Напосошок

*
У отца был сын, который не умел говорить. И отец задался целью научить его хоть каким-то словам. И научил его говорить: «Слава богу!»
«Слава богу!» — твердил малыш, заходя в автобус. «Слава богу!» — говорил он, когда они с отцом, держась за руки, проходили рыночную площадь с ее цветастыми овощными рядами, грязной улицей и шумливым гомоном толпы. «Слава богу!» — провозглашал он, входя в любое помещение и осеняя, будто крестным знамением, все вокруг судорожными нервическими движениями неугомонных рук своих.
Набожные бабушки в автобусах и маршрутках не могли не нарадоваться на «божественного» мальчика, все они как одна, причитали под нос себе подтверждения, изрекаемой младенцем истины и умилялись в сердцах. Прохожие оборачивались на чудесного и доброго мальца. Но вскоре, к нему привыкли. Привыкли и к словам его. А потом и вовсе поняли, в чем тут дело.
«Он говорит о боге без всякого смысла и толка!» — возмущались одни. «Он талдычит, а сам не знает что!» — сокрушались другие. Ореол божественности слетел с мальчика, и все его просто жалели. В лучшем случае. А то находились и те, что бранили: «Ишь, выискался!» — «О боге всуе толковать? Ужо тебе!»
Но как-то случилось интересное. Во время речи губернатора на площади экзекуций… мальчик сказал «Слава богу», будто выронил что-то изо рта, пробубнил, будто шарики выкатились изо рта, заскользили по намоченному дождем асфальту, и по лужам, и по лужам, и слова сии… и слова сии… запали, оказались уместными… умело подобранными… закатившимися в нужную лунку словами…

***
Я не помню, как я стал взрослым. Просто это случилось однажды, будто само с собой. Вот я сидел ковырялся в песочнице. Вот я в школе — сижу на уроках. А вот я немного старше, но все еще такой же молодой, ретивый, неопытный, глупый. И вот я вдруг взрослый, у меня есть ребенок, жена, и периодически ломит спину, шею, и намечается простатит. Как отделить то, что происходит со мной сегодня от того дня, когда я выкопал в песке собачьи экскременты? Как отличить невзгоды сегодняшние от того первого сильного разочарования жизнью? Да, Иван Иваныч? Как?

Промелькнула
Иван Пургеныч не помнил, как стал взрослым. Просто это случилось однажды, будто само собой. Вот он ковырялся в песочнице пластмассовым советским совочком, а вот в школе — выводил каракули за партой, и потом еще долго учился, а проще говоря, бездельничал, шастая по разным ВУЗам, и продлевал свою и без того бестолковую молодость. Студенческие попойки, первая серьезная любовь, встречи, разговоры, кинотеатры, мысли о будущем. Но все это было еще так далеко от того, что называют взрослой жизнью, все это было еще с какими-то оговорками, условностями жанра, возможностью отойти, подумать, сделать шаг назад, сказать: я же понарошку, ну чего вы? Я же маленький, не видите вы? И вот он вдруг стал взрослым. Иван Пургеныч стоял на балконе в «семейных» трусах и майке, как любят стоять старики. У него имелось давно седая жена и внуки, и отвар стоял в банке на столе, готовый к употреблению. Его приготовила ему жена — Пульхерия Сергеевна. От простатита. Говорят, помогает. Заботливая добрая женщина. Внезапно он стал взрослым, когда родился первый ребенок, а теперь и старым. Так бывает. Ничего удивительного. Случается с каждым. «И это пройдет», — как говорят американцы. И это станет лишь приятным воспоминанием.
***
Сначала он обижался на бабушек: они обступали подъехавший автобус, будто собираясь его штурмовать. Собственно, почему «будто бы»? Они и правда его штурмовали. Это было похоже на то, как вода затекает в пустую бутылку, если ее опустить на глубину. Но потом он увидел, что точно так же делают и учащиеся строительного колледжа. Как только подъезжал автобус, они обступали двери его, как поросята обступают корытца с комбикормом, и едва из автобуса выходил последний пассажир, вместе с ним, одновременно, залетало в салон четыре-пять подростков и садилось аккурат на задние места, состоящие из одного длинного кресла-дивана. Они сидели там, в хвосте, как петушки на жёрдочки, и у всех был одинаково безразличный и глупый вид. На лицах их будто отпечаталась чья-то подошва; такое впечатление производили они. Возможно, это и была нога доброго создания, возможно, эта подошва от сандалий, в которые обут был сам Бог, прекрасный, как Аполлон! Но что это меняло? Все равно они были подавлены, изрыты сомнением и самомнением. И вдобавок, едва народившиеся, смотрелись уже, как вчерашний прожитый день.
***
Как может изменить жизнь один звонок по объявлению?
***
Всматриваясь в лицо ее, думаешь, а могло ли быть это лицо благонамеренным, милосердным или просто добрым, а не только надменным и холодным, при других неизвестных этому лицу обстоятельствах, или это лицо уже готовая маска с присущими ей качествами?
***
Человечество, как испуганный подбитый ребенок, он еще минуту назад разрушал муравейник ради любопытства, ковырял его палкой, размазал по асфальту камнем лягушку, и вот другой ребенок бросил в него самого камнем, он прыгает на одной ноге, лицо его исказила боль, он хочет поскорее допрыгать домой — к маме, пожаловаться ей, покаяться во всем. Он больше не будет. Никогда. Ни за что. Так он думает. Так обещает своему всё прощающему богу. И сам знает в то же время, что никогда этому не бывать, никогда это не сбудется.
***
Петя был очень спокоен. Он отправился знакомой дорогой туда, куда давно собирался. Дорога была пуста в этот день, он шел по обочине, и за все время мимо него проехала только пять машин. Сначала эта была синяя машина, затем красная, потом черная, а затем желтая, и последней машиной, проехавшей мимо Пети, был белый автомобиль, за рулем которого сидела женщина. Петя запомнил ее волосы: они были светлые и волнистые, как у его мамы. И еще то, что женщина была в очках, похожих на очки его сестры.
Когда Петя подходил к месту, о котором думал всю прошедшую неделю, то увидел на месте мальчика в черной футболке, на которой был изображен зеленый динозавр дружелюбной наружности. Петя был рад тому, что он наконец пришел сюда. На месте, к которому он стремился, стояла школа, и он хотел посмотреть, как выглядит она во время осенних каникул. Школа стояла все так же и на том же месте, только пустая, свет в окнах не горел. Петя развернулся и пошел той же дорогой домой.
***
Подростки обступали автобус, как поросята — корытца с комбикормом. Едва со ступенек спрыгивал последний пассажир, как параллельно ему залетал в автобус первый подросток, а за ним и второй, и третий, и так они заполняли собой все места в автобусе. Бабушки нервно курили в сторонке, завидуя их молодой прыти. Даже у них так ловко не выходило. Пятеро подростков усаживались на длинное кресло-сиденье в конце автобуса и сидели там, как молодые петушки на жердочке. Лица их выражали абсолютное удовлетворение от проделанной работы. У одного из подростков было такое лицо, как будто он только что доказал математическую теорему Пуанкаре. А другой смотрел в окошко с таким любопытством, будто перед ним разворачивалась панорама Куликовской битвы. Третий же достал телефон и не смог сдержать улыбку, когда увидел, что ему написали в мессенджере. Улыбка его расползлась по лицу, неизбывная, как вторая натура.
Четвертого подростка смущала женщина, которая стояла возле него с большим животом и сумками. Он всеми силами пытался не замечать ее и от этого даже вспотел. Пятый же подросток, немного попотев, все же уступил место мужчине с ребенком, потому что тот сначала долго и грозно смотрел на него, а потом и вовсе гаркнул на весь автобус, так что многие подскочили на месте и развернули свои головы по направлению мелкого происшествия.
Когда автобус тронулся, все пассажиры тронулись вместе с ним.
