Черновик

Приходилось ли вам когда-либо сраться кровью. Нет, вам никогда не приходилось сраться кровью.  Собственно жидкость которую я выделял  на кровь не была похожей, черного, как деготь цвета с пенкой и только при смыве унитаза становилось ясно, что это кровь.
Нужно отдать должное Трампу, в приемном покое госпиталя, в который я попадал уже не в первый раз, и всякого там навидался, не было ни нелегалов, ни исторически своих истобездомных черных, которые пришли на ночь перекантоваться в приемном покое, где еще и дадут, какой-нибудь оставшейся от больных жратвы. В углу в кресле чутко, как овчарка подремывал черный секьюрити гард, было чисто, тихо и немножко печально, как и должно быть в приемном покое хорошего американского госпиталя. Английский у меня не очень и я боялся, что не найду достаточно английских слов, для того, чтобы объяснить, что со мной происходит.  Я включил звуковой грок и через него сказал: "Я срусь кровью, каждые два часа и не могу остановиться."
Нужно отдать должное, через я уже лежал подколотый в две руки внутривенными иглами с капельницами в интенсивной терапии. В интенсивной терапии был, конечно, комфорт, как в лечкомиссии. ( я там бывал, когда работал на скорой в психбригаде).    Палата на одного человека. Открытый,  как в тюремной камере, унитаз и кровать с сигнализацией.  О сигнализации я узнал сразу, как только с кровати к этому унитазу поднялся. Собственно это была не совсем уже кровать, а довольно сложное, управляемое пультом, встроеном в корпус,  устройством. Сработали датчики веса, завыла сирена и  в палату бегом вбежали два медицинских работника:  медсестра и поддерживающий санитар. На левом запястье у себя я увидел желтую ленточку, на которой было написано "Склонен (нет не к побегу) к падению".  И это было тем более обидно, что этот путь, от самого приемного покоя до этой интенсивной терапии, уже сильно обескровленный, я проделал сам,  и даже нигде ни разу не упал.  Поддерживающему черному санитару показал жестом властного белого человека, чтобы шел он нахуй со своей поддержкой, я все могу сам.  А медсестре, больше жестами,   сказал, что в эту их пластмассовую посудину, которую они мне на кровать навесили,  ссать не буду, а хочу нормально, как мужик стоя и в унитаз.
  Задернул занавеску и (о, Господи!) поссал. Звук хорошей,  мужской , струи медсесту  успокоил,. Когда я выходил из за занавески оплоснув лицо и вымыв руки она смотрела на меня с уважением и сигнализацию отключила. Я отбил у системы степень свободы, обрадовался, но зря. Под потолком над моей посетелью стояла камера и работал моушен детектор. Дежурная медсестра, этакая сестра Рэтчед из "Пролетая над гнездом кукушки", получала на пульт с телевизорами,  звуковое сообщение, если я начинал активно двигаться.
  Пока я ходил в туалет, она меня не трогала, но стоило мне потянуться к личной сумке, где я держал мелатонин, в цветных мармеладках в красивой баночке. Мелатонин в любой аптеке без рецепта.  Ну,  и на крайний случай, признаюсь,  эмбиен - 5 мг таблетка.  Правильное лекарство, полученое через рецепт в аптеке.  Сон для меня самое уязвимое место и собираясь в госпиталь, я всегда делал заначку, а вдруг там не дадут.
 Да, то была сцена из "Пролетая над гнездом кукушки". Было около трех ночи, она ворвалась в мой рум и взяла меня с поличным, со снотворным в руках.   Я конечно не стал сопротивляться, отдал ей весь запас, и стал молить на своем брайтоновским англиском  ее о том, чтобы она дала взамен другое снотворное, потому что сейчас под этими камерами я не засну. Всякие тягосные мысли навалятся на меня, воспоминания. Я прожил трудную жизнь. У меня много всяких воспоминаний. Для меня это будет пыткой, здесь в отделении интенсивной терапии провести без сна целую ночь под камерой, которая смотрит на меня... Чем-то я ее тронул, сестра сказала примирительно, что спросит у врача и через десять минут,  о чудо, принесла в пластиковой коробочке две капсулы мелотанина по 3.5 и таблетку эмбиена. Бля, какая роскошь 10 мг! И воду в пастиковом стаканчике с делениями. Лекарства, которые она мне давала относились к той категории лекарств, прием которых должен происходить на глазах у медсестры, при полном ее свидетельстве. Мелатонин я проглотил отдельно, а эмбиен 10 мг я запросто засунул языком за щеку, воду проглотил и  мог бы по ее требованию показать язык. Но она даже и спрашивать не стала. Я лег в постель, накрылся курткой (то что мне оставили из моих шмоток)  с головой. 10 мг  эмбиена было для меня много. Даже в самую трудную ночь я никогда не выходил за черту 5 мг. Даже, когда мама умерла.
