. Три штуки, чёрные, с белыми точками, которые, казалось, двигались.
— Раф Карра, — сказал человек. Его голос был мягким, как подушка, в которую кто-то спрятал бритву. — А я думал, ты придёшь раньше. Или позже. Время здесь такое — оно то ускоряется, то замедляется, как служанка, которая боится, что её уволят. Проходи, чай остывает. А остывший чай — это как невыполненное обещание: пить можно, но удовольствия никакого.
Раф перешагнул порог. Дом внутри был больше, чем снаружи — намного больше. Комната растягивалась в перспективу, которая не подчинялась законам геометрии. Стены были увешаны картами, но не морскими — картами того, что Раф не мог опознать. Лабиринты. Звёздные скопления. Схемы человеческих тел с органами, подписанными на незнакомом языке. В углу стояло чучело крокодила с человеческими зубами.
— Меня зовут... — начал человек.
— Не надо, — перебил Раф. — Бензо сказал, что твоё имя похоже на зазубрины на лезвии. Я не хочу порезаться.
Человек засмеялся. Смех его был как переливание воды из одного сосуда в другой — успокаивающий, но если задуматься — пугающий.
— Умный мальчик. Бензо всё ещё таскает за собой свой страх? Бедняга. Он мог бы быть великим, если бы не боялся своей тени. А ты? Ты чего боишься, Раф?
— Я ничего не боюсь, — соврал Раф.
— Хорошая ложь. У неё даже вкус есть — как у сахара, который растворили в солёной воде. Но ты пришёл не врать. Ты пришёл за мной. Зачем?
— Бензо хочет тебя видеть.
— Бензо всегда хочет меня видеть. Но он никогда не приходит сам. Присылает мальчиков. Девушек. Иногда птиц — одна птица была очень настойчива, я даже завёл её, но она сдохла от скуки. — Человек поставил чашку на стол, которого секунду назад не было. Стол был из красного дерева, с инкрустацией из слоновой кости, и на нём лежал кинжал с рукоятью в форме змеи. — Ты знаешь, почему Бензо хочет меня видеть?
— Он сказал, что ты знаешь, где Таш.
— Ах, Таш. — Человек взял кости, подбросил их. Они упали на стол. Три шестёрки. Человек даже не посмотрел. — Все ищут Таш. Но никто не знает, что Таш не место. Таш — это условие. Как здоровье. Или любовь. Ты не можешь найти здоровье, ты можешь только быть здоровым. Ты не можешь найти любовь, ты можешь только любить. Таш — это состояние, при котором вселенная перестаёт врать.
— Я не философ, — сказал Раф. — Я пират.
— Пират — это философ, у которого есть весло и нет времени на споры. — Человек поднял глаза. Они были обычными — серыми, с мелкой рябью, как вода в ветреный день. Но что-то в них было не так. Раф понял, что зрачки у человека не расширялись и не сужались. Они были застывшими, как у куклы. — Ладно. Я пойду с тобой. Но не потому, что ты меня позвал. И не потому, что Бензо меня ждёт. А потому что я давно не был на Гнилом Зубе. Там хорошо пахнет. Страхом и надеждой. Это мой любимый букет.
Человек встал, и Раф заметил, что он не касается пола. Между его башмаками и деревянными досками была тонкая, в палец, щель. Он парил. Или стоял на чём-то невидимом. Раф решил не спрашивать.
— Идём, — сказал человек. — Только захвачу свои кости. И чай. И кинжал. И, пожалуй, чучело крокодила — он привык к моему голосу, без меня заскучает.
Раф вышел из дома, и дом за его спиной вздохнул — всем зданием, как живое существо. Человек шёл следом, неся под мышкой чучело крокодила, и его башмаки по-прежнему не касались земли.
Когда они спустились к лодке, человек остановился.
— Твоя лодка, — сказал он. — Она помнит обиды. Это хорошо. Обиженные служат дольше верных.
Раф помог человеку сесть в лодку. Чучело крокодила устроили на корме, где оно смотрело пустыми глазами на горизонт. Раф оттолкнулся от чёрного песка, и лодка послушно развернулась к морю.
Обратный путь был тихим. Человек не говорил ни слова, только перекатывал кости в ладони, и их стук был похож на сердцебиение — ровный, гипнотический. Раф грёб. Вёсла скрипели.

Гнилой Зуб встретил их тем же запахом — рыба, сера, сладкая гниль. Но теперь к этому букету добавилось что-то новое. Дым. Не тот, что от трубы, а тяжёлый, маслянистый, похожий на тот, что поднимается от сырых дров, когда их пытаются зажечь в дождь. Раф нахмурился. Такой дым означал одно: на острове жгли не дерево. Жгли ткань. Или кожу. Или что-то, что не хотело гореть, но его заставляли.
Человек с костями — Раф так и не узнал его имени — сидел на корме рядом с чучелом крокодила и улыбался. Улыбка его не изменилась, но в ней появился оттенок, которого раньше не было. Любопытство. Голодное, острое, как лезвие, которое только что наточили.
— Что-то случилось, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — На острове кто-то злится. Я чувствую злость кончиками пальцев. Она вибрирует в воздухе, как струна, на которой играют смычком из наждака.
Лодка ткнулась в причал. Дом на курьих ногах стоял на месте, но одна из его лап была поджата — как у собаки, которая готовится к прыжку. Или к бегству. Раф вылез первый, протянул руку человеку. Тот проигнорировал руку, шагнул на доски причала, и его башмаки наконец коснулись твёрдой поверхности — но только на секунду. Потом он снова приподнялся на палец, как будто земля была слишком грязной, чтобы на неё наступать.
— Бензо! — крикнул Раф. — Я привёл твоего гостя!
Ответа не было. Дверь дома была открыта, но не распахнута — приоткрыта, как веко спящего человека, который слышит шум, но не хочет просыпаться. Изнутри пахло не старыми картами и сушёными медузами. Пахло кровью. Свежей, ещё тёплой, с металлическим оттенком, который всегда застревает в носу и не выветривается даже после трёх часов на ветру.
Раф достал кинжал. Не тот, что видел на столе у человека — свой, старый, с рукоятью, обмотанной верёвкой, которая впитала столько пота, что стала чёрной, как уголь. Лезвие было зазубренным не от времени — Раф сам сделал эти зазубрины, потому что гладкий клинок казался ему слишком честным для мира, где честность умирает первой.
Он вошёл внутрь.
Бензо сидел в своём кресле из коралла. Сидел прямо, руки на подлокотниках, голова чуть наклонена вправо — как будто он слушал что-то, что никто больше не слышал. Его сросшиеся веки были открыты. Под ними не было белой глазури, которую Раф видел в прошлый раз. Там были глаза. Настоящие, живые, голубые, как вода в проруби. Но они смотрели не на Рафа. Они смотрели в потолок, и в их взгляде не было ничего — ни мысли, ни чувства, ни даже той пустоты, которая бывает у мёртвых. Это был взгляд предмета. Вещи. Кресла, например.
На груди Бензо лежала игральная кость. Одна. Чёрная, с белыми точками, которые складывались в пятёрку.
— Он мёртв, — сказал Раф. Голос его прозвучал глухо, как удар по сырому дереву.
— Мёртв? — Человек с костями вошёл следом, поставил чучело крокодила у порога, подошёл к креслу. Он наклонился, заглянул в голубые глаза Бензо, понюхал воздух у его губ. — Нет. Не мёртв. Это хуже, чем мёртв. У него забрали память. Все воспоминания. До единого. Он теперь как новый лист бумаги — чистый, белый, и любой может написать на нём что угодно.
Раф подошёл ближе. Бензо дышал. Еле слышно, с перерывом в несколько секунд, но дышал. Его пальцы шевелились — автоматически, как лапки насекомого, которое ещё не поняло, что его оторвали от тела.
— Кто это сделал? — спросил Раф.
Человек взял кость с груди Бензо, поднёс к глазам. Точки на ней не были точками. Это были крошечные отверстия — в них кто-то вставил иглы, вытащил, и остались дырочки, такие маленькие, что их можно было разглядеть только если знать, куда смотреть.
— Это моя кость, — сказал человек спокойно, как о погоде. — Я её потерял три года назад. Или четыре. Время, знаешь ли. Или не потерял — её украли. Украли, чтобы сделать ключ. Или отмычку. Видишь эти дырочки? Это не точки. Это карта. Карта того, где находится Таш. Бензо хотел её найти. Кто-то другой тоже захотел. И этот кто-то пришёл раньше тебя.
— Бензо сказал, что ты знаешь, где Таш.
— Бензо много чего говорил. Он был болтлив, как колокольчик на шее кота — звенит, а зачем, никто не помнит. — Человек сунул кость в карман. — Я знаю не где. Я знаю как. Но теперь, когда Бензо пуст, я не могу ему помочь. Он хотел карту. Карта была в нём. В его воспоминаниях. Он спрятал её так глубоко, что даже я не мог её достать без его разрешения. А теперь она уплыла. Как вода сквозь пальцы.
— Её можно вернуть?
— Можно. Если найти того, кто забрал воспоминания. Он их не выбросил — такие вещи не выбрасывают. Он их хранит. В себе. Или в чём-то, что всегда носит с собой. — Человек повернулся к Рафу. Его серые глаза с застывшими зрачками стали глубже — как два колодца, в которых отражается одно и то же небо, но по-разному. — Ты хочешь Таш, Раф Карра. Я хочу вернуть то, что украли — не только кость, но и моё время, которое этот вор заставил меня потратить на ожидание. Бензо хотел карту, но Бензо теперь — овощ, который умеет дышать. У нас есть общий враг.
— Я не ищу врагов. Я ищу Таш.
— Таш без карты — это стихи без рифмы. Ты можешь их прочитать, но они не заденут тебя за живое. — Человек достал свои три кости, подбросил. Они упали на пол — две единицы и двойка. Человек даже не посмотрел. — Я помогу тебе найти вора. Вор знает, где карта. Карта ведёт к Таш. Всё просто, как удар топора. Если, конечно, ты не боишься ударов.
Раф посмотрел на Бензо. Старик сидел в кресле, глядя в потолок, и его пальцы продолжали шевелиться — рисовали в воздухе что-то, что осталось только в мышцах, но не в памяти. Раф почувствовал что-то, что не мог назвать. Не жалость — жалость была бы слишком простой. Не страх — страх был бы слишком умным. Это было похоже на то чувство, когда смотришь на свой старый сапог, который проносил три года, и понимаешь, что завтра купишь новый, но этот выбросить не поднимается рука.
— Кто вор? — спросил он.
Человек улыбнулся. На этот раз улыбка была не мягкой — она была острой, как щепка, которую загнали под ноготь.
— Его зовут Мокрый Нос. Не спрашивай почему. История этого имени такая же грязная, как всё, к чему он прикасается. Он живёт на острове, которого нет на картах, потому что он каждый день меняет своё положение. Остров плывёт. Не на волнах — сам по себе, как утка, которая решила, что ей надоело сидеть на одном месте. Мокрый Нос — сборщик воспоминаний. Он покупает их, продаёт, меняет. Он самый богатый человек в мире, потому что у него есть то, что нельзя украсть, но можно отнять.
— Как мы его найдём?
— Мы уже нашли. — Человек поднял с пола свои три кости, показал их Рафу. На двух были единицы, на третьей — двойка. — Это не случайность. Кости никогда не врут. Они говорят на языке, который понимают только те, кто готов слушать. Единица, единица, двойка — это число. Четыре. Четыре дня пути на северо-запад от Гнилого Зуба. Там есть течение, которого нет на картах, потому что оно течёт не по воде — по времени. Если войти в него в правильный момент, окажешься у острова Мокрого Носа через три удара сердца. Если ошибиться — через триста лет. Или за три минуты до собственного рождения.
— Ты можешь определить правильный момент?
— Я могу определить всё. Вопрос в том, готов ли ты заплатить цену. — Человек спрятал кости. — Бензо заплатил свою. Слепотой, именем и теперь — всей памятью. Ты готов заплатить свою?
Раф не ответил. Он вышел из дома, наклонился к лодке. Лодка ждала, и её обшивка из кожи блестела в лучах солнца — она впитала яд зелёных медуз и теперь переливалась, как змеиная кожа. Раф провёл рукой по борту. Кожа была тёплой. Живой.
— Мы плывём на северо-запад, — сказал он лодке. — Четыре дня. Или четыре удара сердца. Или триста лет. Не важно.
Лодка чуть качнулась. Рафу показалось, что она кивнула.
Человек с костями вышел из дома, неся под мышкой чучело крокодила. Он поставил чучело в лодку, устроил его на носу, чтобы смотрело вперёд.
— Крокодил будет нашим штурманом, — сказал он. — У него хороший глаз. Мёртвый, но хороший.
Раф отвязал верёвку, оттолкнулся от причала. Лодка вышла в открытое море, и ветер снова подул туда, куда хотел сам, а не туда, куда нужно. Раф не спорил. Он смотрел на горизонт, который был чистым — ни облака, ни птицы, ни даже той зелёной мути, что была в прошлый раз. Только вода. Бесконечная, серая, холодная, как взгляд Бензо перед тем, как он забыл всё на свете.
Человек с костями запел. Тихим голосом, похожим на шелест страниц, которые перелистывает невидимая рука. Песня была на языке, которого Раф не знал, но смысл её был ясен: это была песня о том, как вода становится временем, а время становится водой, и только тот, кто не боится утонуть в одном, может найти другое.
Раф закрыл глаза. Лодка покачивалась, и этот ритм — вверх-вниз, вверх-вниз — напоминал ему что-то, что он забыл. Или что у него украли. Или что он сам спрятал так глубоко, что теперь не мог найти.
Он уснул под песню, и во сне ему приснился отец. Отец стоял на берегу, вода доходила ему до колен, и он улыбался. Но улыбка была не той, что в воспоминаниях — она была перевёрнутой, как отражение в ложке. И отец говорил: «Ты ищешь не то, сын. Таш не сокровище. Таш — это цена, которую ты платишь за то, чтобы остаться собой».
Раф проснулся от того, что лодка тряхнула его, как мать трясёт ребёнка, который не хочет вставать. Он открыл глаза и увидел, что вода вокруг изменилась. Она была не серой — она была прозрачной, как стекло, и сквозь неё было видно дно. А на дне — город. Улицы, дома, башни, всё из белого камня, покрытого зелёным налётом. Рыбы плавали между крышами, а в окнах домов росли водоросли.
— Мы на месте? — спросил Раф.
— Почти, — ответил человек с костями. Он не спал — он смотрел на затонувший город с выражением, похожим на голод. — Это не остров Мокрого Носа. Это его порог. Привратник. Если мы пройдём через город, не заблудившись в его улицах, мы попадём туда, куда нужно. Если заблудимся — станем частью декораций. Рыбы будут плавать сквозь нас. Или мы сквозь рыб. Не важно.
Лодка вошла в прозрачную воду, и Раф увидел, что дна больше нет. Город под ними исчез — или они прошли сквозь него, как сквозь мираж. Вместо города под ними была темнота. Такая глубокая, что казалось, будто они плывут над пропастью, у которой нет дна.
— Не смотри вниз, — сказал человек. — Там ничего нет. А если что-то и есть, оно не хочет, чтобы на него смотрели.
Раф не послушал. Он посмотрел. И увидел.