***
Один социальный вопрос
Один социальный ученый выявил такую разновидность людей — чемоданоголовые. Это такие люди, которые живут и работают в одной стране, но мыслями всегда о другой. Они не могут по тем или иным причинам уехать за границу жить на ПМЖ, или не хотят, потому что таят в глубине души полное осознание своей ненужности там как специалистов. Потому что и специалисты они такие, что не хотят ничего улучшать в стране, в которой живут, и считают себя мучениками режима, или чего-то еще, все служит оправданием тому, что работают они лениво, из-под палки, и всегда «сидя на чемодане», то есть в полной «боевой» готовности сиюсекундно сорваться в отпуск — куда-нибудь в Турцию, в Анталию; смотря по зарплате, конечно. Получают такие господа, как ни странно, достаточно, чтоб отдыхать за границей. Но возвращаясь с новыми силами и приступая к работе, тут же они начинают неистово скучать по морю, по песочку, плачут на фотографии с пляжа, выставленные на рабочем столе для умиления, гладят пальчиком сувенирные магниты, с любовью прилепленные ими на холодильник, а на работу свою смотрят как на наказание, которое нужно отбывать. Соответственно, снова садятся они на свой «чемодан» и просиживают рабочее время без пользы, затариваясь на маркетплейсах или флудя в общих чатах. Оттого, что все время они на них (чемоданах) сидят, то и думают, соответственно, не головой, а тем, чем сидят. Отсюда и термин — чемоданоголовые. Хотя можно было сказать и иначе.
Социальный ученый предоставил свои данные и выверенную им статистику в соответствующие органы, там подумали-подумали и заключили этого ученого в тюрьму — как врага народа и провокатора. Все дело в том, что они ничего не поняли, потому что тоже сидели на чемоданах, и решили сразу, что это он на них намекает, что это им надо запретить всякий выезд за границу, даже на Аляску, если туда позовет американский президент на мирные переговоры, и тем самым вернуть страшные времена. Они сочли это непростительной дерзостью и решили проучить зарвавшегося ученого. А ученый писал совсем не про них, он хотел помочь родной стране и повысить ее эффективность, но его не поняли. Такое бывает. Ничего страшного. Ученый выйдет на свободу и станет вдвойне ученым. А большие начальники подумают еще, разберутся во всем и сами рано или поздно придут к тому же решению, без ученых всяких. Не маленькие же.
***
Вопросы взросления
Почему девочки взрослеют раньше и что это значит? Все мы видели маленьких девочек, которые играют в семью, рассаживают кукол за стол, как будто это настоящий семейный ужин; девочки любят играть со своими куклами, будто сами они взрослые, а куклы их дети. Как это объяснить? Девочки с малолетства готовятся к взрослой жизни. Самая природа понуждает их к осмыслению взрослой жизни с ранних лет. Что же мы видим на примере мальчиков?
Мальчики играют в войнушку, мальчики играют в машинки, мальчики играют во что угодно, но только не во взрослую жизнь. Можно ли назвать игру в войнушку имитацией взрослой жизни? Да, но не всегда те, кто играл в детстве в войну, спешит на нее, когда вырастает. С другой стороны, именно мальчики и идут на войну, в гонщики и в те профессии, которые осваивают иногда уже сызмальства. Что все это значит?
Девочки определенно взрослеют раньше мальчиков, к этому их принуждает природа: им нужно готовиться становиться матерями и женами, мальчики же склонны к романтизации своего будущего. Хорошо это или плохо? Значит ли это, что девочки умнее мальчиков? Нет, никто никого не умнее просто по одному гендерному признаку, ум определяют способности и устремления человека, а не его пол. Без «приземленности» девочек институт семьи не состоялся бы в том виде, какой мы все знаем. Без романтичности мальчиков не было бы полетов в космос, на Луну, и кругосветных морских путешествий до открытия летательных аппаратов. Все исключения подтверждают правила. Мальчики и девочки отлично дополняют друг друга в этом мире, и им нечего делить и не в чем соревноваться друг с другом.
***
Если на него кричали, он сворачивался, как улитка: опускал на парту голову и обнимал ее обеими руками. Получалась улитка. Из этого сооружения он издавал мыкающие слабые звуки, и редко из-под руки выглядывал сонный глаз.
Мама его отплясывала во всех ресторанах города, а днем разъезжала по города с карликовой собачкой под мышкой и нарощенными ногтями на пальцах. Папа — вахтавик, не видел сына по месяцам. Он был никому не нужен. Мама нашла себе нового мужчину, и родила от него себе новую лялечку. А папа без конца работал.
Когда на него кричали, он сворачивался улиткой и уходил в себя, где было темно, холодно и пусто.
***
Просто у него потерялась домашка. Искали всем классом, сначала в портфелях, потом под партами, смотрели в туалете за батареей, был уже случай (прецедент), когда потерянная домашка нашлась именно там, но нет, в этот раз ничего, кроме заиндевевшей половой тряпки и присохшей мухи там не обнаружилось. Делать было нечего, Харчёв остался без домашки. «Петр Степаныч, должно быть, расстроится и будет кричать; у него поднимется давление и придется вызывать нашу школьную медсестру», — так думал Харчёв, представляя себе возможные последствия. Тем временем тетрадка с домашкой где-то жила своей жизнью, и никто не знал какой. Один только Демьян Потапыч, сторож на рыбокомбинате, точные имел сведения о том, что случилось с тетрадкой Харчёва, потому что он и ее подобрал, возвращаясь домой со смены, в автобусе 307-го маршрута. После тяжелой ночи Демьяну Потапычу доставляло истинное наслаждение чтение рукописи Харчёва — он хохотал во весь голос, и редкие утренние пассажиры оборачивались на него с вопрошающем недоумением. В них, сонных и разомлевших в тепле салона, просыпалось желание сделать замечание неуёмному пассажиру, но ленивое отношение к жизни было сильнее, и они отворачивались обратно и следили за меняющемся видом из окна, вяло теребя привычные мысли в голове. Один Демьян Потапыч был бодр, и ему казалось, что этим утром он немножечко, но помолодел душой.
***
Дети играли у дороги. Ванька обзывался на Степку и дразнился, а когда Степка побежал за ним с кулаками наизготовку, то Ванька бросился, испугавшись, на проезжую часть. Водитель Жигули дал по тормозам и выбежал из машины, крича и матерясь, рука его хваталась за ремень на брюках, но на этом и останавливалась. Кончилось дело легким испугом и тем, что водитель обещал Ваньке надрать уши, а Ванька, только отбежал на безопасное расстояние, сразу стал показывать мужику язык.
«Ух я бы ему, был бы мой ребенок!» — ворчал, удаляясь, водитель. Степка тоже осуждал действия Ваньки и поэтому перестал с ним водиться и сказал, что, если еще раз сунется, получит от него тумака. Ванька сначала расстроился, но когда пришел домой, то рассказал все отцу. Отец же сказал: «Не расстраивайся, Ванька!» — и купил сыну Плэйстейшн.
***
На остановке молодая бабушка покрикивала на своих внучат. «Это моя машинка!» — «Нет, моя!» — перекрикивались дети друг с другом, а бабушка окрикивала в свою очередь их. В крики ее не было ничего, кроме отчаяния. Она была похожа на неуклюжую курицу-наседку, с разницей в том, что воркованье курицы действует на ее цыплят, а окрики молодой бабушки оставались бесполезными. Так продолжалось каждое утро.
Как-то пришла на остановку новая женщина, она держала за руку ребенка. Ребенок и дети молодой бабушки какое-то время смотрели друг на друга, а потом братья стали капризничать. «Это моя конфета!..» — «Нет, это моя конфета!..» Новый ребенок посмотрел на них и тоже заверещал: «Мама, мама, я тоже хочу конфету! Дай мне конфету!» Мама строгим голосом сказала ему: «Ну-ка замолчи!» Брови ее съехались к переносице, в глазах ее читалось негодование. Ребенок посмотрел на маму, но все равно продолжал капризничать. Мама отвернулась от него с невозмутимым лицом, крепко держа его за руку. Целую минуту ребенок капризничал, а потом вдруг замолчал. Все это время внуки молодой бабушки смотрели за сценой. Какое-то время и они сидели молча, а потом посмотрели на свою скучающую бабушку и в один и тот же момент, будто по сговору, начали свое: «Это моё!» — «Нет, это моё!» Бабушка тут же закричала на них, вскочив со скамейки и засуетившись вокруг них. Дети были довольны, они продолжали верещать, несмотря на ее крики, в которых не было ничего, кроме привычки, усталости и отчаяния, и радовались, что с их бабушкой все в порядке, она никогда не перестанет оказывать им внимание, чтобы они не делали.