В темноте шевелилось что-то огромное. Не рыба, не кит — нечто, что состояло из теней, которые не были тенями, потому что для тени нужен свет, а здесь света не было. Это нечто медленно поднималось со дна, которого не было, и каждый его дюйм был покрыт глазами — тысячами, миллионами глаз, и все они смотрели на лодку.
Человек с костями щёлкнул пальцами. И темнота исчезла. Вместо неё была вода — обычная, солёная, зелёная, с мелкими волнами и запахом водорослей.
— Я же сказал: не смотри, — вздохнул он. — Теперь оно знает, что ты его видел. А когда кто-то видит то, что не должно быть увидено, это что-то начинает видеть тебя в ответ. И оно будет сниться тебе. Каждую ночь. Пока ты не сойдёшь с ума или не умрёшь. Или пока не умрёт оно. Но оно не умирает. Оно просто ждёт.
— Ты мог предупредить раньше, — сказал Раф.
— Я предупредил. Сказал: не смотри. Ты посмотрел. Это твой выбор. Твоя плата. — Человек пожал плечами. — Не переживай. Оно не злое. Оно просто любопытное. Как кошка, которая смотрит на мышь не потому, что хочет её съесть, а потому что хочет понять, почему она бежит.
Лодка вышла из зелёной воды в жёлтую. Жёлтую, как старая бумага, как зубы курильщика, как желток, который забыли в кипятке на час. Вода была густой, тягучей, и вёсла входили в неё с трудом — каждый гребок требовал усилий, как будто море решило, что их путешествие слишком лёгкое, и пора добавить веса.
Вдали показался остров. Он был маленьким, не больше мили в диаметре, и весь зарос деревьями с чёрной корой и красными листьями — красными, как кровь, которая только что вытекла из раны. Между деревьями виднелись строения — не дома, скорее башни, соединённые мостами на такой высоте, что мосты казались нитями паутины.
— Остров Мокрого Носа, — сказал человек с костями. — Добро пожаловать в место, где твои воспоминания стоят меньше, чем гнилая монета, а чужие — дороже, чем золото. Не доверяй никому. Даже себе. Особенно себе.
Раф налёг на вёсла. Лодка ползла по жёлтой воде, как жук по смоле. Каждый гребок отдавался болью в плечах, но он не останавливался. Впереди был остров. На острове — вор. У вора — воспоминания Бензо. В воспоминаниях — карта к Таш. Всё просто, как удар топора. Как сказал этот странный человек с костями и крокодилом под мышкой.
Только Раф почему-то вспомнил слова отца из сна: «Таш — это цена, которую ты платишь». И ему стало холодно. Не от ветра — ветра не было. Холодно от понимания, что он, возможно, уже начал платить. И что счёт будет предъявлен в конце.

Глава 2

Жёлтая вода сменилась чёрной, когда лодка подошла к острову на расстояние вытянутой руки. Чёрная, как чернила, как ночь без звёзд, как зрачок человека с костями, который смотрел на этот остров с выражением, которое Раф не мог прочитать — смесь голода и отвращения, как у человека, который ест то, что ненавидит, потому что больше нечего.
Причала не было. Вместо него из воды торчали столбы — не деревянные, костяные. Позвонки. Такие же, как на острове Трёх Костей, но меньше, и каждый был исписан буквами, которые не складывались в слова — они складывались в ощущения. Раф провёл пальцем по одному из позвонков, и в голове у него вспыхнуло чужое воспоминание: кто-то маленький, с короткими ногами, бежал по берегу, а за ним гналась большая тень, и песок был горячим, и пахло жареной рыбой. Воспоминание было не его. Оно было чьим-то ещё — тем, кто когда-то причалил к этому острову и оставил здесь частицу себя.
— Не трогай, — сказал человек с костями. — Это причал из забытых имён. Каждый позвонок — это человек, который когда-то пришёл к Мокрому Носу, чтобы продать своё самое дорогое воспоминание. Но они не знали, что воспоминание нельзя продать — его можно только отдать. И когда ты отдаёшь воспоминание, ты отдаёшь часть себя. Эти позвонки — то, что осталось. Кости. И буквы на них — не буквы. Это крики. Застывшие. Ты слышал?
Раф прислушался. Сначала ничего. Потом — очень тихо, как шум раковины у уха — он услышал. Тысячи голосов, шепчущих одновременно. Они не говорили слов — они издавали звуки, похожие на скрип несмазанной петли, на треск льда, на плач ребёнка, который забыл, почему плачет.
— Как мы попадём на остров, если нет причала? — спросил Раф, убирая руку от позвонка.
— А мы не попадём. — Человек с костями встал в лодке, балансируя с чучелом крокодила под мышкой. — Это не остров, куда можно попасть. Это остров, который впускает тебя. Если ты ему интересен. Если нет — ты будешь плавать вокруг него, пока твоя лодка не сгниёт, а ты не превратишься в скелет с открытым ртом. Скелеты, кстати, тоже становятся частью причала. Видишь те столбы подальше, с черепами на верхушках? Это были те, кто не понравился.
Лодка остановилась. Не замедлилась — именно остановилась, как вкопанная, хотя вода вокруг продолжала двигаться. Раф попробовал грести — вёсла упирались в невидимую стену. Он толкнул их сильнее — лодка не сдвинулась.
— Нас не пускают, — сказал человек с костями.
— Что нам делать?
— Ждать. Или умереть. Или ждать, пока умрём. Я лично предпочитаю ждать. Смерть, знаешь ли, не убежит. А вот возможность — может.
Они ждали. Час. Два. Солнце — если это было солнце, а не просто жёлтое пятно на небе — начало клониться к западу, и тени от деревьев с красными листьями вытянулись, как пальцы, которые пытаются дотянуться до лодки. Раф достал вяленую рыбу из мешочка, отломил кусок человеку с костями. Тот отказался.
— Я не ем, — сказал он. — Точнее, ем, но не то, что ты называешь едой. Я питаюсь возможностями. И вероятностями. И иногда — чужими сожалениями. Они очень сытные. Как картошка с мясом, только без калорий.
Раф пожал плечами, съел рыбу сам. Она была жёсткой, как подошва, и солёной, как слёзы утопленника. Запил глотком из пузырька — того самого, что дал Бензо. Жидкость была горькой, с привкусом металла и чего-то цветочного. На языке осталось ощущение, будто его поцеловала раскалённая монета.
И тогда он увидел.
Вода вокруг лодки стала прозрачной. Не как стекло — как воздух. Он видел дно. А на дне — не город, как в прошлый раз. На дне лежал корабль. Огромный, в сто локтей длиной, с тремя мачтами, с парусами, которые всё ещё были подняты, хотя ткань давно превратилась в лохмотья, похожие на паутину. Корабль был цел — ни одной пробоины, ни одной трещины. Он просто лежал на боку на песчаном дне, и рыбы плавали сквозь его иллюминаторы, как сквозь окна заброшенного дома.
— Это «Спящая Красавица», — сказал человек с костями. — Корабль капитана, который хотел найти Таш раньше всех. Он нашёл. Но Таш нашла его раньше, чем он успел что-то с этим сделать. Теперь он спит на дне. И его команда спит. И корабль спит. Проснутся они только тогда, когда кто-то другой найдёт Таш и откажется от него. Или когда мир перестанет вращаться. Что наступит раньше — никто не знает.
— Ты хочешь сказать, что Таш может убить?
— Таш не убивает. Таш переписывает. Ты был одним человеком — стал другим. Твои желания сбываются, но ты уже не тот, кто их загадывал. И ты смотришь на исполнение своих мечт чужими глазами и не понимаешь — почему же так больно?
Лодка дрогнула. Невидимая стена, которая держала их, исчезла — или остров решил, что они достаточно интересны. Раф налёг на вёсла, и лодка скользнула вперёд, к берегу, который был сложен из чёрного песка и белых костей — человеческих, звериных, каких-то других, которых Раф не мог опознать.
Они высадились. Песок хрустел под ногами, как тот, на Гнилом Зубе, но здесь хруст был другим — более сочным, как будто под песком что-то ломалось, что-то, что ещё не успело умереть до конца. Раф оглянулся на лодку. Она стояла у берега, и её кожаная обшивка пульсировала — медленно, как сердце старого человека. Лодка дышала.
— Идём, — сказал человек с костями. — Мокрый Нос живёт в центре острова. Дорога туда проходит через лес воспоминаний. Не смотри по сторонам. Не слушай. Не нюхай. Просто иди. Иначе заблудишься в чужой жизни и не найдёшь обратную дорогу в свою.
Лес начинался сразу за берегом — деревья с чёрной корой и красными листьями стояли так тесно, что между ними едва можно было протиснуться. Но стоило Рафу сделать шаг вперёд, как деревья расступились. Неохотно, как толпа, которая пропускает незваного гостя, потому что боится, что он может быть опаснее, чем кажется.
Тропинка была выложена из камней, и каждый камень был разного цвета — серый, синий, зелёный, красный. Раф наступил на красный — и в голове зазвучала музыка. Скрипка, одна, играла что-то печальное и тягучее, как мёд, который тек по струнам. Наступил на синий — музыка сменилась смехом. Детским, звонким, как колокольчик, но в смехе было что-то не так — он был слишком громким для такого маленького горла. Наступил на зелёный — запахло дымом и жареным луком.
— Я же сказал: не смотри по сторонам, — раздался голос человека с костями. — Это касается и того, что под ногами.
Раф поднял голову и сосредоточился на спине человека, который шёл впереди. Спина была узкой, с выступающими позвонками — как будто под рубахой прятался скелет, который слишком нетерпеливо ждал, когда же его наконец выпустят.
Лес шумел. Не ветром — шум был другой. Это шептали листья. Каждый лист шептал что-то своё, и если прислушаться, можно было разобрать слова: «Ты помнишь, как тебя звали в детстве?», «А ты помнишь, как звали твою мать?», «А помнишь, как ты впервые ударил кого-то так, что пошла кровь?».
Раф зажал уши руками. Шёпот не прекратился — он стал громче, потому что теперь звучал не снаружи, а внутри. В его собственной голове.
— Не затыкай уши, — сказал человек с костями, не оборачиваясь. — Это бесполезно. Шёпот идёт не через уши. Он идёт через память. Единственный способ не слышать — не иметь памяти. Но ты свою пока не продал. Или продал? Проверь.
Раф проверил. Он попытался вспомнить лицо матери. Оно было — размытое, как рисунок, который намок под дождём. Он попытался вспомнить, как его звали до того, как он стал Рафом. И не смог. Имя было — он знал, что оно было, но буквы расплывались, как пятна масла на воде.
— Что происходит? — спросил он. Голос его дрожал. Не от страха — от пустоты, которая начала разрастаться внутри.
— Лес ест твои воспоминания. Не все — самые слабые. Те, что ты не часто используешь. Как мускулы — если не тренируешь, они усыхают. Так и память. Если не вспоминаешь, она уходит. Лес просто помогает ей уйти быстрее. — Человек с костями остановился, повернулся. Его серые глаза с застывшими зрачками смотрели на Рафа с чем-то, похожим на сочувствие. Но сочувствие в его исполнении было как у врача, который говорит пациенту: «У вас рак, но зато вы наконец бросите курить».
— Как мне вернуть их? — спросил Раф.
— Никак. Они ушли. Теперь они часть леса. Часть острова. Часть Мокрого Носа. Он кормится чужими воспоминаниями, как свинья кормится желудями. И чем больше он ест, тем жирнее становится. И тем больше хочет есть.
Они пошли дальше. Лес становился всё гуще, но тропинка не сужалась — она расширялась, как будто деревья боялись к ней приближаться. Камни под ногами кончились — теперь тропинка была вымощена черепами. Не человеческими — черепами каких-то существ с длинными клювами и тремя глазницами. Раф старался не наступать на них, но черепов было так много, что идти, не касаясь их, было невозможно.
— Топчи, — сказал человек с костями. — Они уже мёртвые. Им всё равно. А тебе — не должно быть. Если ты будешь жалеть каждого, кто лежит у тебя под ногами, ты никогда не дойдёшь до конца. А в конце — то, ради чего мы здесь. Или ради кого.
— Ты говоришь загадками.
— Я говорю правдой. Просто правда не любит ходить голой — она всегда надевает накидку из загадок, чтобы не смущать прохожих.
Лес кончился внезапно, как обрыв. Одна секунда — деревья, тени, красные листья, шёпот. Следующая — пустота. Поляна. И на поляне — дом.
Дом Мокрого Носа не был похож на дом. Это была скорее нора. Земляной холм, поросший чёрной травой, с входом, похожим на пасть. Из пасти торчали зубы — настоящие, человеческие, вставленные в глину в два ряда. И пахло из пасти не кровью и не смертью — пахло пылью. Старой, сухой, библиотечной пылью. Пахло вещами, которые хранились слишком долго и забыли, зачем их хранили.
— Мокрый Нос! — крикнул человек с костями. — Выходи! У тебя гости! Те, кого ты не звал, но кто пришёл! Те, кто не продаёт, а требует!
Тишина. Потом из пасти дома донёсся звук — шаги. Но не обычные. Шаги, которые звучали не на земле, а где-то выше — как будто кто-то шёл по потолку, хотя потолка не было. Шаги приближались, и вместе с ними — запах. Мокрой шерсти. И озона. И чего-то сладкого, как переспелая дыня.
Из пасти вышел человек. Он был низким, почти карликом, с головой, которая казалась слишком большой для такого тела. Лицо его было покрыто шрамами, но не хаотичными — они складывались в узор, похожий на карту звёздного неба. Нос у него был мокрым — не метафорически, а буквально: с кончика носа свисала прозрачная капля, которая не падала, а висела, как сосулька, которая забыла, что ей пора таять. Одет он был в халат из рыбьей кожи — чешуйчатой, переливающейся, и на каждом чешуйке было что-то написано. Раф не мог разобрать буквы — они двигались.
— Человек с костями, — сказал Мокрый Нос. Голос его был высоким, тонким, как писк комара, но с такой силой, что казалось, будто он вкручивается в уши, как сверло. — Ты вернулся. А я думал, ты навсегда ушёл в свои вероятности и возможности. Или утонул в них. Какая разница?
— Я пришёл за своим, — ответил человек с костями. — Ты взял то, что тебе не принадлежит. Кость. Ту, что с дырочками.
— Ах, эта. — Мокрый Нос улыбнулся, и его зубы оказались треугольными, как у рыбы. — Я её не брал. Я её выиграл. Ты проиграл её в кости три года назад. Или четыре. Ты тогда был пьян. Или не пьян — ты был пуст. Как стакан, из которого выпили всё, включая дно. Ты поставил кость на кон, я поставил воспоминание о том, как впервые увидел море. Ты проиграл. Кость стала моей. Всё честно.
— Я не играю в кости.
— Ты играешь всегда. Каждый твой шаг — это бросок. Каждое слово — это ставка. Ты просто не всегда об этом знаешь. — Мокрый Нос перевёл взгляд на Рафа. Его глаза были жёлтыми, как тесто, которое долго месили грязными руками. — А это кто? Новый клиент? Пришёл продать детские воспоминания? Или взрослые? Или те, которые ты даже себе не хочешь признавать? У меня есть особый тариф на стыдные воспоминания. Они самые вкусные. Как солёные огурцы после похмелья.
— Я пришёл не продавать, — сказал Раф. — Я пришёл за воспоминаниями Бензо. Ты забрал их. Верни.
Мокрый Нос замер. Капля на его носу дрогнула, но не упала. Он наклонил голову, как птица, которая разглядывает червяка и решает — проглотить сразу или разорвать на части.
— Бензо. Слепой Бензо. Тот, который хотел карту к Таш. Да, я забрал его воспоминания. Но не все — только те, что касались карты. Остальное я оставил. Мне не нужно чужое горе. Оно занимает слишком много места. — Он похлопал себя по животу. Живот был твёрдым, как камень. — Здесь хранятся только карты. И рецепты. И иногда — имена тех, кто задолжал мне деньги.
— Верни, — повторил Раф. — Или я возьму силой.
Мокрый Нос засмеялся. Смех его был похож на треск сухой молнии — короткий, резкий, и после него в воздухе повис запах гари.
— Силой? Ты? Мальчик, который приплыл на лодке из кожи, которая помнит обиды? Ты даже не знаешь, как пользоваться своей силой. Ты как нож, который никогда не точили — режешь, но больше рвёшь, чем режешь. — Он шагнул вперёд, и Раф почувствовал, как воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее, как вода на глубине. — Но мне нравится твоя наглость. Она пахнет свежестью. Как утренний ветер на помойке — вроде бы вонь, а вроде бы и жизнь.
— Условия, — сказал человек с костями. — Называй цену.
Мокрый Нос посмотрел на него, потом на Рафа, потом на чучело крокодила, которое человек с костями так и не выпустил из рук. Крокодил смотрел в ответ своими пустыми глазами, и в этом взгляде было что-то, что заставило Мокрого Носа отступить на шаг.
— Три испытания, — сказал он. — Традиция. Гость, который хочет получить то, что принадлежит мне, должен пройти три двери. За каждой дверью — выбор. Правильный выбор — получаешь то, за чем пришёл. Неправильный — остаёшься здесь навсегда. Как экспонат. Я люблю экспонаты. Они не спорят и не требуют чай.
— Какие двери? — спросил Раф.
— Увидишь. Если согласишься. Если нет — можешь плыть обратно. Бензо останется овощем, карта останется у меня, а Таш останется там, где он всегда был — в головах дураков, которые верят, что сокровище может сделать их счастливыми.
Раф посмотрел на человека с костями. Тот кивнул — едва заметно, одними бровями.
— Я согласен, — сказал Раф.
Мокрый Нос хлопнул в ладоши. Звук был похож на удар по пустому бочонку. Земля под ногами дрогнула, и из неё начали расти двери. Три деревянные двери, покрытые зелёной плесенью, с ручками в виде звериных лап. Первая дверь была выше Рафа на голову, вторая — ниже колена, третья — такой же высоты, как он сам, но без ручки.
— Выбирай любую, — сказал Мокрый Нос. — Порядок не важен. Важно то, что ты сделаешь, когда войдёшь.
Раф подошёл к первой двери — самой высокой. Потянул ручку. Дверь не открылась. Он потянул сильнее — без толку. Тогда он толкнул её плечом. Дверь поддалась, но не внутрь — вверх. Она поднялась, как ворота в крепости, и за ней оказалась не комната — целый мир.
Белая пустота. Пол, потолок, стены — всё белое, без единого пятнышка. И посреди этой белизны стоял стол. На столе — кувшин с водой и два стакана. Один стакан был полным, другой — пустым. Рядом со стаканами лежал лист бумаги с надписью: «Напои меня».
— Напои кого? — спросил Раф в пустоту.
Пустота ответила. Голос был тихим, как шорох песка, и не имел направления — он звучал одновременно отовсюду и ниоткуда.
— Напои меня. Я — тот, кто стоит перед тобой. Я — жажда, которую нельзя утолить. Я — голод, который нельзя насытить. Я — твоё собственное отражение, которое хочет пить.
Раф оглянулся. Отражения не было. Только белый пол, белый потолок, белые стены.
— Покажись, — сказал он.
— Я не показываюсь. Я — это ты. Ты не можешь увидеть себя со стороны — ты можешь только почувствовать. Напои меня, и я скажу тебе, кто ты на самом деле. Не напоишь — останешься здесь навсегда, белым среди белого, незаметным, как снежинка в пургу.
Раф взял полный стакан. Вода в нём была чистой, прозрачной, но когда он поднёс стакан к губам, чтобы сделать глоток, он вспомнил: «Напои меня». Не себя. Меня. Кого-то другого.
Он поставил стакан обратно. Потом взял пустой, налил из кувшина воды. И вылил воду на пол.
— Пей, — сказал он. — Земля всегда хочет пить. Она никогда не отказывается.
Тишина. Потом — смех. Тот же тихий, шороховый смех, но в нём не было насмешки — было удивление.
— Ты первый, кто догадался. Все льют воду в стакан для меня. Или пьют сами. Никто не льёт на пол. Потому что пол — это самое забытое место в любом доме. А земля — самая благодарная. Она пьёт всё, что ты ей даёшь, и никогда не просит добавки.
Белая пустота треснула. Как яйцо, которое лопается изнутри. Раф моргнул — и снова стоял на поляне перед тремя дверями. Первая дверь исчезла, оставив после себя только мокрое пятно на земле.
Мокрый Нос смотрел на него с новым выражением. Уважение. Смешанное с раздражением — как у кота, который понял, что мышь не хочет играть по его правилам.
— Одна дверь пройдена, — сказал он. — Осталось две. Или три? Я забыл. С памятью у меня проблемы. Я храню слишком много чужой, а свою куда-то засунул и не могу найти.
Раф подошёл ко второй двери — самой низкой. Она была размером с крышку люка. Ручки не было — только щель, в которую можно было просунуть пальцы. Раф подцепил щель, потянул. Дверь открылась вниз, как крышка погреба.
За дверью была темнота. Не та, что бывает ночью — глубокая, плотная, как чёрная вода в пещере. Раф шагнул вниз, и его нога провалилась — но не ударилась о пол, а повисла в пустоте. Он сделал второй шаг, третий — и пошёл по воздуху, как по твёрдой земле, хотя под ногами не было ничего.
Темнота начала рассеиваться. Появились очертания — комнаты, коридоры, лестницы. Но всё было перевёрнуто. Потолок был внизу, пол — наверху. Люди ходили по потолку вниз головой, и их волосы не падали, а торчали вверх, как трава.
— Ты в доме перевёрнутых правил, — сказал голос. На этот раз голос был грубым, низким, как рёв старого мотора. — Здесь всё наоборот. Вверх — это вниз. Лево — это право. Добро — это зло. Твоя задача — найти выход. Но выход здесь — это вход. А вход — это выход. Не запутайся.
Раф пошёл по потолку, который был полом. Его ноги прилипали к поверхности, как будто на подошвах был клей. Он прошёл коридор, свернул налево — но оказался направо. Поднялся по лестнице — и спустился ниже, чем был.
В одной из комнат он увидел зеркало. В зеркале было его отражение, но оно не повторяло его движений — оно стояло неподвижно и смотрело на него пустыми глазницами.
— Ты потерял свои глаза? — спросил Раф.
— Это ты потерял, — ответило отражение. — Твои глаза смотрят, но не видят. Ты ищешь выход, но не замечаешь, что выход — это дверь, через которую ты вошёл. Вернись. Сделай шаг назад. Не вперёд.
— Шаг назад — это туда, откуда я пришёл. А там только темнота.
— Темнота — это не отсутствие света. Это присутствие тьмы. А тьма — это тоже дорога. Просто она не освещена.
Раф повернулся и сделал шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Комнаты и коридоры начали вращаться вокруг него, как карусель, и он почувствовал, что его тошнит — не от движения, от понимания. Он понял, что всё это время шёл не к выходу, а от него. Чем дальше он уходил, тем ближе был выход, но он этого не видел, потому что был уверен, что выход впереди.
Он закрыл глаза и сделал последний шаг назад.
И открыл их на поляне.
Вторая дверь исчезла, оставив после себя дыру в земле, из которой тянуло холодом.
— Две из трёх, — сказал человек с костями. В его голосе было что-то новое — гордость? Нет, не гордость. Удивление. — Ты быстрее, чем я думал.
— Третья дверь, — сказал Мокрый Нос. Его голос изменился — он стал ниже, серьёзнее. Капля на носу наконец упала, ударилась о землю, и в месте падения вырос маленький цветок с чёрными лепестками. — Эта дверь — последняя. Самая простая и самая сложная. За ней нет испытаний. Нет головоломок. Нет ловушек. За ней — ответ. Но не тот, который ты хочешь услышать. А тот, который ты должен.
Третья дверь стояла на месте. Без ручки. Раф подошёл, толкнул её ладонью. Дверь не открылась. Он толкнул сильнее — без толку. Он ударил ногой — дверь даже не дрогнула.
— Она не откроется силой, — сказал Мокрый Нос. — Она откроется только тогда, когда ты перестанешь её открывать.
— Что это значит?
— Это значит, что ты должен подождать. Сядь у двери. Не думай ни о чём. Просто сиди. Когда дверь будет готова, она откроется сама.
Раф сел на землю, прислонился спиной к двери. Дверь была холодной, как лёд. Он закрыл глаза. Тишина. Только ветер шевелил красные листья деревьев, и этот шелест был похож на чей-то шёпот, но слов разобрать было нельзя.
Он ждал. Минуту. Двадцать. Час. Он не знал. Время здесь текло иначе — оно не капало, как вода, оно тянулось, как смола. И в этом тягучем течении Раф начал чувствовать что-то странное. Он чувствовал, что дверь за его спиной дышит. Не сквозняк — именно дышит, медленно и глубоко, как спящий зверь.
— Ты — дверь, — сказал он тихо. — Ты не преграда. Ты переход. Но ты не откроешься, пока я не пойму, что я — тоже дверь. Для кого-то. Для чего-то. Я — переход для тех, кто идёт за мной. Для моей команды. Для тех, кто верит в меня.
Дверь щёлкнула. Не открылась — щёлкнула, как замок, который наконец подобрали ключ.
— Продолжай, — прошептала дверь. Или это ветер? Раф не знал.
— Я — Раф Карра. Сын утонувшего отца. Внук того, кто научил рыбу летать. Я — тот, кто украл ложку у Морского Дракона. Тот, кто переплыл Залив Плача на спине мёртвого кита. Тот, кто поспорил с виселицей и выиграл. Но всё это — не я. Я — это тот, кто сидит у двери и ждёт. И не знает, чего ждёт. Может быть, смерти. Может быть, Таш. Может быть, просто утра, когда можно будет открыть глаза и сказать: я всё ещё здесь.
Дверь открылась. Без звука. Просто перестала быть дверью — стала проходом. За ней не было комнаты, не было мира. За ней стоял человек.
Высокий, с бритой головой, покрытой татуировками в виде волн. Его лицо было спокойным, как море в штиль, но глаза — его глаза были как два шрама: в них не было ни злости, ни доброты, ни страха. В них была пустота, которая не была пустой — она была заполнена чем-то, что Раф не мог назвать. Знанием. Или памятью. Или тем, что бывает между знанием и памятью.
Человек держал в руке чёрную кость — ту самую, что лежала на груди Бензо. С дырочками, складывающимися в пятёрку.
— Ты прошёл, — сказал человек. — Поздравляю. Теперь ты можешь задать один вопрос. Только один. Выбирай слова тщательно — они не вернутся обратно, если ты ошибёшься.
Раф хотел спросить: «Где Таш?» Но что-то остановило его. Он вспомнил слова отца из сна: «Таш — это цена, которую ты платишь». И слова Бензо: «Карта не показывает, где Таш, а показывает, как до него добраться, не сойдя с ума». И слова человека с костями: «Таш — это состояние, при котором вселенная перестаёт врать».
— Где воспоминания Бензо? — спросил Раф.
Человек с бритой головой улыбнулся. Улыбка его была кривой, как трещина на льду.
— Ты задал правильный вопрос. Не тот, который хотел задать, но тот, который нужно было задать. — Он протянул чёрную кость Рафу. — Вот они. Все воспоминания Бензо о карте. Но они не в кости. Кость — это ключ. Воспоминания — в тебе. Сожми кость в кулаке и закрой глаза. Ты увидишь то, что видел он. Но только раз. Поэтому смотри внимательно.
Раф сжал кость. Она была тёплой, как живая. Закрыл глаза.
И увидел.
Море. Бесконечное, серое, с мелкими волнами, похожими на морщины на старом лице. На горизонте — точка. Корабль. Корабль с жёлтым парусом. На парусе — символ: круг, пересечённый двумя линиями. Тот самый, что Раф видел на плитах острова Трёх Костей.
Корабль приближается. На носу стоит человек в жёлтом плаще. Его лицо скрыто капюшоном, но Раф узнаёт его — это Диг Лу, Король Пиратов. Тот, кто оставил Таш. Тот, кто умер, но его смерть была такой громкой, что её слышали даже на дне океана.
Диг Лу поворачивается. Его лица не видно, но Раф чувствует, что он смотрит прямо на него — на того, кто смотрит воспоминаниями Бензо.
— Ты ищешь Таш? — спрашивает Диг Лу. Голос его как скрип старой двери, но в нём есть музыка. — Не ищи. Жди. Таш сам найдёт тебя, когда ты будешь готов. А готов ты будешь тогда, когда поймёшь, что Таш — это не то, что можно взять. Таш — это то, что можно только отдать.
Воспоминание оборвалось. Раф открыл глаза. Кость в его руке рассыпалась в пыль, как сухой лист.
— Что это было? — спросил он.
— Это было всё, что знал Бензо, — ответил человек с бритой головой. — Он видел Диг Лу. Он говорил с ним. И Диг Лу сказал ему то же, что сказал всем, кто искал Таш: «Не ищи. Жди». Но Бензо не послушал. Он начал искать карту. Нашёл её. Но карта вела не к Таш. Карта вела к пониманию, что Таш нельзя найти. Его можно только заслужить. А заслужить — значит потерять что-то, что дороже Таш.
— Что может быть дороже Таш?
— Твоя команда, — сказал человек с бритой головой. — Твоя мечта. Твоя жизнь. Выбирай.
Он шагнул назад, и дверь за ним закрылась. Исчезла. Раф остался стоять на поляне с пылью чёрной кости на пальцах.
Мокрый Нос смотрел на него с выражением, которое Раф не мог описать. Это было похоже на зависть, смешанную с облегчением — как у человека, который смотрит, как другой падает в пропасть, и радуется, что не он.
— Ты получил то, за чем пришёл, — сказал Мокрый Нос. — Воспоминания Бензо — они теперь твои. Но они бесполезны. Как карта, на которой нарисован только горизонт. Ты знаешь, что Таш где-то там, но не знаешь, как до него доплыть.
— Я знаю, — сказал Раф. — Я должен ждать.
— Ждать — это не действие. Это отсутствие действия. Ты не станешь Королём Пиратов, сидя на берегу и глядя на море.
— Стану. Потому что моя команда не ждёт. Они ищут. А я — я буду тем, кто их найдёт. Когда они будут готовы. Когда я буду готов.
Человек с костями подошёл к Рафу, положил руку ему на плечо. Рука была холодной, как рыба, вытащенная из ледяной воды.