***
Никаким языком он не владел, это называлась иначе — богатым внутренним миром. Миром фантазий и выдумок, и нутряного умственного зрения.
***
Рано или поздно любому писателю приходится решать проблему: его герой, чтобы оправдать свое гордое назначение героя, должен выйти из комнаты.
***
При чтении многое зависит от нашего восприятия. Чем знакомее описываемый объект, тем больше кажется он нам неправдоподобнее, и тем меньше нравится книга. К выдуманному же не придерешься, и мы охотно верим всему написанному из головы и получаем чистое удовольствие, без отвлечений на сличение с оригиналом, что всегда приносит разочарование. Чары нужно поддерживать вымыслом.
***
Дрожь земли
Рядом со школой проходило дорога Москва-Питер. Школа тряслась — как на курьих ножках. Мимо проходили двадцати и пятидесятитонные фуры, набитые товарами для Вальдбириз и Озон, пищевыми продуктами первой необходимости, вещевым ассортиментом на разный вкус и цвет, а школа дрожала, как холодец, в преддверии Нового года. Все потому, что вместе с ростом спроса на товары, увеличивалась и вибрация, шедшая от прибыльной дороги.
Школа тряслась, ученики подпрыгивали на стульях, парты ползли, и ученики ползли вместе с партами, дрожь земли доставала даже тех, кто обычно мирно спал на последней парте. Даже их пробирало до косточек, они недовольно поднимали заспанное лицо, протирали глаза, пытаясь понять, что происходит: в конвульсиях дрыгалась лампочка под потолком, и сквозь грохот учитель выкрикивал в класс фразы: «Хоть убей, следа не видно… Сбились мы. Что делать нам?!.. В поле бес нас водит, видно… да кружит по сторонам!»
Побелка сыпалась с потолка и покрывала головы их, как скорбный пепел. Однажды повалился шкаф с книгами и едва не придавил одного из заднепартовых учеников. Учитель хрипел сорванным голосом, но Пушкин-таки достигал ушей учеников, и они были потрясены, правда, не столько поэзией его, сколько грохотом грузовиков. Впрочем, сложно было уже понять, что здесь происходит, все смешалось: кони, люди, новогодние акции и беспроцентный период, дед Мороз и Санта Клаус, Снегурочка и халабуба. Так мы жили в тот год, который с шумом и запахом выхлопных газов стремительно доезжал свои последние предновогодние дни.
***
Державина ошибочно причисляли к классицистам и только в последнее время правильно определили его поэзию как «рецидив барокко». Он не только был экспериментатором в языковых средствах изображения, но и верил в древние заклинательные свойства поэзии. Яркий тому пример стихотворение Державина, посвященное жене: «Призывание и явление Плениры». Державин сам писал, что если песня, это чувства, то ода (поэзия), это жар. Державин писал долго, бросая и вновь возвращаясь к брошенному, он мог писать одно стихотворение годами, но никогда не делал этого на холодную голову, но всегда, — доводя себя до исступления, или, как он сам называл это, — «парения». В выше означенном стихотворении стоит обратить внимание уже на самое название. Если бы речь шла об обычной поэтической условности, то достаточно было бы чего-то одного в заглавии. Если «Призывание», то мы сразу понимает, что это как бы призывание кого-то из мира духов. Иными словами, понарошку. Поэтическая условность и т.д. Или, наоборот, оставить одно «Явление», и тоже ясно, что явление поэтическое, образное, метафорическое. Но громоздкое название из двух слов как бы подчеркивает серьезность намерение и говорит, что любое действие имеет последствие. Обстоятельность этого заглавия не оставляет сомнений, что для автора, в данном случае вдобавок еще и мага мага, все это не просто слова и не просто условность, а поэтическое заклинание, подобное тому, к которым прибегали в древнем мире аграрные «заклинатели дождей». Державин также подчеркивает прозаичность некоторых деталей, в которых происходит это возвышенное действие:
«Я вижу, ты в тумане
Течешь ко мне рекой!
Пленира на диване
Простерлась надо мной…»
Державин не выходит в поле для своего воззвания к покойной любимой жене, чтоб под грохот грома, в сиянии грозы, совершать ритуальные действа, он делает это прямо на диване, там же где пишет и набрасывает стихи, потому что сам акт поэтического творчества уже есть ритуальный, магический акт, сопряженный с «парением» души  над телом и выходом сознания из привычных ему рамок.
Вот где магический реализм! Под носом, а не там, где его искали во времена модны на латинскую литературу.
Сгоревшие хоромы.
***
Классическая музыка в отличии от современной сходна литературе тем, что так же изображает события посредством образов, обращается к чувствам слушателя через звуки, а чувства рисуют в уме его картины. Современная же музыка, это ритмические рисунки и закольцованные мелодии, передающие настроение и эмоции, они будоражат нервы, и не дают пространства для воображения, имея при себе готовый текст, внедряющийся через голос непосредственно в сердце слушателя, и неважно, злые или добрые чувства несут в себе эти звуки, слушатель внимает им.
***
Человек – миф. Человек – недополучение.
***
Учитель подавился, когда ему в двадцать первый раз пожелали приятного аппетита.
***
Без гитары он был никто, его переставали замечать. С гитарой он был бог. Не то что бы он хорошо играл, но зажимал блатные аккорды он важно, а самым главным был его голос. Его ломающийся звенящий в верхних регистрах мальчишеский голос с обертонами начинающейся хрипотцы.
Со временем он раздобрел, не только характером, но и в плане телесной конституции. А он скрытно ухмылялся, не то что бы он был циничен, но как профессионал смотрел на песню о погибших мальчиках как на ряд искусных технических манипуляций
***
Откладывать в головах личинки прекрасного.
***
Мужчина в автобусе вдруг заговорил каким-то неприятным неестественным голосом: «Возьмите место моё. Возьмите, пожалуйста, место моё». Большинство не сразу расслышали его сквозь полудрему, мотаясь на поручнях или ютясь и ежась в прохладных креслах автобуса; две бабки лишь воззрились на человека, грозно вздыбленные брови взлетели со лбов их, как две спугнутые чайки. Вид лиц их выдавал возмущение крайнее, нарушавшее покой и порядок. «Что вам, молодой человек?» — спросила услужлива одинокая женщина, по лицу видно было, что разведенка. «Нет, нет, мне ничего, возьмите моё место. Возьмите, пожалуйста, моё место». Кто-то набрал номер, заговорил в трубку: «У нас психбольной. Да, так, маршрут… Ага, вроде не опасен». На конечной, в центре, мужчину ждала уже безмятежно карета новой скорой помощи. Губернатор выцыганил пару таких у «области» к Новому году и очень был доволен этим. Мужчина повторял, на губах обсохших, растресканных, запекалась слюна: «Оставьте, оставьте мне место моё». «То возьмите, то оставьте! — заметил мужчина в шляпе. — Чёрти что с этим городом, совсем все с ума посходили». — И пошел своей дорогой гражданин. Да и все разошлись. Только Налимов задумался о месте и роле человека в жизни. Всю дорогу до школы, где работал учителем, размышлял он: «Вот ведь как? Место человеку нужно! Свято место?.. Или так?.. Посидеть, пообтереться?»
***
Один из мальчиков в классе был совершенно без волос на голове. Ребята сражу обозвали его «лысым». Мальчик не обиделся, но замолчал. Тогда ребята стали придумывать ему и другие эпитеты. Мальчик сказал: «А вы какие? Может, умные?» Мальчики сказали, что они-то уж точно не дураки. Никто из них не поспешил называться глупым. Тогда они все крепко задумались и стали подбирать друг другу эпитеты по личным характеристикам каждого. Так один оказался «хитрым», другой «смугловатым», третий «канительным», четвертый «нахальным», пятый «крупным», а шестой так и остался лысым.
Когда лысый засмеялся над ними, венчая конец этой истории своим неутешительным смехом. Крупный скомандовал своим внушительным басом: «А ну-ка, кончай базар! Сейчас всем накостыляю, будете тут у меня умничать!»
***
В ушах его стоял гул и, будто издалека, донеслось: "Говорила ему, возьмите два пакета, нет, пожалел..." В одной руке его, застывшей и не гнущейся, ручка от пакета так и осталась торчать, как глупый обрывок не состоявшейся жизни. По полу рассыпалась гречка: один пакет лопнул, яйца по тридцать девять рублей, первой категории, в хлипком пенопластовом чехле, разлетелись по полу скорлупой, растеклись. Какой-то мужик с бабой в шлепках переступили брезгливо через лужу и захрустели гречкой под подошвами. Дверь закрывалась и открывалась снова: мешала упаковка пельменей за 132 рубля по акции. Пельмени уже начинали таять и терять свои вкусовые качества. Он ощущал это физически, болью в нездоровом желудке отдавалась потеря. «Вызывайте, ****ь, скорую!» — прорычал какой-то парень в спортивном костюме, сразу метнувшийся вон из магазина. На улице он оглянулся и побежал в нужном ему направлении. Старику помогли подняться двое школьников сознательного вида, по штанам старика расходились мокрые пятна.
*
Этот дом всегда был особенный. Когда-то там жили дворяне, потом барина зарезали из-за цыганки. В советское время там сделали пивной клуб, а в годы великой отечественной там, в подвале, собиралось молодое подполье партизан. Сейчас же здесь, на углу Старопятской и Козюхинской улиц расположился магазин Пятерочка. Он достаточно обширный изнутри, так что подростки заезжают сюда прямо на самокатах и таскают чипсы и сникерсы. А однажды этими же подростками был зачат за консервным рядом ребенок прямо на полу. Скандал удалось замять, но через девять месяцев отец ребенка ушел на СВО, мать отравилась денатуратом, а ребенка подбросили в тот самый магазин -- в арбузы. Директор очень обрадовался и выступая, сказал, что магазину оказана большая часть, и они всем коллективом должны воспитать этого ребенка и вырастить из него арбузного короля. Директор просто шутил и не знал тогда, что словам его суждено стать пророчеством.
*
Если бы я был, как утка, целый день мочил яйца в студеной воде, носил бы подкормку в своей шубе, грел бы в ней клюв, сидел бы с другими братьями у воды по утрам, глядя на мерное движение воды в канале. Ждал бы старух, что рассыпали раньше хлеб, теперь их все нет: подорожание.
*
Дни разлетелись, как птицы, ничего не успел, последняя попытка уползает червяком под заслон. Может быть еще получится? Моляще просят глаза свиньи, которую мне подложили: не режь меня, не ешь меня. Я долго думаю над тем, как мне поступить, не в плане свиньи, а в целом. И решаюсь наконец и бегу куда-то сломя голову. Но уже блеет где-то впереди закат, уже трепещут на ветру листья в предчувствии ночного холодка, и я ничего с этим сделать не могу, дни разбегаются, как тараканы, и мне остается только молится своему пьяному Богу, который всегда выручал.
*
Кузя с детства мечтал попасть в тюрьму, он смотрел сериалы по этой тематике и присматривался во дворе к старым уркаганам, доживавшим последние деньки на свободе и греющими на солнышке синюю кожу. Когда он подрос, то стал подворовывать у мамы деньги, чтоб покупать забулдыгам водку, а за это выпытывать из них ценные знания: как вести себя в тюрьме, как не стать петухом? Эти вопросы не давали Кузе заснуть по ночам, но вскоре он ещё подрос и так поднаторел в них, что мог лучше любого зека рассказать, как заходить в хату или сделать заточку из зубной щетки. Кузя не выбирал, какой из способов попасть в тюрьму лучше, ухватился за первый подвернувшийся. Вместе с подельниками он совершил разбойное нападение со взломом. Была обнесена квартира и изнасилована женщина. Кузя получил свой первый срок: тринадцать лет общего режима с правом на амнистию. В тюрьме он завел страницу в ВК и выложил туда фото с огромным тюремным котом Степанычем, за которым Кузя с разрешения администрации любит теперь ухаживать.
*
Перед глазами будто вся жизнь пробежала на перемотке, как на старом видаке, что до сих пор пылится где-то на даче, на которую он уже не приедет. Школа, морфлот, женитьба, открыл свой видео-салон в конце восьмидесятых, потом свой бизнес в 90-х, убийство, тюрьма, жена забрала детей, на свободе много пил, кодировался несколько раз, последнее время обжился на съемной хате, работал грузчиком, подняли до бригадира, а теперь эта е..анная курица лежит на асфальте... Глупая драка у палатки с шаурмой, думал, приду домой, выпью нулевку, включу порнуху... и завтра снова... А теперь кровь растекается из-под него, как неизбежность конца, и в этой обречённости вся суть. Перемотал мысленно назад, туда, где все было неплохо, когда только начиналось, и поставил на паузу, лица их в воспоминании казались размытыми, или это в мыслях все плыло так же, как перед глазами...
*
Птица прервала их разговор. Она упала с неба и ударилась о плечо Курвина. -- Смотри, зажаренная! -- сказал Фруктов и поднял птицу с земли. Тщательно обнюхав ее, он принялся ощипывать дичь, приговаривая: -- С одного боку припеклась, как у мамы на Пасху. Товарищ его Курвин сглотнул слюну в ожидании пищи. -- А я тебе не дам, -- сказал вдруг Курвин. -- Ишь чего захотел! -- Да ты что... Я тебя!.. -- взволновался Фруктов, и между ними завязалась вялая драка. Обессиленные нехваткой витаминов и белков, они лениво катались по песчаной лужайке, где заключенные обычно считали ворон, сидя на кортах в полосах падающего сюда закатного солнца. Не было сил даже рычать, и поэтому они просто сипели еле слышно друг другу в нос. Птица валялась в стороне, и на нее давно нацелился тюремный кот Степаныч, плотоядно навостривший мордочку. Фруктов и Курвин прекратили бесчинства по собственной воле и принялись друг друга отряхивать, глядя вслед убегающей вместе с котом, в зубах его, добычи. Другие зеки похохатывали над ними в стороне, смоля папироски и ощерившись на вечернее солнышко своими сморщенными, как скомканный бабкин чулок, мордочками.
*
Никифоров любил по утрам играть на гитаре в одних трусах, так он не упускал вдохновения. Но однажды струна порвалась и стеганула его по соску, в соске образовалась маленькая трещина, было чуть больно, и Никифоров отправился к врачу. Врач, молодой сотрудник из Средней Азии, рассказал Никифорову лекцию про то, что сосок на теле мужчины, это рудимент, это артефакт, и трещина в соске есть трещина в мироздании, в соединении мужского и женского начал. Никифорова это впечатлило, он погрузился в тему и украсил вскоре свой сосок пирсингом. На работе суровые мужики-грузчики не очень оценили этот ход, одни брезгливо отворачивались от Никифорова, а кто-то и вовсе прошипел ему в спину: "Фу, пидор!" Никифоров ушел с работы, а вскоре и вовсе уехал жить во Францию, запросив там убежища. Теперь Никифорова зовут Николь, он работает в культурном центре уборщицей и имеет любовника, накаченного мулата алжирца. Никифоров счастлив, и скоро у него будут свои собственные дети.