— Ты изменился, — сказал он. — За одну ночь. Или за три двери. Не важно. Ты стал другим. Таким, каким нужно быть, чтобы найти Таш. Или чтобы понять, что Таш не нужен.
— Таш нужен, — сказал Раф. — Но не мне. Моей команде. Они верят, что Таш сделает их мечты реальными. Я не могу отнять у них эту веру. Даже если это ложь.
— А если это правда? Если Таш действительно исполняет желания? Что ты загадаешь?
Раф не ответил. Он повернулся и пошёл к берегу, где ждала лодка. Лодка дышала ровно, спокойно — она знала, что он вернётся.
Мокрый Нос крикнул вслед:
— Ты не попрощался!
— Мы ещё увидимся, — ответил Раф, не оборачиваясь. — Когда я найду Таш. Ты захочешь его купить. А я не продаю.
— Все продают. Вопрос цены.
— Моя цена — бесконечность. У тебя нет столько воспоминаний.
Раф сел в лодку. Человек с костями устроился рядом, поставил чучело крокодила на нос. Лодка отчалила сама — ей не нужны были вёсла, чтобы уйти от этого места. Вода под ней была снова серой, обычной, без желтизны и черноты.
Они плыли в тишине. Человек с костями не пел. Крокодил не смотрел. Только ветер шелестел, и волны шептали что-то на языке, которого Раф не понимал, но смысл угадывал: «Ты сделал первый шаг. Но дорога длинная. И каждый шаг будет стоить тебе чего-то. Вопрос — готов ли ты платить?»
Раф посмотрел на свои руки. На пальцах всё ещё была чёрная пыль от кости Бензо. Он слизнул её. На вкус она была как пепел от костра, в котором жгли старые письма. Горько. И сладко. И где-то на языке — привкус надежды.
Он закрыл глаза и представил свою команду. Дамира с его вечно точеной шпагой. Зиф, которая рисовала карты даже на салфетках. Глода, который изобрёл арбалет, стреляющий варёными яйцами. Флора, который мог сварить суп из подошвы и сделать его вкусным. Они ждали его на острове Трёх Костей. Они верили, что он вернётся. Они верили, что он знает, куда плыть.
Он не знал. Но он знал, что они знают. И вместе они узнают. Или не узнают. Но поплывут. Потому что пираты Жёлтого пояса не ждут на берегу. Они ждут на волнах.

Глава 3

Остров Трёх Костей встретил их запахом жареного мяса и музыкой. Не той, что играют на праздниках — музыкой, которая рождается из спора. Кто-то играл на губной гармошке, кто-то бил в пустую бочку, а кто-то пел таким голосом, что рыбы выпрыгивали из воды, чтобы не слышать.
Лодка ткнулась в чёрный песок, и Раф выпрыгнул на берег раньше, чем она остановилась. Ноги у него дрожали — не от слабости, от нетерпения. Он не видел команду три недели. Три недели, которые растянулись в три года, пока он плыл на Гнилой Зуб, потом к острову Мокрого Носа, потом обратно. Три недели, за которые могло случиться всё что угодно. Они могли уйти. Могли умереть. Могли забыть его лицо.
Он поднялся на вершину первой кости, откуда открывался вид на всё побережье, и увидел их.
Дамир сидел на валуне, точил шпагу о камень, и искры летели в разные стороны, как мелкие злые птицы. Он был худым, как жердь, с лицом, которое никогда не улыбалось — не потому, что он не умел, а потому, что считал улыбку тратой времени. Его руки были покрыты шрамами — каждый шрам был от пореза, и каждый порез был от того, что он учился новому удару. Дамир не верил в талант. Он верил в часы тренировок, в мозоли, в боль, которая делает мышцы сильнее.
Зиф стояла рядом с ним, держа в руках лист бумаги и уголь. Она водила углём по бумаге быстрыми, нервными движениями, как будто боялась, что береговая линия сдвинется, если она не успеет её зарисовать. Её волосы были собраны в пучок на затылке, и из пучка торчало три карандаша — на всякий случай, если один сломается, а второй потеряется, а третий понадобится для особо важных линий. Зиф не умела говорить о чувствах — она говорила о расстояниях, о течениях, о ветрах. И её карты были точнее любых слов.
Глод сидел у костра, окружённый кучей железок, пружин и верёвок. Он что-то мастерил — как всегда. Его пальцы двигались с быстротой, которая никак не вязалась с его медлительной речью. Глод говорил так, будто каждое слово приходилось вытаскивать из него клещами, зато когда он изобретал что-то новое, его глаза загорались, как два фонаря в тумане. Сейчас он пытался приладить арбалетный механизм к веслу — чтобы стрелять и грести одновременно. Раф не был уверен, что это сработает, но Глод был уверен. И этого хватало.
Флор стоял у импровизированной печи — старой бочки, в которой горели угли. Он помешивал что-то в большом котле, и запах, который шёл оттуда, был таким вкусным, что у Рафа свело желудок. Флор был толстым, но не рыхлым — его полнота была твёрдой, как бочонок с ромом, и двигался он с грацией, которая удивляла всех, кто видел его в первый раз. Он умел готовить из ничего — из водорослей, ракушек, старой кожи — и превращать это в блюдо, от которого хотелось плакать от счастья.
А рядом с ними стоял пятый. Тот, кого Раф не знал.
Высокий, с плечами шире, чем дверной проём, и лицом, которое было разделено на две половины — левая гладко выбритая, правая заросшая рыжей щетиной. Его левый глаз был карим, правый — зелёным, и они смотрели в разные стороны, как у хамелеона. Одет он был в форму морского пехотинца — но разорванную, перешитую, с нашитыми заплатами из кожи и меха.
— Это Хан, — сказал Дамир, не поднимая головы от шпаги. — Бывший пехотинец. Теперь — никто. Прибился к нам две недели назад. Сказал, что ищет человека, который украл его память. Звучит знакомо, правда?
Хан посмотрел на Рафа своими разноцветными глазами, и в их взгляде была такая тоска, что Рафу стало не по себе.
— Ты был на острове Мокрого Носа, — сказал Хан. Не спросил — утвердил. — Я чувствую запах. Он прилипает к одежде, как смола. Ты видел его. Мокрого Носа. Ты прошёл через двери.
— Прошёл, — ответил Раф. — Но я не нашёл того, что искал. Я нашёл только пыль.
— Все находят только пыль. Вопрос в том, чья это пыль. — Хан подошёл ближе. Он был выше Рафа на голову, но двигался бесшумно, как кошка. — Ты знаешь, как найти Таш?
— Я знаю, что Таш не ищут. Таш ждут.
— Ждут? — Флор оторвался от котла. Его лицо, обычно спокойное, как масло на сковородке, теперь выражало непонимание. — Мы что, три недели ждали тебя, чтобы услышать, что надо ждать ещё?
— Не ждать в смысле сидеть на месте. Ждать в смысле — быть готовым. Быть тем, кем нужно стать, чтобы Таш сам пришёл к тебе.
— Звучит как оправдание для лени, — сказал Дамир, вставая с валуна. Его шпага сверкнула на солнце. — Я не умею ждать. Я умею бить. Если Таш не хочет, чтобы его нашли, я найду его силой.
— Силой нельзя взять то, что не имеет формы, — сказал человек с костями. Он подошёл к костру, сел на корточки, протянул руки к огню. — Таш — это не сундук с золотом. Это состояние. Как любовь. Или как сон. Ты не можешь заставить себя полюбить — ты можешь только открыться любви. Ты не можешь заставить себя уснуть — ты можешь только создать тишину, в которой сон придёт сам.
— Кто это? — спросила Зиф, показывая углём на человека с костями.
— Это... — Раф запнулся. Он так и не узнал его имени.
— Это тот, кто знает то, чего не знаем мы, — сказал Раф. — Этого достаточно.
Человек с костями усмехнулся, но промолчал. Он достал свои три кости, подбросил их в воздух, поймал, не глядя. Кости выпали двумя единицами и четвёркой. Он посмотрел на них, потом на Хана.
— Ты потерял память, — сказал он Хану. — Не всю — только ту часть, где было твоё имя. Ты помнишь, как держать меч, но не помнишь, кто научил тебя этому. Ты помнишь, как пахнет море, но не помнишь, как пахнет дом. Мокрый Нос взял не твои воспоминания — он взял твою душу. Её маленький кусочек. Тот, что делает человека человеком, а не просто мясом с костями.
Хан побледнел. Его разноцветные глаза расширились, и на секунду Рафу показалось, что он сейчас схватится за меч. Но Хан сжал кулаки, глубоко вздохнул и сказал:
— Ты прав. Я не помню своего имени. Я не помню, откуда я. Я помню только форму — морскую пехоту, приказы, построения. Всё остальное — пустота. Как комната, из которой вынесли мебель, но обои ещё хранят следы от картин.
— Мокрый Нос может вернуть твои воспоминания, — сказал человек с костями. — Но не бесплатно. Он никогда не делает ничего бесплатно. Он попросит что-то взамен. И это что-то будет стоить тебе больше, чем то, что ты получишь.
— Я знаю, — ответил Хан. — Я готов заплатить.
— Ты не знаешь, — возразил человек с костями. — Никто не знает, пока не заплатит. А когда заплатит — уже поздно.
Раф подошёл к костру, сел на бревно, которое Флор предусмотрительно положил для него. Горячий воздух ударил в лицо, и Раф почувствовал, как напряжение последних дней начинает отпускать — не уходить, а именно отпускать, как верёвка, которую держали слишком долго и наконец разжали пальцы.
— Нам нужно поговорить, — сказал он команде. — О Таш. О карте. О том, что я узнал. И о том, что я не узнал.
— Я слушаю, — сказал Дамир, садясь напротив. Он положил шпагу на колени — так, чтобы можно было схватить в любой момент. Привычка, которая спасла ему жизнь не меньше десяти раз.
— Бензо мёртв, — начал Раф. — Не физически — он дышит, сердце бьётся. Но его память украдена. Вся, кроме самых глубоких слоёв. Мокрый Нос забрал воспоминания о карте. Я прошёл три двери и получил эти воспоминания. Но они не привели меня к Таш. Они привели меня к Диг Лу. Точнее — к тому, что Диг Лу сказал Бензо.
— И что он сказал? — спросила Зиф, не отрываясь от рисования. Она делала набросок береговой линии — Раф заметил, что на бумаге уже появился его силуэт, сидящий у костра.
— Он сказал: «Не ищи. Жди».
— Чушь, — сказал Глод, не поднимая головы от своего механизма. — Если бы все ждали, никто бы ничего не нашёл. Я ждал, когда у меня появится идея для нового арбалета, — ждал три года. А потом перестал ждать и начал делать. Идея пришла через неделю. Не потому, что я ждал, а потому что я работал.
— Может быть, «жди» значит не «сиди сложа руки», — сказал Флор. Он помешивал суп деревянной ложкой, которая была вырезана из весла — другого не нашлось. — Может быть, это значит «будь готов к тому моменту, когда Таш сам явится к тебе». Как суп. Если его постоянно мешать, он не сварится. Нужно дать ему время. Но если вообще не мешать — пригорит.
— Я согласен с поваром, — сказал человек с костями. — Ждать — это не пассивность. Это активное терпение. Это умение не дёргаться, когда всё внутри кричит «двигайся!». Это самое трудное, чему может научиться человек. Труднее, чем рубить головы или штопать паруса.
— А что насчёт Мокрого Носа? — спросил Хан. — Он украл мои воспоминания. Я хочу их вернуть. Если ты прошёл его двери, ты знаешь, как с ним говорить.
— Он не вернёт их просто так. Ты должен предложить ему что-то, чего у него нет.
— А чего у него нет? У него есть всё. Он коллекционирует чужие жизни.
— У него нет своей, — сказал человек с костями. — Он не помнит, кем был до того, как стал сборщиком. Он продал свои первые воспоминания за возможность продавать чужие. И теперь он пуст внутри. Как барабан. Громкий, но полый.
Хан замолчал. Его разноцветные глаза смотрели в огонь, и в их отражении плясали языки пламени. Раф видел, как в нём борются два желания — броситься на остров Мокрого Носа и требовать своё, или остаться с командой и ждать, как сказал Диг Лу.
— Я пойду с тобой, — сказал наконец Хан, обращаясь к Рафу. — Когда ты поплывёшь к Таш. Я не знаю, зачем мне Таш. Может быть, он вернёт мне память. Может быть, нет. Но я не хочу больше быть никем. Я хочу быть кем-то. Даже если этот кто-то умрёт по дороге.
— В нашей команде никто не умирает, — сказал Дамир. — Только враги.
Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде. Но в его голосе была сталь. Та самая, которой он точил свою шпагу каждый день по три часа, даже когда шёл дождь и пальцы коченели от холода.
— Значит, ты с нами? — спросил Раф.
— Я с вами, — ответил Хан. — Пока вы не найдёте мне другого применения.
Флор разлил суп по мискам. Миски были разными — одна из черепа, одна из половинки кокоса, одна из сплющенной консервной банки. Но суп в них был одинаковым — густым, ароматным, с кусочками рыбы, водорослей и чем-то, что Раф не смог опознать, но что было восхитительным на вкус.
— Что это? — спросил он, обжигаясь.
— Секрет, — сказал Флор. — Если я расскажу, тебе придётся меня убить. А я не хочу умирать, пока не попробую то море, которое пахнет корицей.
— Ты всё ещё ищешь его?
— Всё ещё. И буду искать, пока не найду. Или пока не умру. Или пока не пойму, что его не существует. Тогда я выдумаю его сам. И назову в честь себя. Море Флора. Звучит неплохо, правда?
Раф улыбнулся. Впервые за много дней. Улыбка была кривой, неловкой, как у человека, который разучился улыбаться. Но она была настоящей.
Человек с костями не ел. Он сидел в стороне, перекатывал свои кости в ладони, и его сросшиеся веки были полузакрыты. Раф подошёл к нему.
— Ты так и не сказал, как тебя зовут, — сказал он.
— А ты не спросил, — ответил человек. — Не настоящим вопросом. Ты спросил «кто ты?», но не спросил «как тебя зовут?». Это разные вещи. Я могу быть кем угодно. Но моё имя — это единственное, что осталось от того, кем я был до того, как стал игроком в кости.
— Тогда как тебя зовут?
Человек с костями подбросил кости. Они упали на землю и выпали тремя единицами.
— Три единицы, — сказал он. — Это число три. Моё имя — Три. Потому что я третий сын в семье, где первых двух съели акулы. Потому что я трижды тонул и трижды выплывал. Потому что я трижды пытался найти Таш и трижды возвращался ни с чем. Зови меня Три. Остальные имена слишком тяжелые. Их носить — как тащить на себе мешок с камнями.
— Хорошо, Три. — Раф сел рядом с ним. — Ты знаешь, куда нам плыть дальше?
— Кости знают. Но они не говорят прямо. Они говорят загадками. — Три поднял кости, показал их Рафу. — Смотри. Три единицы. Это значит — начало. Начало пути. Начало конца. Начало всего, что было до нас и будет после. Нам нужно плыть туда, где небо встречается с водой. Но не на горизонте — горизонт это ложь. Настоящая встреча происходит там, где небо падает в воду, а вода поднимается к небу. Это место называется Водопад Облаков.
— Я никогда о таком не слышал.