*
Где-то между спальным районом, коллекторной будкой и вечностью гудят провода. Где-то между словом и делом, метафорой и образом, жизнью большого города и заброшенной водокачкой проскакивает искра. Задача нашей литературно-художественной группы отыскать эту заветную искру во тьме мироздания и запечатлеть. Мы отвечаем здесь за тексты, живопись, музыку и общий настрой. Нами движет смутное волнение того, что происходит на стыке миров, и трепетное предчувствие румяного звездеца для всех. Прошлое, будущее, высокое, приземленное, метафизика духа и городская повседневная скука, -- во всем мы находим крупицы сладостного смысла и загадочные признаки обнаружения нашей параллельной внутренней империи.
*
Человеку в очереди плохо стало. "Кто последний?" -- кричал он в отчаянии, но никто не отвечал ему; все, нахмурив постные лица, повесили книзу носы. Многие занимали и разбегались, как крысы, чтобы занять где-нибудь еще, очереди плодились, как тараканы в коммуналке: здесь и там, тут и -- снова где-то еще! Нервы не выдерживали периодически, и систематически кто-то падал в обморок, или срывалась на крик слабая женщина, в истерике заламывая тонкие руки. Но и мужчины не все отличались крепостью, вот и этот упал. Глаза выпучились, а ртом он жадно глотал воздух, как рыба известно где. "Кто-нибудь владеет навыками оказания скорой помощи?" -- спросила интеллигентная женщина. Все молчали. Один дедушка стал вызывать скорую помощь со своего большого мобильника с крупными кнопками и фонариком. Он был глухой и плохо слышал, что говорят ему на том конце сотовой связи. В очереди нашлась хорошенькая девушка с круглой попкой, ее попросили сесть мужчине на лицо, отчего тот сильнее посинел, но и резко оживился, что говорило об улучшении кровообращения в целом. "Я же говорил, ему полегчает!" -- загоготал сердобольный мужичок, предложивший сей метод. Когда пострадавшего уносили на носилках он еще дышал и вытянутой к толпе рукой, казалось, бесконечно вопрошал: так кто же всё-таки последней в вашей очереди? Ответа так и не было, люди растерянно смотрели друг на друга и стыдливо отворачивались.
*
Раньше бы он и представить себе не мог, он был панком, раздолбаем, доморощенным интеллектуалом. Он с трудом получал ту или иную справку и только в крайней необходимости, а в больницу попадал только без сознания, либо, когда от армии косил. Его считали дефективным или ребенком в теле взрослого, и тут вдруг он стал подписывать бумаги, которые она подкидывала ему одну за одной. Он не догадывался, что владеет навыками каллиграфической росписи, и когда он дописал последнее заявление, рука его потянулась за новой пачкой. "Вы вошли во вкус, -- пошутила она и успокоила: -- На работе еще напишитесь и напечатаетесь". "Кажется, я стал взрослым, -- подумал он про себя. -- Или это старость, а не взросление?" Рабочий стол понравился ему сразу, он вцепился в него, как в спасительный плот в море хаоса, и держался за него, как когда-то за мамину сиську, так же крепко, и так же, как потом за округлый женин стан, который показался ему фундаментом мироздания. Бюрократия -- основа любой государственности: слышал он где-то, и ему понравилось. Он просидел за этим столом тридцать лет и три года, и умер за ним счастливым стариком, знающим свое место и уважаемым всеми, от уборщицы до директора. Его буквально вынесли на этом столе, потому что не могли расцепить пальцы, сжавшие края столешницы. Лицо же прижалось к столу и расквасилось об него, как выкипающие из кастрюли щи по плите.
*
Она сидела на бульваре на лавочке, заложив ногу на ногу и выпрямив спину, обращенную к закатному солнцу, придерживаясь той грации, которой обладала в молодости, когда была светской дамой и голодные мужчины клевали ее, как голуби хлеб, раскрошенный сейчас другими старухами по брусчатке. Птицы слетались синими тучами: преимущественно голуби, но были и воробьи, и даже утки. Она улыбалась, стягивая сильнее сетку лица, и воспоминания туманно копошились в тлеющем ее сознании догрызающими труп ума червячками. Солнце вычерчивало былую изысканность фигуры, расплавляя ее в летнем мареве и делая похожей на мираж или отравленный городскими миазмами воздух. Сама же она была душой не здесь, не сползающая улыбка ее, будто распятая на лице, адресовалась другому миру, где она видела себя в утреннем прохладном лесу голой в траве, мокрой от росы, и черные птицы клевали ее, отрывая куски, жадно, как когда-то стаи красивых голодных мужчин.
*
Сначала они стали приходить реже, потом они сделались какие-то куцые, слова в них путались, как при склерозе, а вдобавок обрывались в тот самый момент, когда, казалось бы, автор снова поймал нить повествования и схватил за горло идею, которой руководствовался, когда мысль была еще совсем свежей, а он -- полон сил, чтобы воплотить все свои замыслы; но в какой-то момент и эти жалкие потуги на то, что когда-то называлось человеческим сообщением, перестало приходить. Сигналы глохли где-то по пути, там, в темном лесу человеческого сознания, они разгорались то и дело слабыми искрами, как электрический бросок от одного нейрона к другому, и сразу гасли. Молчание разливалось по небу как ночь. Как ночь на том маленьком отрезке неба, видимым им сквозь решетку окна. Молчание поглощало в себя его и весь мир, оставляя лишь звуки природы. Не раздавалось ни слова в этой тишине. И имя молчанию было проклятье.
*
Параллельный ли это мир или просто другой, но движение его ощутимо. Когда сидишь вот так за столом в пустом классе, а за окном шумят машины. В этом есть приятное ощущение цикла, или того, что ты вернулся на свое место, долго странствовал блуждал, и вот ты здесь -- у себя. Весь путь к себе был иллюзорным блужданием вокруг да около. Когда-то ты сидел уже так за последней партой на последнем уроке и мечтал сбежать домой к маме и игрушкам или просто насладиться вечерним свободным воздухом, что-то обманчивое, как мираж, есть во всем этом. Оказалось, я хотел всего лишь продлить это сладостное чувство ожидания свободы, ожидания себя, и вот он я, снова перед собой, наедине с собой, в себе... Сижу, когда все дети уже убежали домой и смех как будто все еще слышится где-то, заглушаемый шумом машин, чье движение приятно мне, когда оно рядом, параллельно, когда я не в нем, а только обтекаем движением этим. Как же нелеп человек! Как бабка в автобусе с перемазанным мороженным ртом...
*
Очень заинтересовала книжка в подборке ОЗОН: Некто Уилл Брукер -- "Почему Боуи важен". Очень мило наблюдать, как кто-то в Америке обеспокоен упадком культуры и не стесняется заявлять об этом такой скромной постановкой вопроса. Никто уже не кричит о звездах рокенрола, а лишь бы "классиков" не забыли тамошние дебилойды на айфонах. Их беспокойство понятно, но что конкретно Боуи сделал для культуры России, чтобы и нам эту книжку переводить и продавать? Наши холуи от культуру разве не обеспокоены тем, что школьники не понимают, почему важен Пушкин, Толстой и остальные? Сразу возникает вопрос: а точно у нас с Америкой противостояние?
P.S.В той же подборке предлагали шараду в честь юбилея Битлз: отгадайте, где на картинке спрятался Джон Леннон. А зачем тогда Хэллоуин отменять?
*
Я думаю, что когда Кафка и другие говорили о страданиях как о единственно дорогом и ценном в жизни, они не имели в виду страдания от разделения с другим совместного быта. Ад -- совместный туалет для всех.
*
Бегу за автобусом, у меня спадают штаны, в этот момент вдоль по набережной прогуливается женщина и поет сквозь мороз оперным голосом.
*
Вся моя жизнь превратилась в поиски бананов в комнате, в который их нет, там, где забыла их жена.
*
Есть фильмы, где герой пытается что-то сделать, но конец все равно плохой. Мы в таком фильме.
*
Мои слова выступают каплями пота на сморщенной лысине бога.
Они говорят, что верят в бога, но бог их не дед с бородой, а я не знаю, чем плох дед с бородой?
Пускай слова мои каплями падают на лысину бога, как тому сумасшедшему у Гоголя, которого лечили каплями, но не в рот и не в глаз, а в самое темечко…
Пускай лучше дед с бородой, чем Гитлер с усиками.