— Никто не слышал. Потому что его нет на картах. Потому что оно каждый день меняет своё положение. Потому что оно — не место. Оно — время. Момент, когда день превращается в ночь, а ночь — в день. И если войти в Водопад Облаков в этот момент, можно оказаться где угодно. Даже у Таш.
— Или не оказаться нигде, — сказал Дамир, который подошёл неслышно, как тень. — Я слышал легенды о Водопаде. Те, кто входил в него, либо становились богами, либо исчезали навсегда. Третьего не дано.
— Нам и не нужно третье, — сказал Раф. — Нам нужно либо стать богами, либо исчезнуть. Другого пути к Таш нет.
— Ты уверен? — спросила Зиф. Она отложила уголь и подошла к костру. В её глазах был страх — не тот, что парализует, а тот, что заставляет двигаться быстрее. — Мы можем плыть куда угодно. Мы можем искать другие пути. Мы можем...
— Мы можем ждать, — перебил Раф. — Как сказал Диг Лу. Но я не хочу больше ждать. Я хочу плыть. Плыть туда, где риск — это не опасность, а единственная возможность. Если вы со мной — мы отплываем на рассвете. Если нет — вы остаётесь здесь, и я найду Водопад один.
— Один? — Глод поднял голову от своего механизма. В его глазах горел огонь — не от костра, от обиды. — Мы три недели ждали тебя, чтобы ты сказал, что поплывёшь один? Нет уж. Я изобрёл для тебя новый арбалет. Он стреляет гарпунами с верёвками. Ты можешь привязывать корабли на расстоянии. Он не работает, когда мокрый, но я работаю над этим. Ты что, хочешь, чтобы мои труды пропали даром?
— И мои, — сказала Зиф. — Я нарисовала карту всех окрестных вод. Каждый риф, каждое течение, каждую стаю рыб. Если ты поплывёшь без меня, ты утонешь на первой же миле. Не потому, что ты плохой моряк, а потому что море любит тех, кто его знает. А ты его не знаешь. Ты его чувствуешь. Это разные вещи.
— И мои, — сказал Флор. — Я засолил рыбу на месяц вперёд. Я высушил мясо. Я нашёл пресную воду в источнике, о котором не знают даже местные. Если ты поплывёшь без меня, ты будешь есть сырых медуз и пить дождевую воду. А от этого, знаешь ли, бывают галлюцинации. Самые реалистичные. Ты увидишь Таш в каждой луже, но не сможешь до него дотронуться.
Раф посмотрел на каждого из них. На Дамира, который молчал, но его молчание было громче любых слов. На Хана, который стоял в стороне, но его разноцветные глаза говорили: «Я с тобой, потому что мне больше не с кем». На Три, который перекатывал кости и улыбался своей кривой улыбкой.
— Мы плывём все, — сказал Раф. — На рассвете. На лодке, которая помнит обиды. На лодке, которая дышит. На лодке, которая не утонет, даже если захочет.
— Ты говоришь о своей лодке? — спросил Дамир с сомнением. — Она маленькая. Нас семеро. Плюс чучело крокодила. Не поместимся.
— Поместимся, — сказал Три. — Лодка больше, чем кажется. Она как память — в ней может поместиться всё, что ты в неё положишь. Но если ты положишь слишком много, она начнёт забывать то, что положил первым. Так что будьте осторожны с багажом.
Ночь опустилась на остров Трёх Костей быстрее, чем обычно. Тени от деревьев с серыми листьями вытянулись, как пальцы, и слились с темнотой. Костер горел, но его свет не рассеивал тьму — он только подчёркивал её, делал глубже, чернее.
Раф не спал. Он сидел на берегу, смотрел на лодку, которая покачивалась на воде, и думал. О Таш. Об отце. О команде. О том, что он готов потерять всё, чтобы найти то, что, возможно, не стоит находки.
Лодка дышала. Медленно, ровно, как спящий зверь. Раф положил руку на её борт. Кожа была тёплой, пульсирующей.
— Ты знаешь, куда мы плывём? — спросил он.
Лодка чуть качнулась. Рафу показалось, что она кивнула.
— Ты знаешь, что мы можем не вернуться?
Лодка качнулась сильнее. Не кивок — нет. Она качнулась так, как будто хотела сказать: «Я всегда возвращаюсь. Даже если не с кем».
Раф улыбнулся. Лёг спать прямо на песке, подложив под голову куртку. Небо над ним было усыпано звёздами, и каждая звезда была похожа на дырочку в чёрной кости — ту самую, что рассыпалась у него в руках. Он загадал желание. Не вслух — про себя. И заснул под шепот волн, который был похож на голос отца, который говорил: «Не ищи. Жди. Но если ждать надоест — плыви. Плыви туда, где небо падает в воду».

Глава 4

Они отплыли за час до рассвета, когда небо было ещё чёрным, но край горизонта начал сереть, как старая бумага на солнце. Лодка приняла всех семерых — Рафа, Дамира, Зиф, Глода, Флора, Хана и Три с его чучелом крокодила. Места было в обрез — сидели на корточках, прижимаясь друг к другу, как сельди в бочке. Но лодка не жаловалась. Она даже, казалось, стала чуть шире, чтобы вместить всех.
— Куда плыть? — спросила Зиф. Она держала в руках свою карту, но карта была пустой — на ней не было ничего, кроме береговой линии острова Трёх Костей. Всё остальное — белое пятно.
— Туда, — сказал Три, показывая рукой на север. — Ветра нет, так что грести придётся вам. Мои кости не умеют грести. Они только бросают.
— А ты сам? — спросил Глод. — Ты умеешь грести?
— Я умею делать так, чтобы другие гребли за меня. Это важнее. — Три улыбнулся и спрятал кости в карман.
Раф взял весло — длинное, тонкое. Дамир взял второе — короткое, широкое, с надписью «Если ты это читаешь, ты уже ошибся». Остальные устроились на вёслах кто как мог — Флор использовал половник, Глод приладил к веслу свой арбалетный механизм и теперь гребо-стрелял, создавая водовороты позади лодки.
Они плыли весь день. Вода была спокойной, как в пруду, но под поверхностью чувствовалось движение — тени скользили под лодкой, большие и медленные. Раф видел их краем глаза, но старался не смотреть прямо. Три сказал: «Не смотри на то, что внизу. Оно смотрит на тебя, и если ваши взгляды встретятся, ты увидишь то, от чего не сможешь отвернуться».
К вечеру небо начало меняться. Оно не темнело — оно становилось толще. Облака спускались ниже, но не как туман — как слоёное тесто, которое раскатывают скалкой. Небо и вода сближались, и Раф понял, что они приближаются к тому месту, где граница между ними исчезает.
— Водопад Облаков, — сказал Три тихо. — Мы почти на месте.
— Я не вижу никакого водопада, — сказал Хан. — Я вижу только облака и воду.
— Ты смотришь глазами. А надо смотреть ушами. Слушай.
Хан замер. Остальные тоже. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. И в этой тишине Раф услышал. Сначала — каплю. Потом — ещё одну. Потом — шум, похожий на водопад, но идущий не сверху вниз, а снизу вверх. Вода падала с неба на землю — нет, небо падало в воду.
— Вон там, — сказала Зиф, показывая вперёд. Её голос дрожал. — Я вижу.
Впереди, на расстоянии мили, небо разрывалось. Огромная воронка в облаках, из которой вода не падала — она поднималась. Тонны воды летели вверх, в небо, и там исчезали, превращаясь в облака. А облака, в свою очередь, опускались вниз и снова становились водой. Вечный круговорот, который не имел ни начала, ни конца.
— Как мы войдём туда? — спросил Флор. — Это самоубийство.
— Это не самоубийство, — ответил Три. — Это перерождение. Те, кто входит в Водопад, выходят другими. Или не выходят. Но если мы хотим найти Таш, у нас нет выбора.
Лодка приближалась к водопаду. Шум становился всё громче — он уже не был шумом, он был стоном, криком, песней. Вода вокруг лодки начала подниматься — не волнами, а пузырями, огромными пузырями размером с голову, которые лопались и выбрасывали в воздух облачка пара.
— Держитесь друг за друга, — сказал Раф. — Не отпускайте. Если кто-то упадёт за борт, не пытайтесь его спасти. Плывите дальше. Иначе погибнут все.
— Жестоко, — сказал Дамир.
— Честно, — ответил Раф.
Они вошли в водопад. Мир перевернулся. Вода стала небом, небо стало водой. Раф не мог понять, где верх, где низ — его тело говорило одно, глаза — другое, уши — третье. Лодка кружилась в водовороте, который не был водоворотом — это было время, скрученное в спираль.
Раф увидел себя ребёнком. Стоящим на берегу, смотрящим, как отец садится в лодку и уплывает. Потом он увидел себя подростком — ворующим ложку у Морского Дракона (на самом деле это был просто толстый купец с драконом на флаге, но легенды есть легенды). Потом — себя нынешнего, сидящего в лодке, которая тонет в небе.
— Смотрите! — крикнула Зиф.
Впереди, в центре водопада, висел корабль. Не плыл — висел в воздухе, как игрушка на ниточке. Это был тот самый корабль, который Раф видел на дне у острова Мокрого Носа — «Спящая Красавица». Но теперь он не лежал на дне — он парил в небе, целый, с надутыми парусами, с командой на палубе.
Команда стояла неподвижно. Их глаза были открыты, но они не моргали. Они смотрели в одну точку — туда, где водопад падал в небо, и их взгляды были пустыми, как у Бензо.
— Они спят, — сказал Три. — Они спят уже сто лет. И будут спать, пока кто-то не найдёт Таш и не откажется от него. Или пока мир не перестанет вращаться.
— Как нам пройти мимо? — спросил Хан.
— Никак. Мы должны пройти сквозь них. Сквозь корабль. Сквозь их сны. Это единственный путь к сердцу водопада.
Лодка подплыла к «Спящей Красавице». Корабль был огромным — его борта возвышались над ними, как стены крепости. Но в одном месте была щель — между двумя досками, которые рассохлись от времени. Щель была шириной как раз в лодку.
— Вперёд, — сказал Раф.
Лодка скользнула внутрь корабля. Они оказались в трюме. Трюм был пуст — никаких бочек, никаких ящиков, никаких пушек. Только пол, стены, потолок и спящие люди. Десятки спящих людей, которые лежали на полу, прижавшись друг к другу, как ложки. Их лица были спокойными, как у младенцев, но Раф видел, что под спокойствием прячется что-то другое. Ужас. Застывший, как лёд.
— Не наступайте на них, — сказал Три. — Если разбудить одного, проснутся все. А они не обрадуются пробуждению. Они спали сто лет. Сто лет — это слишком долго, чтобы проснуться в хорошем настроении.
Они пробирались между спящими телами, стараясь не дышать слишком громко. Пол был липким, как будто его покрыли смолой. Воздух пах формалином и чем-то сладким — тем же запахом, что был в доме Мокрого Носа.
В конце трюма была лестница, ведущая наверх. Раф поднялся первым. Палуба «Спящей Красавицы» была залита странным светом — не солнечным, не лунным. Это был свет, который исходил из самого воздуха, как будто каждая молекула горела своим собственным огнём.
На палубе стоял капитан. Он был высоким, седым, с бородой, которая свисала до пояса. Его руки были скрещены на груди, а глаза открыты — голубые, ясные, как небо в ясный день. Он смотрел прямо на Рафа.
— Ты пришёл, — сказал капитан. Голос его был как скрип старого дерева, но в нём была сила. — Я ждал тебя сто лет. Или двести. Я сбился со счёта.
— Ты ждал меня? — спросил Раф.
— Я ждал того, кто сможет меня разбудить. Не силой — выбором. Ты должен выбрать — остаться здесь со мной или идти дальше. Если останешься — мы будем спать вместе, и тебе приснятся самые сладкие сны. Если пойдёшь дальше — ты потеряешь что-то, что не сможешь вернуть. Выбирай.
— Я не выбираю сны, — сказал Раф. — Я выбираю явь. Даже если она горькая.
Капитан улыбнулся. И рассыпался. Его тело превратилось в облако пыльцы, которая разлетелась по ветру и исчезла. На том месте, где он стоял, осталась только шляпа — треуголка из чёрной кожи, с золотой пряжкой.
Раф поднял шляпу. Она была тёплой, как живая. Он надел её. Шляпа села идеально, как будто была сшита на него.
— Теперь ты капитан, — сказал Три. — Не только своей лодки. Ты капитан «Спящей Красавицы». И всех, кто на ней спит. Они будут спать до тех пор, пока ты не разбудишь их. А разбудить ты их сможешь только тогда, когда найдёшь Таш и откажешься от него.
— Зачем мне отказываться от Таш?
— Чтобы проснуться. Чтобы проснулись они. Чтобы всё это — водопад, корабль, сны — имело смысл. — Три пожал плечами. — Но это твой выбор. Твоя цена. Ты готов её заплатить?
Раф не ответил. Он пошёл дальше, к носу корабля, где водопад был особенно сильным. Вода поднималась в небо стеной, и в этой стене была дыра — проход. Проход, который вёл в самое сердце водопада.
Лодка соскользнула с палубы «Спящей Красавицы» и вошла в проход. Вокруг них снова была вода — но не солёная, не пресная. Эта вода была как время. Она текла не от прошлого к будущему, а во всех направлениях сразу. Раф видел моменты своей жизни, которые ещё не наступили, и моменты, которые уже прошли, но он их не помнил. Он видел смерть отца — но не ту, что была, а ту, что могла бы быть, если бы он сделал другой выбор. Он видел свою смерть — утопление, удар мечом, старость в тихой бухте. Все возможные смерти сразу.
— Не смотри, — сказал Три. — Это вода возможностей. Если ты засмотришься, ты потеряешь себя в том, что могло бы быть, и никогда не вернёшься в то, что есть.
Раф закрыл глаза. Лодка плыла вслепую, но он чувствовал, что она знает дорогу. Она помнила обиды. Она помнила путь. Она помнила то, что забыл он.
Когда он открыл глаза, водопада не было. Было море — обычное, спокойное, синее. Солнце стояло высоко, и чайки кричали над головой. Вдали виднелся остров — не такой, как Гнилой Зуб или Три Кости. Этот остров был зелёным, с белыми пляжами и пальмами. На пляже стоял дом — маленький, белый, с красной крышей.
— Мы на месте? — спросил Флор.
— Мы на месте, — ответил Три. — Это остров, где живёт тот, кто знает, где Таш. Не карту — само место. Он знает его, потому что был там. Он единственный, кто вернулся.
— Кто он? — спросил Раф.
— Его зовут Старый Пим. Он был боцманом на корабле Диг Лу. Он видел Таш своими глазами. И он сошёл с ума. Или не сошёл — просто перестал верить в то, что видел. Потому что Таш нельзя увидеть и остаться прежним.
Лодка причалила к белому песку. Песок был мягким, как мука, и тёплым. Раф вылез, снял шляпу капитана «Спящей Красавицы», положил её на песок. Шляпа лежала, как живая, и ждала.
Дом на пляже был маленьким, но ухоженным. Окна мытые, крыша целая, забор покрашен. На крыльце сидел старик. Он был таким старым, что его лицо напоминало печёное яблоко — всё в морщинах, с тёмными пятнами. Глаза у него были закрыты, но Раф знал — он не спит. Он просто не хочет смотреть.
— Старый Пим, — сказал Раф.
Старик открыл глаза. Они были чёрными — не карими, не серыми, а именно чёрными, как две дыры в мире.
— Ты пришёл, — сказал Пим. — Я знал. Мне приснился сон. В этом сне море говорило мне твоё имя. Море сказало: «Раф Карра придёт. И ты скажешь ему то, что сказал Диг Лу. Не больше и не меньше».
— И что сказал Диг Лу?
— Он сказал: «Таш — это не сокровище. Таш — это испытание. Испытание на то, готов ли ты потерять всё, что имеешь, ради того, чего не можешь получить». — Пим кашлянул. Кашель был сухим, как треск сухой ветки. — Я прошёл это испытание. Я потерял всё. Команду, корабль, разум — всё, кроме жизни. И теперь я сижу здесь и смотрю на море. И море смотрит на меня. И мы оба знаем, что я не смог.
— Не смог что?
— Не смог отказаться от Таш. Я хотел его взять. Но Таш нельзя взять. Его можно только получить в дар. А дар — это то, что нельзя заслужить. Его можно только принять. Я не умею принимать. Я умею только брать. Поэтому я вернулся ни с чем. — Пим похлопал себя по карману. — Вот, смотри.
Он достал из кармана камень. Обычный, серый, гладкий, как морская галька.
— Это Таш? — спросил Хан с недоверием.
— Это то, что осталось от Таш, когда я попытался его взять. — Пим подбросил камень на ладони. — Он был красивым. Светился, переливался, пел. Когда я коснулся его, я увидел всё — прошлое, настоящее, будущее. Я увидел свою смерть, свои рождения, свои ошибки. Я увидел, как мог бы быть счастлив, если бы выбрал другой путь. А потом я сжал руку — и Таш превратился в камень. Потому что Таш нельзя сжимать. Его можно только раскрывать.
— Где он сейчас? — спросил Раф. — Настоящий Таш.
— Там же, где и был. На острове, который не плавает и не стоит на месте. На острове, который появляется только для того, кто готов его увидеть. Диг Лу оставил Таш на том месте, где впервые увидел море. Он хотел, чтобы Таш нашёл тот, кто любит море так же, как он. Не за сокровища, не за славу, а просто за то, что оно есть. Море — это единственное, что не врет. Оно не обещает быть спокойным, но всегда говорит правду своей солёной кожей.
Старый Пим замолчал. Его чёрные глаза смотрели сквозь Рафа, сквозь команду, сквозь остров — в то место, где море встречается с небом, и эта встреча длится вечно, потому что никто из них не хочет прощаться.
— Ты знаешь координаты? — спросила Зиф. Она держала в руках пустую карту и уголь, но её пальцы не двигались. Она ждала.
— Координаты? — Пим усмехнулся. Его смех был похож на шелест сухих водорослей. — Ты думаешь, Таш можно найти по координатам? Это как искать своё детство по компасу. Детство не там, где ты был — оно там, где ты стал тем, кто ты есть. Таш — это не точка на карте. Таш — это момент. Момент, когда ты понимаешь, что всё, что ты искал, всегда было с тобой. Но ты смотрел не туда.
— Тогда как нам его найти? — спросил Дамир. Его шпага была обнажена — не для угрозы, для равновесия. Он всегда чувствовал себя увереннее, когда металл был рядом с кожей.
— Вам нужно доплыть до Края Мира. — Пим сказал это так, как будто речь шла о соседнем острове. — Там, где вода падает в пустоту, а пустота поднимается водой. Там нет дна, потому что дно — это потолок для тех, кто живёт снизу. Вы войдёте в туман. Туман будет петь. Не слушайте песню — она заберёт ваши имена. Когда имена уйдут, вы увидите то, что искали. Но вы не узнаете, что это оно. Потому что без имён вы не будете знать, кто вы. А не зная, кто вы, вы не сможете узнать Таш.
— Звучит как загадка, — сказал Глод. Он крутил в руках шестерёнку от своего арбалета, и его пальцы были чёрными от масла. — Я не люблю загадки. Я люблю механизмы. Механизмы понятны. Нажал рычаг — получил результат.
— Человек — тоже механизм, — сказал Три. — Самый сложный. У него есть рычаги, которые не нажимаются пальцами. Их нажимают страхи, надежды, любовь. И результат никогда не предсказуем. Потому что человек — это механизм, который может в любой момент изменить свои чертежи.
— Вы слишком много говорите, — сказал Хан. Его разноцветные глаза сузились. — Где этот Край Мира? Плыть туда или идти? И что мы там увидим, кроме тумана и пустоты?
Пим встал с крыльца. Его ноги дрожали, но он стоял прямо, как солдат на плацу. Он подошёл к кромке воды, наклонился, зачерпнул горсть песка. Песок был белым, как сахар. Пим поднёс его к губам, дунул. Песок разлетелся в воздухе и замер — каждая песчинка повисла на месте, как звезда на ночном небе.
— Смотрите, — сказал он.
Песчинки начали двигаться. Они складывались в карту — не плоскую, а объёмную, как модель мира, которую можно вертеть и рассматривать со всех сторон. Раф увидел острова, которые знал — Гнилой Зуб, Три Кости, остров Мокрого Носа. Увидел те, которые не знал — сотни, тысячи островов, разбросанных по бескрайнему морю. А в самом центре, там, где карта загибалась и уходила вниз, была дыра.
— Это Край Мира, — сказал Пим. — Дыра, в которую вода падает уже тысячу лет. И никто не знает, что там внизу. Может быть, дно. Может быть, другой мир. Может быть, ничего. Те, кто туда падал, не возвращались. Кроме одного.
— Диг Лу, — сказал Раф.
— Диг Лу, — кивнул Пим. — Он упал в дыру. И вернулся. С Таш. Но он не рассказывал, что видел внизу. Он только сказал: «Там нет ничего, кроме того, что ты принёс с собой. И если ты принёс страх, ты увидишь страх. Если принёс надежду — увидишь надежду. Если принёс пустоту — увидишь пустоту. И она будет смотреть на тебя твоими собственными глазами».
Карта из песка рассыпалась. Песчинки упали на землю, и ветер разнёс их по пляжу, смешивая с белым песком, так что теперь нельзя было отличить одни от других.
— Сколько дней пути до Края? — спросила Зиф. Она уже рисовала в уме карту, запоминая расположение дыры относительно знакомых ориентиров.
— Это зависит от того, как быстро вы готовы потерять себя, — ответил Пим. — Чем быстрее вы плывёте, тем больше вы рискуете пропустить знаки. Чем медленнее — тем больше шансов, что вы передумаете. Идеальная скорость — та, при которой вы не замечаете, что движетесь. Как рост волос или старение кожи. Вы меняетесь каждый миг, но не чувствуете этого, пока не посмотрите в зеркало.
— Философ из тебя никудышный, — сказал Флор. — Но суп ты, наверное, умеешь варить? У тебя есть что-нибудь съедобное? Мы уже день ничего не ели, кроме вяленой рыбы, которая вялилась дольше, чем я живу.
Пим улыбнулся. В его чёрных глазах появился огонёк — не свет, а что-то другое, похожее на отражение далёкого костра.
— У меня есть кокосы. И есть рис, который я привёз с последнего корабля, что причалил к моему берегу. Тот корабль приплыл двадцать лет назад. Капитан хотел найти Таш. Я сказал ему то же, что говорю вам. Он не послушал. Поплыл на север, в шторм. Корабль утонул. А рис остался. Рис не тонет. Он терпеливый, как надежда.
Флор пошёл в дом, нашёл мешок риса, кокосы и горшок. Через час вся команда сидела на белом песке и ела кашу из риса с кокосовым молоком. Каша была жидкой, сладковатой, и в ней плавали кусочки чего-то, что Флор назвал «секретный ингредиент». Раф не стал спрашивать, что это. Некоторые тайны лучше оставлять тайнами.
Пим сидел рядом с ними, не ел, смотрел на море. Его профиль на фоне заката был похож на очертания скалы — твёрдый, неподвижный, выточенный ветром и временем.
— Ты не боишься? — спросил Раф. — Одиночества?
— Одиночество — это не отсутствие людей. Это отсутствие понимания. Я понимаю море. Море понимает меня. Нам не нужны другие. — Пим повернулся к Рафу. — Ты боишься. Не одиночества — потери. Ты боишься, что твоя команда погибнет. Или что ты погибнешь, и они останутся без тебя. Или что вы найдёте Таш, и он окажется пустым. Я прав?
— Прав, — сказал Раф. — Я боюсь всего этого. Но я плыву не потому, что не боюсь. Я плыву потому, что боюсь ещё больше остаться на месте.
— Это правильный страх. Страх, который двигает, а не парализует. — Пим положил руку на плечо Рафа. Рука была сухой и тёплой, как печь, в которой догорают угли. — Ты готов. Ты не знаешь этого, но ты готов. Таш не ищут те, кто готов. Таш находят те, кто не готов, но идут. Потому что готовность — это иллюзия. Её не существует. Есть только шаг вперёд и шаг назад. Ты уже сделал шаг вперёд. Теперь делай следующий.
Ночь на острове Старого Пима была тихой. Ни ветра, ни волн — только редкий крик ночной птицы и шелест пальмовых листьев, которые терлись друг о друга, как старые друзья, которые давно всё сказали и теперь просто молчат рядом.
Раф не спал. Он сидел на пляже, смотрел на лодку, которая покачивалась на воде, и думал о Крае Мира. О дыре, в которую падает вода. О том, что ждёт их там. О том, что он потеряет. О том, что найдёт.
Три подошёл неслышно, сел рядом. В темноте его сросшиеся веки казались одной чёрной полосой, и Раф не видел его глаз — только профиль, похожий на монету, у которой стёрли изображение.
— Ты думаешь о смерти, — сказал Три. Не спросил — утвердил.
— Думаю.
— Не надо. Смерть не думает о тебе. Она занята другими. Ей некогда. У неё много работы.
— А что думает о тебе?
— Ничего. Я для вселенной — как песчинка. Как та, что Пим дунул в воздух. Я есть, меня нет, какая разница? — Три достал кости, подбросил их. В темноте Раф не видел, что выпало, но Три, кажется, знал. — Четыре и двойка. Шесть. Число завершения. Мы близко. Очень близко.
— К чему?
— К концу. Или к началу. Как посмотреть.
Утром они отплыли. Пим стоял на берегу и махал им рукой, пока они не скрылись за горизонтом. Раф оглянулся в последний раз — старик стоял на том же месте, но теперь он казался не скалой, а маяком, который погас, но всё ещё помнит, как светить.
Они плыли на север. Вода была спокойной, но воздух становился всё холоднее. Раф закутался в куртку, но холод пробирался под ткань, как змея, которая ищет тёплое место. Зиф рисовала карту, но линии на бумаге дрожали — от холода или от страха, она не говорила.
— Я вижу что-то впереди, — сказал Глод. Он приладил к арбалету подзорную трубу — изобрёл её сам из двух вогнутых стёкол и трубки от старой флейты. — Тёмное пятно. Большое. Оно движется.
— Это не пятно, — сказал Три. — Это граница. Граница мира. За ней — пустота. Или всё. В зависимости от того, как смотреть.
Лодка приближалась к Краю. Раф чувствовал, как меняется вода — она становилась гуще, как кисель, и холоднее, как лёд, который только начал таять. Рыбы исчезли. Птицы исчезли. Даже ветер исчез. Осталась только тишина — такая глубокая, что Раф слышал биение своего сердца и шум крови в ушах.
И тогда он увидел Край.
Вода обрывалась. Ровно, как край стола. Дальше была пустота — чёрная, бездонная, и вода падала в неё, как бесконечный водопад. Шум падения был таким низким, что его чувствовали кости, а не уши. Раф ощущал вибрацию в позвоночнике, в черепе, в зубах.
— Туда? — спросил Дамир. Его голос дрожал — первый раз за всё время, что Раф его знал.
— Туда, — ответил Три. — Но не в лодке. Лодка не выдержит. Мы должны идти пешком.
— Пешком по воде? — спросил Флор.
— Пешком по падающей воде. Это возможно, если ты не думаешь о том, что это невозможно. Страх делает воду твёрдой. Смелость — жидкой. Тебе нужна не смелость и не страх. Тебе нужно спокойствие. Спокойствие делает воду такой, какая она есть — и твёрдой, и жидкой одновременно.
Раф встал. Снял сапоги, оставил их в лодке. Босиком он подошёл к краю — туда, где вода обрывалась. Поток падал вниз, и брызги летели в лицо, холодные, как поцелуй утопленника.
— Я первый, — сказал он. — Если я упаду — не пытайтесь меня спасти. Плывите обратно к Пиму. Расскажите ему, что я был дураком.
— Ты не дурак, — сказал Хан. — Ты просто отчаянный. Это разные вещи.
Раф шагнул.
Нога коснулась падающей воды — и не провалилась. Вода была твёрдой, как камень, но под подошвой чувствовалось движение — она текла, но держала его вес, как лёд держит конькобежца. Он сделал второй шаг. Третий. Пошёл по водопаду вниз, в пустоту.
Вода вокруг него была стеной. Он шёл по ней, как по лестнице, и каждый шаг уносил его всё дальше от мира, который он знал. Небо над головой сужалось в точку, потом исчезло. Осталась только вода — бесконечная, падающая, поющая.
Песня. Пим предупреждал о ней. Туман ещё не появился, но песня уже звучала — низкая, тягучая, как стон кита. Она не имела слов, но Раф понимал её. Она говорила: «Ты идёшь туда, где нет возврата. Ты идёшь туда, где тебя не ждут. Ты идёшь туда, где ты станешь никем. Ты готов?»
— Готов, — сказал Раф. И понял, что соврал.
Песня засмеялась. Смех её был как треск льда.
Он шёл дальше. Команда шла за ним — он слышал их шаги, их дыхание, их шепот. Зиф молилась какому-то богу, которого выдумала сама. Глод считал шаги — вслух, чтобы не сойти с ума. Флор напевал рецепт супа из краба. Дамир молчал, но его шпага звенела при каждом шаге — он держал её обнажённой, чтобы резать страх, если тот подойдёт слишком близко. Хан не издавал ни звука — только его дыхание было тяжёлым, как у бегуна на длинной дистанции.
Три шёл последним. Он не ступал на воду — он парил над ней, и его башмаки не касались поверхности.
— Ты не идёшь, — сказал Раф, не оборачиваясь.
— Я всегда там, где нужно. Неважно, иду я или лечу, — ответил Три.
Водопад кончился внезапно. Вода под ногами стала горизонтальной, и Раф понял, что они стоят на поверхности озера — чёрного, гладкого, как зеркало. Над озером висел туман — белый, плотный, и в нём не было видно ничего, кроме белизны.
— Это Край Мира? — спросил Хан.
— Это преддверие, — сказал Три. — Дыра — там, в центре озера. Но чтобы дойти до неё, нужно пройти через туман. А туман — это не просто туман. Это забытьё. Он заберёт ваши имена. И лица. И голоса. Вы станете тенями. И тогда вы увидите Таш. Или не увидите.
— А ты? — спросил Раф. — Ты пойдёшь с нами?