Немцы тоже верили, что с ними бог, и наверняка, высокомерно считали, что бог их не дед с бородой.
Одна православная сказала, мой бог многогранен, я общаюсь с ним, я растворяюсь в нем, мой бог — это сложно. Даю вам честное слово, что между ног у нее была самая обыкновенная пи..да, которую она должна была подмывать каждый день, чтоб та не благоухала так греховно.
Да я ручаюсь, что все эти пи..доболы, мурлыкающие о сложном боге не способны в окопе представить себе ничего, кроме деда с бородой. И то сперва обосравшись.
Короче, дед с бородой, это тема. Это наше все. И нех..й пи..деть, что вы умнее других. Дед с бородой. И на облаке, нах..й.
*
Герои должны быть другими. Себя ты знаешь хуже всего. Пиши о других. Со стороны виднее…
*
Он вспомнил, как бежал за ней по песку и снова расплакался. В зверином ее сознании оставалась еще частица здравого инстинкта и понимания того, что хозяин отдаляется от нее, что о нем нужно помнить. Но охотничья страсть, обуявшая вдруг маленького глупого пса, была сильнее его понимания жизни. Он не успел добежать какую-то сотню метров, издалека заметив, как над бездыханным телом его Молли вздыбилась кровавая пасть бойцовой собаки. - Уроды! -- заорал он. -- Я найду вас! -- Но шпана уже убегала, таща на поводке своих сытых зверей. Все снова пронеслось в голове, и он утер рукавом слезы, глядя на свои следы на песке, в одном из которых уже успела образоваться вода, и чайка ковыряла в ней клювом.
*
Голова распадалась. Сыпались темные ветхие волосы, как солома на снег, грязными подтеками что растекался из-под нее. Она лежала так же, на хоботе, и овально-образные ноздри, смоченные в слизи, извилисто трепыхались, вдыхая стылый сквозной воздух. Она лежала на хоботе, и хобот принадлежал лучистому знойному зверю. Люто застонав, он сподобился и коленопреклоненно хрустнул всеми своими мускулами, всеми своими позвоночными и суставными частями. И разбился потом, как моя голова о танец бешеных ступенек, целовавших ноги ее, каблуками давившими пальцы мои, и стылые губы мои, наплевав и размазав о них сие... Внутренне благодарю. Разблюдарен целовальник мой, и я, блудящий, не помнящий, разрыт тобой до нутра. До рассыпания. Светлой харе твоей.
*
Город рассыпался на тысячи огней, в ее глазах я видел буйные вспышки цветов, они отражались в них, как перевернутое изображение нашей действительности.
*
Спор начался с ерунды. Козий Петрович показал свое пенсионное удостоверение, а я ей, кондукторше Вере Гастрономовне показалось, что не показал, она потребовала повторить. -- Смотреть надо! -- заорал внезапно Петрович. -- Мечтаешь-ходишь! -- Это ты мечтаешь!!.. -- заорала в ответ Гастрономовна и добавила, подумав: -- Чтоб на тебя... козла посмотрели! -- Щеки Петровича задрожали, налились свекольной краской, и он с яростью бросился на Гастрономовну. В этот момент двери открылись, и вместе они вывались из автобуса. Катаясь по сырой земле, Петрович и Гастрономовна душили друг друга, а водитель бежал с монтировкой, вылезши из кабины, аки пьяный. И кто-то, в окошке, набирал сто два.
*
Небо рвало. Руки и ноги летели. Чья-то голова плюхнулась в кусты со звуком небесного овоща. О, небеса! За что?! Люди взмывали к небу молитвами, рвали на голове волосы и одежду на теле своем, на израненном теле своем земля обнаруживала все новые и новые раны. Лунки, заполненные кровью. Черной кровью неизбежности и пройденного поворотного момента. Маленькая точка приближалась издалека, разрастаясь, подобно черной дыре во всю свою окружную ширину. Бездыханная лежала Мартышка. Так называл ее отец. Он был пьяницей, но с дипломом почетного железнодорожника. Он приносил чумазые леденцы, которые доставал рабочими руками из засаленных, в масле, карманов. Маленькая тихая радость разрасталась внутри нее спелым мрачным цветком. Он предвещал что-то волшебное и мертвое, как звезда, которая уже не услышит тебя. Но будет напоминать своим сиянием, отражением и назначением то малейшее движение пальца, легшего на курок впервые, когда посреди дула распято лежит живой ещё человек.
*
Небо рвало, и руки, и ноги летели изрядными большими кусками. Подставляли тазы свои люди, машины не нужными железами собирали жатву, гремя жестяным воем, свирепея. Кто-то безгласный плакал у падика. Сильные мира сего трепещали в сырых небесах, они волокли за собой свои громоздкие знойные члены, распепеляющие утробу земли, ковыряющие ее сочную спелую рану, аки влагалище смертное! Вой, земля! Бой идет! Шаги приближаются тихими дымными тайнами, из которых выходят или остаются лежать новые сытые люди.
*
Мужики все сидели в помоечной (где моются) понурые и даже злые. Разговор, впрочем, шел бодрый. "Обосрался, еб-т!" -- "Надо ж так!" -- "Все там будем!" -- "Не, нах..й!" -- "Чё-е?! Всех ждет!" -- "Да ну, нах..й!". Форточку в парной никто не закрывал, никто не заходил, проветривалось уже полчаса, и все никак... И к без того мерзкому запаху примешались выхлопы рвоты: уборщицу, старушку, вырвало, когда она убирала за дедом. Самого деда мужики оттащили туда, где попрохладнее, в раздевалку, к открытому окну. Мужики хватали здоровыми жилистыми руками пластмассовые стаканчики и заглатывали свои губастые, чтоб наверняка перебить нюх, когда придет время париться: не уходить же с пустыми руками! Когда его забирали на скорой бледного, жалкого и немого, шальная мысль вонзилась ему в предсмертные судороги мозга: "А ведь когда-то я играл в панк-группе и хотел умереть молодым..."

Николай Васильевич так увлекся, ругая жену и споря с ней в телеграмме, что щёки его задрожали, налившись цветом свекольного отвара, и он, потеряв бдительность, нырнул прямо в открытый канализационный люк, в котором в это утреннее время находился работник водоканала сантехник Потапов Н. В. Он сел Потапову прямо на плечи, как бы оседлав его таким манером, сам же Потапов поперхнулся водкой, которую хотел незаметно от бригадира употребить в этот момент. Бригадир же, пропустивший прохожего, так как ругался в этот момент, а, вернее, смиренно выслушивал, растеряв полемический пыл первых минут разговора, -- так и продолжал ругаться со своим начальником, который за десять лет службы был ему уже больше, чем жена. Так что с женой бригадир, в отличие от Н. В. совсем не ругался, а только говорил, вкусная котлета на ужин или "как всегда". К счастью, история закончилась хорошо. Н. В. оказался хороший мужик, и уже через десять минут, они сидели все в машине у бригадира, пили, закусывали, и окна запотевали от спиртного хохота их разъярившихся мужских голосов. Всем сделалось хорошо на миг, и они забыли о своих заботах и работах.
*
Грустно в доме нашем, пусто,
разрыдались тараканы,
и сиреневой капусты
они заняли карманы.
*
Чужими словами тяжелыми бредит,
и ветхого неба завета не делит,
И Ветхого неба заветам не верит…
*
Дары божественны, забитый холодильник,
вкушаем третий день семейных уз
щедроты мы.
Колбасы, банки с огурцами,
Варенье, и печенье,
И сыры!
Дары божественны
Божественной сестры
И бабушки старательной
И шустрой!
*
Долго ли я так протяну?
*
Школа, это самая е..анутая работа, какая может быть, а каждый день разный, каждый по-своему е..анутый. Сегодня норм, завтра пи..да, и е..анные дети не выходят из головы. Мерзкие пи..дюки и гаденыши.
*
Если начать орать, то уже не остановится будет, где границы здравомыслия моего?