— Я уже был там. Дважды. Я потерял своё имя в первый раз. Во второй — свою тень. Третий раз я не переживу. Я подожду вас здесь. Если вы вернётесь, я помогу вам найти дорогу обратно. Если нет — я скажу Пиму, что вы не были дураками. Вы были просто людьми, которые хотели слишком многого.
Раф кивнул. Повернулся к команде.
— Мы идём вместе. Мы не отпускаем друг друга. Если кто-то почувствует, что теряет себя — кричит. Мы останавливаемся и ждём, пока он не вспомнит, кто он. Мы не бросаем своих. Это приказ капитана.
— Ты капитан, — сказал Дамир. — Но у нас нет корабля.
— Корабль — это не доски. Корабль — это мы. Пираты Жёлтого пояса. Мы — наш корабль. И он не утонет.
Они вошли в туман.

Глава 5

Туман был тёплым. Раф ожидал холода — той липкой сырости, что пробирает до костей. Но туман был как одеяло, в которое заворачивают больного. Он обволакивал, успокаивал, обещал покой. И это было страшнее холода. Холод бодрит. Тепло усыпляет.
Они шли молча. Раф держал за руку Зиф, Зиф держала Глода, Глод — Флора, Флор — Дамира, Дамир — Хана. Цепочка из шести человек, бредущих по чёрной воде, которая не отражала ничего — ни неба, ни их лиц, ни тумана.
Первым заговорил Глод.
— Я забыл, как меня зовут, — сказал он. Голос его был спокойным, как будто он сообщил, что у него закончились болты. — Я помню, что меня как-то звали. Но не помню, как.
— Тебя зовут Глод, — сказал Раф. — Ты изобрёл арбалет, который стреляет варёными яйцами.
— Правда? — Глод остановился. Его глаза были пустыми — не мёртвыми, а именно пустыми, как пустая комната, из которой вынесли мебель. — Я не помню арбалета. Я не помню яиц. Я помню только шестерёнки. И пружины. И запах масла.
— Иди дальше, — сказал Раф. — Вспомнишь.
Они пошли дальше. Туман становился гуще. Теперь Раф не видел даже собственных ног — только белизну, которая давила на глаза, как крышка гроба.
Зиф остановилась второй.
— Я не помню, как рисовать, — сказала она. — Я помню, что умела. Но не помню, как держать уголь.
— Ты держишь его сейчас, — сказал Раф. Он посмотрел на её руку — в ней был уголь. Зиф посмотрела туда же и удивилась, как будто уголь вырос из её пальцев сам собой.
— Зачем он мне? — спросила она.
— Чтобы рисовать карты. Ты — лучший картограф в мире.
— Я не помню мира. Я помню только туман.
— Иди дальше. Вспомнишь.
Они шли. Раф чувствовал, как его собственное имя начинает распадаться. Раф. Р-а-ф. Три буквы, которые складывались в него. Но теперь они распадались на звуки — р-р-р, а-а-а, ф-ф-ф. Звуки не имели смысла. Они были просто вибрациями воздуха.
Он попытался вспомнить, как его звали до того, как он стал Рафом. И не смог. Имя, которое дала ему мать, исчезло. Осталась только пустота, в которой когда-то было что-то тёплое.
— Я забыл отца, — сказал он вслух. — Я помню, что у меня был отец. Но не помню его лица. Не помню его голоса. Не помню, как он пах.
— Это туман, — сказал Три. Но голос Три звучал откуда-то издалека, как будто он говорил через стену. — Он забирает воспоминания. Не сопротивляйтесь. Позвольте им уйти. Если вы будете цепляться за них, туман заберёт вас вместе с ними.
— Как не цепляться? — спросил Флор. Его голос дрожал. — Моя мать. Я забыл её рецепт супа. Тот, с картошкой и укропом. Я помнил его двадцать лет. А теперь — пустота.
— Рецепт не в памяти, — сказал Три. — Рецепт в руках. Твои руки помнят. Твои пальцы знают, сколько соли добавить. Твои глаза знают, когда суп готов. Доверься рукам. Они не предадут.
Флор поднял руки. Посмотрел на них. Пальцы дрожали, но в дрожи была память — ритм, который он узнал. Он начал двигать пальцами — нарезать, мешать, солить. Его руки готовили суп из воздуха. И по тому, как они двигались, Раф понял — он вспомнил. Не умом — телом.
Они шли дальше. Хан остановился, упал на колени. Вода под ним была твёрдой, как лёд, и он не провалился.
— Я не помню, почему я здесь, — сказал он. — Я не помню, как меня зовут. Я не помню, зачем я иду. Я помню только форму. И приказы. Кто-то приказал мне идти. Я иду. Но я не знаю, кто приказал.
— Ты сам себе приказал, — сказал Раф. — Ты хотел вернуть свои воспоминания. Ты хотел узнать, кто ты.
— А кто я?
— Ты Хан. Бывший морской пехотинец. Ты ищешь своё имя.
— Хан, — повторил он. Звук был чужим, как слово на незнакомом языке. — Хан. Хан. Хан.
С каждым повторением звук становился роднее. К концу пятого раза его глаза прояснились — не полностью, но достаточно, чтобы он поднялся и пошёл дальше.
Дамир не жаловался. Он шёл молча, сжимая шпагу. Но Раф видел, как его рука дрожит — не от страха, от потери. Дамир забыл свои удары. Каждый выпад, каждый блок, каждый финт — всё, чему он учился двадцать лет, исчезло, как соль в воде.
— Я не могу драться, — сказал он наконец. — Я забыл, как держать шпагу.
— Ты держишь её, — сказал Раф.
— Это не я. Это моя рука. А я — не моя рука. Я — тот, кто решает, куда наносить удар. А я не помню, куда наносить.
— Ты не должен помнить. Ты должен чувствовать. Шпага — это не оружие. Это продолжение твоей воли. Закрой глаза. Почувствуй.
Дамир закрыл глаза. Сделал выпад. Медленно, неуверенно, как новичок. Второй выпад — быстрее. Третий — так быстро, что Раф не увидел движения, только услышал свист металла.
— Я вспомнил, — сказал Дамир. — Не удары. Я вспомнил, зачем я учусь драться. Чтобы защищать. Вас. Команду. Жёлтый пояс.
Он открыл глаза. В них была сталь. Не та, что точат на камне, а та, что рождается в огне.
Они подошли к центру озера. Туман расступился — не исчез, а стал тоньше, как занавеска, через которую уже видно очертания. В центре была дыра. Та самая, которую показывал Пим из песка. Вода падала в неё, но не с шумом — молча, как будто дыра была ртом, который проглатывает всё без звука.
В дыре стоял Таш.
Он не был камнем, не был светом, не был сокровищем. Он был... ничем. Пустотой, которая имела форму. Форму человека. Человека, который стоял, сложив руки на груди, и смотрел на них. Его лица не было — вместо лица была гладкая поверхность, как у статуи, которую не успели закончить.
— Таш, — сказал Раф.
Пустота ответила. Не голосом — вибрацией, которая прошла сквозь тела всех шестерых.
— Я тот, кто исполняет желания. Но не так, как вы думаете. Я не даю вам то, что вы хотите. Я даю вам то, что вам нужно. И вы ненавидите меня за это. Потому что нужное всегда больнее желанного.
— Мы хотим найти Таш, — сказал Раф. — Мы хотим сокровище.
— Вы уже нашли меня. Я здесь. Я сокровище. Но сокровище — это не золото. Сокровище — это понимание. Понимание того, что вы не властны над миром. Вы властны только над собой. И то не полностью.
— Ты говоришь загадками, — сказал Глод. — Я ненавижу загадки.
— Загадки — это единственный язык, на котором можно говорить с теми, кто не готов слушать правду. Правда слишком проста. Вы не поверите в неё. Поэтому я говорю загадками. Чтобы вы сами нашли ответ.
— Тогда скажи правду, — сказал Раф. — Простую. Без загадок.
Таш — пустота в форме человека — сделал шаг вперёд. Его гладкое лицо наклонилось к Рафу.
— Правда: Таш не существует. Я не вещь. Я не место. Я — иллюзия, которую создали те, кто верил, что сокровище может сделать их счастливыми. Диг Лу создал меня. Не нарочно — он просто так сильно хотел найти смысл, что его желание обрело форму. Но смысла нет. Есть только вы. И ваш выбор. Каждый день. Каждый миг.
— Зачем тогда все эти испытания? — спросил Хан. — Зачем двери, водопад, туман, потеря памяти?
— Чтобы вы поняли: то, что вы ищете, всегда было с вами. Вы не нуждаетесь в Таш. Вы нуждаетесь в том, чтобы поверить в себя. Диг Лу понял это в тот момент, когда коснулся меня. Он понял, что я — пустота. И он засмеялся. Не потому, что ему было смешно. Потому что он понял, как глупо было тратить жизнь на поиски того, чего нет.
— Ты врёшь, — сказал Дамир. Его шпага была нацелена на пустоту. — Ты существуешь. Я вижу тебя.
— Ты видишь то, что хочешь видеть. Твоя шпага нацелена на воздух. Но если ты ударишь, ты почувствуешь сопротивление. Потому что вера делает пустоту твёрдой. Как вода под ногами, когда ты не боишься.
Дамир ударил. Шпага вошла в пустоту и застыла. Он попытался вытащить — не смог. Пустота держала клинок, как тисками.
— Ты хотел стать величайшим мечником, — сказал Таш. — Я могу это дать. Ты будешь побеждать всех. Но ты никогда не почувствуешь радости от победы. Потому что радость — это не результат. Радость — это процесс. Ты готов?
Дамир вырвал шпагу. Шагнул назад.
— Нет, — сказал он. — Я не готов. Я хочу радоваться сам. Не с помощью тебя.
Таш повернулся к Зиф.
— Ты хотела создать карту мира. Я могу дать тебе карту. Каждый остров, каждое течение, каждый риф. Но на карте не будет тебя. Потому что тот, кто знает всё, не может быть частью этого всего. Ты готова?
Зиф сжала уголь. Её рука дрожала.
— Нет, — сказала она. — Я хочу рисовать сама. Даже если ошибаюсь. Ошибки — это тоже часть карты. Они показывают, где я была.
Таш повернулся к Глоду, к Флору, к Хану. Каждому он предлагал их мечту — исполненную, но пустую. Каждый отказывался.
Потом он повернулся к Рафу.
— Ты хотел стать Королём Пиратов. Я могу это дать. Ты будешь править морем. Все корабли будут приветствовать тебя. Все моряки будут знать твоё имя. Но ты никогда не выйдешь в море один. Потому что короли не плавают — они сидят на тронах. Ты готов?
Раф посмотрел на команду. На Дамира, который сжимал шпагу. На Зиф, которая держала уголь. На Глода, который крутил шестерёнку. На Флора, который шевелил пальцами. На Хана, который стоял прямо, как солдат. На Три, который ждал на краю озера с чучелом крокодила.
— Нет, — сказал Раф. — Я не хочу быть Королём Пиратов. Я хочу быть капитаном. Капитаном команды, которая свободна. Свободна плыть туда, куда захочет. Свободна ошибаться. Свободна падать и подниматься. Короли не свободны. Капитаны — да.
Таш замер. Его пустая форма начала мерцать — то становилась плотнее, то прозрачнее, как мыльный пузырь перед тем, как лопнуть.
— Вы отказались, — сказал он. — Все шестеро. Никто не отказывался раньше. Даже Диг Лу не отказался — он взял меня, понял, что я пустота, и вернул обратно. Но он взял. А вы не взяли. Вы пришли к пустоте и сказали: «Нам не нужно ничего». Это... это новое.
— Мы не говорили «не нужно», — сказал Раф. — Мы сказали «не нужно, чтобы ты давал». Мы дадим себе сами. Своими руками. Своими ошибками. Своей болью.
Таш рассыпался. Не в пыль — в свет. Тысячи искр разлетелись в разные стороны, и каждая искра была чьим-то желанием, которое не сбылось, но и не умерло. Желания парили в воздухе, как светлячки, и постепенно гасли, растворяясь в тумане.
На том месте, где стоял Таш, остался пояс. Жёлтый пояс. Тот самый, который Раф и его команда завязали узлом в начале пути.
— Он вернулся, — сказал Флор. — Пояс. Я думал, мы потеряли его в водопаде.
— Мы потеряли всё, кроме него, — сказал Раф.
— Потому что пояс — это не вещь. Это обещание. Обещание, которое мы дали друг другу. Что мы вместе. Что мы не бросим. Что мы доплывём до конца, даже если конца нет.
Раф поднял пояс. Он был тёплым, как живой. Ткань не истрепалась, не выцвела — жёлтый цвет горел в полумраке, как маленькое солнце. Раф обмотал пояс вокруг талии, затянул узлом. Узел затянулся сам — туго, надёжно, как будто кто-то невидимый помогал ему.
— А теперь как нам отсюда выбраться? — спросил Глод. — Туман всё ещё здесь. И дыра под ногами. Вода не твёрдая — она становится жидкой. Я чувствую.
Раф посмотрел вниз. Чёрная поверхность озера начала рябить. Твёрдость, которую давала вера, уходила вместе с Таш. Вода проступала сквозь невидимую корку, и их ноги начали медленно погружаться.
— Бежим, — сказал Дамир. — К краю. Пока не утонули.
— Не бежим, — сказал Раф. — Идём. Спокойно. Если побежим — вода почувствует страх и станет жидкой быстрее.
Они пошли. Медленно, осторожно, как по тонкому льду. Вода доходила уже до щиколоток, но держала — с каждым шагом прогибалась, но не ломалась. Туман вокруг них начал редеть — не потому, что они выходили из него, а потому что он сам уходил, как морской отлив, обнажая мокрые камни дна.
Озеро оказалось неглубоким. Когда туман рассеялся полностью, Раф увидел, что вода доходит им только до колен. А впереди — берег. Тот самый, с которого они начинали свой путь по водопаду. На берегу стоял Три, держал под мышкой чучело крокодила и перекатывал кости в свободной руке.
— Вы вернулись, — сказал он. В его голосе не было удивления. — Я знал, что вы вернётесь. Кости показали. Три шестёрки. Абсолютная удача. Или абсолютная глупость. Я ещё не решил.
— Мы нашли Таш, — сказал Раф, выходя на берег. Вода стекала с его штанов, и на песке оставались тёмные пятна. — И отказались от него.
— Знаю. Поэтому вы и вернулись. Те, кто берут Таш, остаются там навсегда. Становятся частью дыры. Частью пустоты. Их желания исполняются, но они сами превращаются в экспонаты. Как «Спящая Красавица». Как Бензо. Как тысячи других, которые думали, что сокровище — это ответ.
— А что тогда ответ? — спросил Хан. — Если не Таш?
— Ответ в вопросе, — сказал Три. — Ты спрашиваешь «что?», а надо спрашивать «кто?». Ответ — вы. Вы — ответ. Ваша команда. Ваш жёлтый пояс. Ваша готовность идти туда, где страшно, и возвращаться оттуда, где ничего нет. Это и есть сокровище. Не то, что можно взять в руки. То, что можно только почувствовать.
Они пошли к лодке. Лодка ждала их на том же месте, где они её оставили — у края водопада, который теперь не падал, а просто стекал вниз, как водопад после дождя, когда вода уже не бьёт, а течёт спокойно и устало. Лодка дышала ровно, и её кожаная обшивка блестела в свете, который шёл неизвестно откуда — здесь, на Краю Мира, не было солнца, но было светло, как в пасмурный день.