*
Сначала я был абсолютно один. Пустой двор встречал меня каждое утро, мерное поскрипывание качелей в абсолютной тишине. А когда надоедало, я вставал ногами на железный барабан, последний в ряду других таких же, предназначение которых было -- бегать по ним, держась за перила. Все они давно заржавели и крутились тяжело. И все же я находил силы яростно раскручивать ногами эти ржавые барабаны оглашая тишину пустынного двора адским скрежетом. Это было вроде сигнала тем, кто спал в тот момент в своих теплых постелях, -- буде…
...бесполезного, потому что никто не реагировал на него. Я так привык к этому од…
*
Автобус в город с утра забит бабками, ребенка некуда посадить, будто дом престарелых на выезде; они сидят, вцепившись в кресла, как в свою старость, жалкую изображают улыбку на сморщенных лицах. Стыдно долго жить в России. Автобус из города забит подростками, все сидят с тупыми выражениями. Разбирает злорадство, когда представишь себе их будущее: сегодня он щерится у окошка, а завтра, через десять лет, ты с первоклашками понесешь цветы к алтарю этого долбое..а. Стыдно быть молодым.
*
А в то же время, сколько еще в старушках белка и прочих полезных веществ, какие замечательные можно бы было наделать паштеты с веселой бабушкой на упаковке и продавать их в Магните по фиксированной государством цене?!
*
Присмиревший было в роли учителя, былой Валя возвращается. Новый сезон.
*
Утверждение, что бог наказывает детей по грехам нашим кажется абсурдным, ибо может ли быть бог так безумен и зол, чтобы бичевать детей безвинных за грехи беспутных отцов? Где логика, где здравый смысл? С другой стороны, это утверждение хоть как-то объясняет абсурд мира, хоть кого-то делает виноватым.
*
Никакая школа меня не исправит, будем петлять.
*
Сегодня писали сочинение, пришли к выводу, что достопримечательности города, это памятники и помойки.
Хорошая добавка к дуракам и дорогам в общероссийском масштабе.
*
Членский билет писателя, нового образца, старого образца, это что-то вроде желтого билета при государе императоре. У либерасни членство было если не тайное, то не явное. Пишешь про травму, про пидоров, значит -- наш. Этих же дураков переписывают, чтоб не разбежались, и выдают книжечку почетную. А смысл тот же: что у тебя тут? Про грани человеческого безумия? До свиданья. Нам про героев. -- У меня про войну. -- Детей убило, мирняк? Нет, про героев давай, про подвиги. -- Разве не слышится в этом старинное: "Эй, рыженькая! Сюда подошла! Ножками так вот, ага..."?
*
Такой тихий выдался денек, только бабушки под окном щебетали.
*
Когда звонок, когда звонок?
Скорей бы кончился урок,
учитель тоже изнемог,
его пробил холодный пот.
Когда стоим мы у доски,
учитель воет от тоски,
его дрожащая рука
всем хочет ставить только два
Его не трудно нам понять,
он тоже вроде человек,
и он устал на нас орать,
и это наш отчасти грех
Ведь мы могли бы быть смирней
и тихо слушать весь урок,
но нам всего двенадцать лет,
и мы хотим судьбы другой…
Хотим носиться мы везде,
играть в приставку по домам.
Сводить с ума учителей…
*
Стиль режиссера интересен (он начался еще в Судьбе человека), самая же пьеса, то есть текст плох: в нем нет драматургии, а если и есть, то очень легкая, пунктирная, на уровне ностальгии, то ли о том, что было, то ли только в фантазии. Есть юморок в стиле аншлага, но это производит диссонанс с паттернами маркерами поколения режиссера: Кустурица, аукцион, телевизор. Непонятно для кого пьеса, для тех, кто смотрит аншлаг или для поклонников русского рока, это все как бы разные аудитории, для всех не получилось. Глядя на это, кажется, что греки были правы: единство времени и места. Рулит важнее всего
*
По злачным местам, по мятым кустам, там нет греха, там нет мечты…
По грязным кустам, по чужим гаражам, всем чужим этажам…
*
Побелка сыпалась с потолка и покрывала головы их, будто скорбный пепел…
*
Однажды повалился шкаф с книгами, едва не придавив одного из заднепартовых учеников.
*
Без гитары он был никто, его переставали замечать. С гитарой он был бог. Не то что бы он хорошо играл, но зажимал блатные аккорды он важно, а самым главным был его голос. Его ломающийся звенящий в верхних регистрах мальчишеский голос с обертонами начинающейся хрипотцы.
*
Бесы, что нам делать??
*
Со временем он раздобрел, не только характером, но и в плане телесной конституции. А он скрытно ухмылялся, не то что бы он был циничен, но как профессионал смотрел на песню о погибших мальчиках как на ряд искусных технических манипуляций…
*
Откладывать в головах личинки прекрасного.
*
Роман с точки зрения ситуаций поведения. Калягин уезжает на сво, потому что жена вылила ему щи на ноги.
*
Человеку осталось (два понедельника) полгода и он решает увидеть Россию, увидеть людей.
*
Молодой человек, 25 лет, разводится с женой и живет с резиновой женщиной со встроенным искусственным интеллектом.

***
О "Химере" сказать нечего. Вырубили, когда персонажи стали обращаться к зрителю, ломая четвертую стену (большей беспомощности сложно придумать), вообще сложно смотреть этот дешевый карнавал тому, кто открыл для себя арт-хаус с Кустурицы. Потом толстуха пошла ссать, и начались рассуждения про журчание... Занавес.
*
Теперь смотреть можно только боевики и порно. Это честный жанр. Избави вас бог заглянуть под вывеску с громким воплем: арт-хаус!
*
Сейчас смотрим "Игру в кальмара 2". Уныло, но смотреть можно. У корейцев нет вездесущих негров и злобных баб, крутящих мужикам яйца. Есть транс, но он милый. Вообще, персонажи норм. Только мало сценарного мяса, очень многое просто размазано по тарелке, чтоб хоть как-то натянуть до сезона.
*
Досмотрели "Открытую книгу", советская киноэпопея о изобретении нашими учеными своего пенициллина, в последней серии божественные монологи без склейки. Табаков, Соловей и Богатырев прекрасны!
*
Много мы смотрели хорошего иранского кино, но "Семя священного инжиры" к нему не относится. Это какая-то политическая заказуха. Видимо, в Иране появился свой Звягинцев. Нудятина и бред, и аж на три почти часа! Осилили сорок минут, потом "перемотали". Канская ветвь, это теперь вроде надписи на книгах: "Рекомендует Стивен Кинг".
*
Продолжаю смотреть "Ополченский романс" - в одинаре, жена отказалась. Не мудрено, эпизодические сцены на уровне: "Врача! Позовите врача!" Хотя основной состав сносный, стараются как могут. Но в целом серик норм, он интересен хотя бы тем, что идейно стоит особняком. Где еще у нас так раскрыта "ватная" тема?
*
Серики сериками, но надо и великие вещи смотреть. Закончил первую серию "На краю бездны" - про битву за Мариуполь. После такого уже не будешь смотреть всякие там спасения рядового райна, шмайна и прочую требуху.
*
Начали смотреть последний фильм Копполы. "Мегалополис". Пока неплохо. Несмотря на грозди звезд, смотрится как любительская экранизация Дюка или чего-нибудь такое. Но тем и прикольнее. Фильм, судя по всему, потешный.
*
Кажется, последний фильм Копполы такая же шляпа, как и все остальное. Хоть коппола, хоть шлепала, хоть ***ппола, один х..й, везде мрак. Пожалуй, надо закрывать канал и смотреть советские фильмы. Буду горд собой, если, как минимум до 2030 года, не посмотрю больше ни одного современного фильма. Боевики, ужастики, и разный легкочек, не в счёт.
*
После того, как закончили великий русский сериал "Михайло Ломоносов", даже не знаю, стоит ли пробовать какие-нибудь "Сто лет мастурбации"?
*
"Пылающий", 2018. Фильм по всем канонам должен был называться "Дрочащий".
*
"Какающий", 2025. Этот фильм предлагает вам поразмышлять над бренностью бытия вместе с главным героем, пройти с ним путь, который каждый из нас проходит каждый день. Философская притча и драмеди от оскароносного Джон Хуна, корейского режиссера фильмов "Славный я" и "Душные дни". Всем киноманам смотреть обязательно.
*
Посмотрели тут "Иваново детство", а теперь стали "Живые и мертвые" пересматривать. Первый фильм вышел даже раньше, но пленка, качество ее, там гораздо лучше. Понятно дело, оттепель, Сталина нет, и все лучшее выдается новой интеллигенции, а не тем, кто делает фильм по любимцу кровавого вождя. У Тарковского вся драматургия держится на эффектах, мальчика штырит воспоминаниями, приходами, жаждой немцев убивать, музыка психоделическая и пр., очень много длинных кадров, нарочито длинных, с подчеркнутой символикой. Чего стоит беготня в березках, кстати, это по-моему действительно гениальная сцена, потому что когда капитан хочет соблазнить девушку, это выглядит по-достоевски правдоподобно, прямо оторопь берет, как противно: она такая наивная, что создается впечатление, что он хочет ребенка изнасиловать, а ведь так и выходит. А когда он переламывает себя и отступает, то как будто по тем же соображением, будто сам понял, что ребенок перед ним, а не баба. Вот это сильно. А война сильнее у Симонова, люди не знают куда едут, где немцы, куда бежать, где сражаться, беженцы с чемоданами и детьми под мышкой, тут и эффектов не надо, а у Тарковского пацан говорит: "Что-то нервы у меня стали..." Тьфу, б..я, три интеллигента сценарий сочиняли, друг друга локтями отталкивая.
*
Режиссер "Зимней вишни" поехал крышей и наснимал кучу не нужных продолжений, а мы чуть не поехали, когда пытались это посмотреть.
*
Золотое время сериалов прошло. На волне "Во все тяжкие" наснимали за десятилетие много хороших. Теперь все, сериалы -- отстой. Ласт оф ас второй смотреть невозможно.
*
У меня предложение для продюсера Кортоза. Мировой блокбастер -- первая обезьяна в космосе. Кадры трейлера, инопланетные существа видят нечто приближающееся к ним, крупный план: в иллюминаторе обезьяна, перемазанная какашками. Нетфликс нервно курит в сторонке.
У HBO это называется: завести за восемь секунд.
*
С Тараторкиным лучшая экранизация ПиН Достоевского, жалко, только сейчас смотрю. Сериал, наверно, больше не буду пересматривать, который с "Каменской".
*
"Поэзия", 2010.
Первое, что приходит в голову, это Звягинцев. То есть, Звягенцеву стоит поучиться у корейца, как снимать про коррупцию. Так, чтоб это не разлетелось на мемы про алкоголизм, а стало действительно шедевром. Потому что фильм шире -- он про жизнь, про красоту ее и уродство, и про поэзию жизни. А еще про старость и смерть.
*
"Оазис",2002. Тот случай, когда арт-хаус оправдывает свое назначение, используя жесткие кадры не для того, чтобы оправдать жанр, а дабы выйти на новые границы известных смыслов. Режиссер показывает, что любовь может быть только на грани невозможного, что ее не бывает в лицемерном обществе без жертвы и искупления. Нечто подобное делал в свое время Аристакисян, но у того было претенциозно и мерзко, еще фон Триер в "Идиотах", но там не было столько смеха вопреки полному безумию в кадре. В общем, это кино гениальное и уникальное. Жалко, что такой режиссер пришел в итоге к "Пылающему" -- киноклипу по модному Мураками с модными актерами и модными кадрами полей на ветру и прочей воды вместо сценария.
*
"Игра в кальмара", три сезона. Мог бы получится очень годный многосоставной фильм, типа "Куба", если убрать всю тягомотную сериальную тупость и диалоги в стиле: "Я думал, ты другая, потому что ты из Северной Кореи, как и я..." Оставить только саму игру и экшн и все, что около, психологию игроков и убийц. Был бы годный фильм, который смотрелся бы на одном дыхание. Можно даже самим вырезать в редакторе всю ху..ню и сделать фанатскую версию.
*
"Бердмэн", 2014.
Несмотря на нарочито заниженный стиль: комедия с элементами арт-хауса, кино показалось мне гениальным. Американцы максимально прагматичны и рациональны и докапываются до всего через формулы, а сказочное у них всегда сказочно и даже не претендует на реализм, так и с концовкой и прочими эффектами. А идея такая: весь мир случаен. И судьба тоже случайна, потому что мойры (парки), по мифологии, плетут нить судьбы из чего под руку попадет, и те, кто верят в случай, и те, кто верят в судьбу, верят, по сути, в одно и то же. Но Восток -- это жизнь случайна и ничтожна, и нужно отрешиться от нее, потому что результат все равно смерть. А запад (и правое полушарие мозга), это жизнь случайна, но если работать и бить в одну точку, вероятность попасть под счастливый случай увеличивается. Поэтому успех на стороне успешных, как и бог (судьба). Главный герой, которого играет актер с похожей биографией (как бы сам себя), снялся в Бэтмане, потом был чисто случайно выпихнут на обочину. Случайно кто-то на верхушке индустрии посчитал, что в третьем Бэтмане будет сниматься Клуни, потому что зазвездился на "Больнице", и люди скажут, Клуни молодец, поэтому его и выбрали, он больше других работал, но все это случайно, одному повезло, потом повезло другому, мир, как калейдоскоп из таких случайностей, человек стоит под сосулькой, отходит в сторону, и в следующую секунду она падает на голову другого человека, люди опять говорят про судьбу и бога, а все это просто случайность. Главный герой не понимает этого, поэтому страдает из-за неуспешности, а жизнь подкидывает ему все больше и больше случайностей: некотролируемый актер с неконтролируемым стояком, дверь захлопнулась, и голым он остался на улице в разгар спектакля, и только забив на все (восточный вариант философии жизни) и напившись, и позже отстрелив себе клюв, он случайным образом попадает снова в десятку. Голос в голове, это тщеславие, которое сводит человека с ума до того, что падая в самолете вместе с Клуни, его беспокоит только одно: кого завтра в газетах напечатают на первой полосе. Возможно, осознав это, он обрел настоящее освобождение от жизни и шагнул в окно. Но это плохой конец. Все-таки жизнь прекрасна, поэтому пусть будет немного сказочного в конце.
*
В свое время пропустил фильм "Нефть", 2007 года. Мощное полотно.
*
"Лэндмэн", 2024. Половину каждой серии старенький Боб Торнтон разруливает дела в нефтебизнесе, пугая всех своей скукоженной маскулинностью, разговаривает с радио, а другую половину лежит, уставший, под своими бабами и что-то вяло из -под них бормочет.
*
"Чужой", 2025. Космический корабль падает на город будущего, а главный герой просит сообщить об этом по телефону высшему руководству. Синтетический негр, перекачивая информацию в мозг с сервера, яростно потеет и светится, как рождественская елка.
*
Рокко и его братья.
Очень, конечно, странный фильм. Сначала он меня заворожил слиянием разных фундаментальных тем: тут и Кармен, и Авель с Каином, а потом еще и Достоевский выплыл. Но для эпической семейной саги повествование слишком рваное, сейчас бы это однозначно был сериал. Местами сильно мелодраматично, конец вообще удивил. Один из героев просто взял и разжевал смысл фильма, а потом показали этого дурака Рокко чемпионом. Странный вышел Идиот. В оригинале Мышкин с ума сошел, а этот чемпионствует себе дальше, наворотил ху..ни со своим братцем е..анатом и мамашей припи..днутой. Мамаши кстати такие бывают. В общем, странные ощущения от просмотра. Как будто итальянцы напуганные гуманизмом как реакцией на травму ВМВ испугались и говорят такие: нет-нет, видите, к чему это приведет. Но ведь таких, как Рокко, не бывает. Ниспровержение идеи через доведение ее до абсурда, так себе приемчик. Очень понравилось как играл актер, Симона этого который, максимально противно и натурально.