Они сели в лодку. Теперь их было семеро — шесть, кто прошёл через туман, и Три, который ждал на берегу. Лодка приняла всех без жалоб, хотя места стало ещё меньше — но она слегка растянулась в ширину, как будто решила, что теснота — это не проблема, а повод держаться ближе.
— Куда теперь? — спросил Флор. — Назад к Пиму? Или сразу к острову Трёх Костей?
— К Пиму, — сказал Раф. — Я должен ему кое-что сказать.
Они отплыли. Водопад остался позади, и Раф оглянулся в последний раз. Дыра в мире, куда падала вода, теперь казалась не страшной, а грустной — как старая рана, которая зажила, но оставила шрам. Он знал, что никогда сюда не вернётся. Не потому, что боялся — потому что не было смысла. Таш больше не было. Пустота, которая имела форму человека, рассыпалась на желания, и те разлетелись по миру, чтобы поселиться в головах новых искателей.
Обратный путь был тихим. Море было спокойным, ветер дул в спину, помогая лодке скользить по воде, как по маслу. Три не пел. Глод не мастерил. Дамир не точил шпагу. Зиф не рисовала. Флор не готовил. Хан просто сидел, закрыв глаза, и его разноцветные веки дрожали — он видел сны. Сны, в которых возвращалась его память. Не вся, не сразу — кусочками, осколками, как разбитое зеркало, которое кто-то терпеливо склеивает.
Они приплыли к острову Старого Пима через два дня. Пим сидел на крыльце, в той же позе, в которой они его оставили — только теперь он улыбался. Улыбка была кривой, беззубой, но настоящей.
— Вы вернулись, — сказал он. — Я знал. Море сказало мне. Оно сказало: «Пим, эти не утонули. Они слишком упрямые, чтобы тонуть».
— Мы нашли Таш, — сказал Раф, вылезая на берег. — И отказались от него.
— Я знаю, — повторил Пим. — Я чувствую. В воздухе нет того запаха. Знаешь, какой запах у Таш? Запах несбывшихся надежд. Сладкий, как мёд, и горький, как полынь. Когда кто-то берёт Таш, этот запах разливается на много миль. Его чувствуют даже рыбы. А сейчас — ничего. Чистый воздух. Как после грозы.
— Ты говорил, что Диг Лу взял Таш и вернул, — сказал Раф. — Он тоже отказался?
— Он не отказался. Он понял. Понял, что Таш — это не то, что нужно брать. Это то, что нужно видеть. Он увидел пустоту и засмеялся. Не потому, что ему было весело — потому что он осознал, как много времени потратил впустую. И тогда он решил, что его смерть должна быть громкой. Чтобы другие не повторяли его ошибку. Но люди не учатся на чужих ошибках. Они учатся на своих. Или не учатся никогда.
Пим встал, подошёл к лодке, положил руку на её борт. Кожа под его пальцами пульсировала — лодка узнавала его, хотя он никогда на ней не плавал.
— Твоя лодка, — сказал он. — Она помнит тех, кто в ней плыл. Теперь она помнит и вас. Всех семерых. Вы стали частью её памяти. И она — частью вашей. Не потеряйте её. Такие лодки не делают больше. Их выращивают. Из кожи морских зверей, которые умеют прощать.
— Мы не потеряем, — сказал Раф. — Она — наш корабль. А мы — её команда.
Они переночевали на острове Пима. Флор сварил суп из кокосов и риса — того самого, двадцатилетней выдержки. Рис был жёстким, но Флор размягчил его долгой варкой, добавил кокосового молока и каких-то трав, которые нашёл в доме Пима. Суп получился странным — сладким, солёным, с горчинкой, но все съели по две миски и просили добавки.
Пим рассказал им историю Диг Лу. Не ту, что ходила в легендах, а настоящую. О том, как Диг Лу был простым рыбаком, который однажды поймал рыбу с человеческим лицом. Рыба заговорила с ним и сказала: «Ты станешь королём, если найдёшь то, что не ищешь». Диг Лу искал двадцать лет. Нашёл Таш. Понял, что рыба солгала — или сказала правду, но так, что её никто не понял. И тогда он решил стать королём сам. Не с помощью Таш — с помощью своей воли. Он собрал команду, нашёл сокровища, победил врагов. А когда состарился, приплыл к Краю Мира, бросил Таш в дыру и сказал: «Пусть тот, кто придёт сюда, поймёт то, что понял я. Или не поймёт. Это его выбор».
— А что понял ты, Пим? — спросил Раф.
— Я понял, что я — никто. И это освободило меня. Когда ты понимаешь, что ты никто, ты перестаёшь бояться потерять себя. Потому что терять нечего. Ты просто есть. И этого достаточно.
Утром они отплыли. Пим стоял на берегу, махал рукой, и его чёрные глаза блестели на солнце, как две мокрые гальки. Лодка уходила всё дальше, и Пим становился всё меньше — сначала человек, потом точка, потом ничто. Но Раф знал, что он останется там навсегда. Ждать. Смотреть на море. Варить рис. И улыбаться своей беззубой улыбкой тем, кто приплывёт искать Таш.

Глава 6

Остров Трёх Костей встретил их тем же запахом серы и гнилой рыбы. Но теперь этот запах казался Рафу не противным, а родным — как запах старой куртки, которую не стирали годами, но которую не выбросишь, потому что она помнит всё.
Лодка ткнулась в чёрный песок. На берегу их никто не ждал — команда была вся в лодке. Раф вылез первым, прошёлся по пляжу, разминая ноги. Песок хрустел под подошвами, как сухие кости, но Раф уже привык к этому звуку. Он стал частью его мира, как шум волн или крик чаек.
— Что теперь? — спросил Дамир, выходя следом. Шпага висела на поясе — не в руке, а на поясе. Впервые за долгое время он не держал её наготове.
— Теперь — плыть дальше, — сказал Раф. — Таш нет. Но это не значит, что нет приключений. Море большое. Островов тысячи. Врагов — ещё больше. Мы пираты Жёлтого пояса. Мы не ищем сокровищ. Мы ищем свободу.
— И рецепты, — добавил Флор. — Я всё ещё не нашёл море, которое пахнет корицей.
— И карты, — сказала Зиф. — Я нарисую весь мир. Каждый остров, каждую бухту, каждую скалу. Даже те, которые не существуют.
— И механизмы, — сказал Глод. — Я изобрету арбалет, который стреляет не только гарпунами, но и супом. Чтобы Флор мог кормить врагов на расстоянии.
— Это бессмысленно, — заметил Дамир.
— Всё бессмысленно, — ответил Глод. — Но я всё равно буду изобретать.
Хан молчал. Он стоял на берегу, смотрел на море, и его разноцветные глаза были спокойными. Память возвращалась к нему медленно, как прилив — вода приходит, уходит, но с каждым разом оставляет немного больше.
— Я вспомнил своё имя, — сказал он наконец. — Не всё, не полностью. Но я знаю, что меня звали не Хан. Меня звали... — Он запнулся, нахмурился. — Я забыл снова. Но это ничего. Я запомню в следующий раз.
— Может быть, тебе стоит выбрать новое имя? — предложил Три. — Имя, которое ты не забудешь. Например, Крокодил. В честь моего чучела.
— Нет, — сказал Хан. — Я найду своё настоящее. Или оно найдёт меня. Как Таш. Которого нет.
Они развели костёр на берегу. Тот же самый, у которого сидели три недели назад, ожидая Рафа. Теперь они сидели у него все вместе — семь человек и чучело крокодила, которое Три поставил на самый почётное место, рядом с огнём.
Флор достал припасы — вяленую рыбу, кокосы, рис, который они взяли у Пима. Сварил кашу. Каша получилась лучше, чем у Пима — Флор добавил в неё сушёных водорослей и капли какого-то масла, которое он выжал из орехов. Пахло так, что даже чучело крокодила, казалось, ожило и принюхалось.
— Ты гений, — сказал Глод, хлебая кашу прямо из миски. — Я изобрету ложку, которая сама ест. Чтобы ты мог кормить меня, пока я работаю.
— Изобрети лучше парус, который сам ловит ветер, — сказала Зиф. — Я устала рисовать карты ветров. Они всегда меняются.
— Изобрету и парус, — пообещал Глод. — И ложку. И арбалет. И всё сразу. Я изобрету машину, которая изобретает сама себя. Тогда я буду свободен.
— Машина не может изобретать себя, — сказал Дамир. — Это противоречит логике.
— Логика — это тоже машина, — возразил Глод. — Кто-то её изобрёл. Значит, можно изобрести и машину, которая изобретает логику. А потом — машину, которая изобретает машины. Бесконечность.
— Бесконечность — это скучно, — сказал Три. — В бесконечности нет конца. А без конца нет и начала. Только середина. Вечная, серая, как туман.
— Нам не нужна бесконечность, — сказал Раф. — Нам нужен завтрашний день. И послезавтрашний. И ещё один. Столько, сколько хватит, чтобы увидеть всё, что мы хотим увидеть. И умереть в тот момент, когда увидим последнее.
— Звучит как план, — сказал Флор. — Я за.
— Я тоже за, — сказал Хан. — Даже если я не помню, кто я. Я буду тем, кто я есть сейчас. Этого достаточно.
Ночь прошла спокойно. Костер прогорел до углей, и угли светились красным, как глаза ночных зверей. Раф не спал — он сидел на берегу, смотрел на лодку, которая покачивалась на воде, и думал.
Он думал об отце. О том дне, когда море было спокойным, как стекло, и отец сказал: «Подожди здесь, я вернусь через час». Он не вернулся. И Раф всю жизнь искал ответ — почему? Теперь он знал. Не потому, что отец предал его. Не потому, что море было злым. А потому, что отец искал Таш. И нашёл его. И взял. И остался там, в пустоте, навсегда. Его корабль лежал на дне у острова Мокрого Носа, и он спал на палубе вместе с командой, и снились ему сны, в которых он возвращался к сыну.
— Я не возьму Таш, — сказал Раф вслух. — Я не хочу спать. Я хочу плыть.
Лодка качнулась. Он понял — она слышит.
Утром они отплыли. Не к Гнилому Зубу, не к острову Мокрого Носа, не к Краю Мира. Они отплыли к горизонту. Просто к горизонту. Потому что за горизонтом всегда есть ещё один горизонт. И ещё. И ещё. И это бесконечное путешествие — вот что такое свобода.
Три сидел на носу, держал чучело крокодила и перекатывал кости. Кости выпадали всегда по-разному — то единицы, то шестёрки, то комбинации, которые Три называл «именами ветров». Он не комментировал. Он просто смотрел на кости, улыбался и прятал их в карман.
Зиф рисовала карту. На ней были острова, которые они видели, и острова, которые только предстояло увидеть. В центре карты был белый круг — место, где был Таш, но Таш уже не было. Зиф оставила круг пустым. Потому что пустота — это тоже карта. Карта того, чего нет, но что может появиться.
Глод чинил арбалет. Механизм заедал после водопада, и Глод разобрал его до последнего винтика, вытер масляной тряпкой, смазал рыбьим жиром и собрал заново. Арбалет щёлкнул, клацнул, выстрелил гарпуном в воду. Гарпун попал в рыбу. Рыба была большой и злой, но Глод вытащил её, и Флор сказал, что из неё получится отличный суп.
Хан стоял на корме, смотрел назад, на удаляющийся остров Трёх Костей. Его разноцветные глаза были влажными — не от слёз, от ветра. Ветер дул в лицо, и Хан улыбался. Он не помнил своего имени, но он помнил, что улыбаться приятно. И этого было достаточно.
Дамир точил шпагу. Камень был плоским, с гладкой поверхностью, которую он носил в мешочке на поясе. Металл звенел, искры летели, и этот звук был как музыка — ритмичная, успокаивающая, вечная.
Флор готовил завтрак. У него была маленькая походная печь — её сделал Глод из старой каски и медных трубок. Печь работала на рыбьем жире и давала ровный жар, на котором можно было варить, жарить и даже печь хлеб, если было мука. Муки не было, но Флор испёк лепёшки из рисовой муки — растолок рис в пыль, смешал с водой, добавил соли и зажарил на сковороде. Лепёшки получились твёрдыми, как подмётки, но вкусными.
Раф стоял на носу, рядом с Три и чучелом крокодила. Он смотрел вперёд, туда, где небо встречалось с водой. Горизонт был чистым — ни облачка, ни корабля, ни земли. Только вода. Бесконечная, синяя, живая.
— Ты знаешь, куда мы плывём? — спросил Три.
— Нет, — ответил Раф. — Но лодка знает. А я доверяю лодке.
— Лодка — это просто кожа и дерево. Она не знает ничего.
— Она знает, как помнить обиды. Этого достаточно, чтобы не заблудиться.
Три засмеялся. Смех его был тихим, как шуршание страниц.
— Ты изменился, Раф Карра. Тот, кто пришёл ко мне на Гнилой Зуб, был мальчишкой, который хотел стать королём. Тот, кто уходит отсюда — мужчина, который хочет просто плыть. Это называется взросление. Или смерть. Я путаю эти два понятия.
— Не путай, — сказал Раф. — Смерть — это конец. Взросление — это продолжение. Мы продолжаем. Всегда. Даже когда не знаем куда.
Он повернулся к команде.
— Пираты Жёлтого пояса! — крикнул он. — Поднять парус! Полный вперёд! К горизонту!
— К какому? — спросил Глод.
— К любому. К первому. К следующему. К тому, который мы ещё не видели.
Парус поднялся. Ветер наполнил его, и лодка рванула вперёд, как стрела, выпущенная из арбалета Глода. Вода за бортом шипела, и брызги летели в лица, холодные и солёные.
Раф засмеялся. Громко, от души, в первый раз за много лет. Смех его подхватила команда — Дамир, Зиф, Глод, Флор, Хан, даже Три усмехнулся своим беззубым ртом. Лодка качнулась — ей тоже было весело.
Они плыли на закат. Солнце опускалось в воду, окрашивая небо в оранжевый, красный, фиолетовый. Облака горели, как костры, и в этом огне тонули последние лучи дня.
— Красиво, — сказала Зиф.
— Да, — сказал Раф. — Красивее, чем Таш. Потому что это настоящее. А Таш был сном.
— Может быть, весь мир — сон? — спросил Хан.
— Может быть, — ответил Раф. — Но если это сон, я не хочу просыпаться.
Лодка плыла в ночь. Звёзды зажигались одна за другой, и каждая звезда была как дырочка в чёрной кости — той самой, что рассыпалась в руке Рафа. Но теперь дырочки не вели к карте. Они просто светили. Светили, чтобы команда Жёлтого пояса видела, куда плыть.
И они плыли. Вперёд. К новым приключениям, новым островам, новым врагам и новым друзьям. Потому что приключения не заканчиваются, когда найдено сокровище. Они начинаются, когда ты понимаешь, что сокровище — это не то, что ты ищешь. Сокровище — это те, с кем ты ищешь.
Раф обернулся. Позади, на корме, сидело чучело крокодила. Его пустые глаза смотрели в темноту, и в этой темноте отражались звёзды.
— Ты тоже часть команды, — сказал Раф крокодилу. — Не живой, но настоящий.
Крокодил не ответил. Он просто смотрел. И этого было достаточно.