Я достал таблетку из-за щеки, она даже не намочилась, разломил пополам, одну часть проглотил, а вторую занекал в куртку, в  маленький под грудью  карманчик с замком. И через несколько минут крепко уснул.
На третьи сутки, ночью (почему-то все дела у них делались ночью), когда в интенсивной терапии поняли, что кровотечение остановилось, меня перевели в терапию обычную.  Молодой красивый смуглый санитар, мягко катил меня в специальной коляске с велосипедными колесами бесконечными, как моя долгая жизнь коридорами. Он знал топографию госпиталя наизусть, как я знал Манхеттен, когда работал таксистом. Я сидел и думал, кто будет он, тот второй,  житель палаты 52 в старом корпусе. Здесь было победнее, потеснее и палата мнe полагалась уже не как в лечкомиссии на одного, а на двоих.
Тот второй лежал возле окна за занавеской.
Когда меня привезли, я первым делом обследовал, кровать. Бля, эта кровать была прежде всего длиннее, я мог лежать в ней не поджимая ноги, но главное там не было никаких сигнализаций и в палате, которую я обследовал уже назавтра утром, не было видеокамеры. Я улегся, в неудобную, как прокрустово ложе,  с буграми от каких-то механизмов и сенсоров, с бортами, через которые мне нужно было перелезать, с неисправным управлением, о чем мне предстояло еще узнать,  которое, вдруг, среди ночи, подчиняясь какой-то программе вдруг начинало  двигать кровать,  поднимало меня сажало, и трясло и вибрировало.  Типа профилактики от пролежней. Или складывалось, как на обед.  Я  взял свой самсунг, который мне разрешали, зашел на ФБ. Наши все уже спали, израильтяне еще не проснулись, пару ботов от руских и украинцев вело переругивались между собой. В эфире было пусто. Вдруг за занавеской раздались звуки, как если бы кто-то взяв аккорд на баяне раскрывал и закрывал меха. За занавеску проскочили бегом два врача. Прокатили мимо меня какое-то устройство на колесиках и протащили баллон с кислородом. Видно, того кислорода,  что давали по трубочкам, было мало. Я прислушался, раздавались сдавленные, как из под воды звуки.  Я понял, что нужно отрубаться от действительности, закинул две мармеладки мелотанина, четвертушку от 10 мг эмбиена, запил яблочным соком из маленького, на два глотка  одноразового пакета, и отрубился.   

 
Проснулся  под утро, когда в окно стало светить первое солнце, вспомнил,  что эти три дня в интенсивной терапии провел в помещении без окон. Никакой медицинской возни за занавеской не наблюдалось, только в тишине звучал аккорд ля-минор, как если бы кто-то зажал три клавиши баяна и тягает туда-сюда мех, тональностью выше и тональностью ниже.
Решился и заглянул за занавеску. В кровати, развернутой для обеда, полулежал человек в кислородной маске, герметически присосавшейся к его лицу, подсоединенное шлангом  и через специальное устройство, подключенное к кислородному баллону. С высоты двенадцатого этажа он смотрел на восход   солнца над Статен Айлендом.  Видно было далеко, до самых берегов Нью Джерси. Заметив меня он он дружески кивнул, улыбнулся,  протянул руку, что-то булькнул из маски - пригласил садиться. Я вспомнил прошедшую ночь. О,  этот человек знает за жизнь.
О том, что он говорит по русски я понял, только когда к нему пришла его жена. Они заговорила негромко.  Я встал и ушел в туалет, чтобы их не подслушивать. Она пробыла не долго и когда уходила, почему-то виновато сказала: "Вот к детям приехали умирать, все о нас заботятся."
С соседом мы подружились. Он, с маской на лице оказался хорошим слушателем. Знаете этот феномен случайного попутчика, которому расскажешь всю жизнь. То был феномен случайного соседа по палате. И я понял, как мне повезло с родным русским, а он английского языка так и вовсе не знал... Мы провели субботу и воскресение в моих рассказах  вместе. А в понедельнк утром пришла русскоязычная  женщина-врач. Она  сняла с него маску и сказала:
- Маска вам больше не нужна. Дышите из трубочек. Сами понимаете, вылечить мы вас не можем, поэтому выписываем. А прибор, который снимает приступы вам уже заказали в аптеке. Баллоны с кислородом  будут регулярно менять. Да, хотела уточнить: Что случилось с вашей правой почкой. Почему ее удалили.
- Не работала почка, - сказал сосед и я впервые услышал его голос.
- Что значит не работала? У вас был рак почки?
- Нет рака не было.
- Странно,  даже неработающую почку не удаляют, зачем ее удалять, - сказала врачиха, что-то пометила у себя в планшете. И уже оборотясь ко мне спросила:
- Как дела. Кровь в кале есть?
          Когда докторша ушла, мой сосед сказал:
- Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу. Курить.
Я еще потихоньку срался старой, оставшейся от прежнего кровотечения кровью, делал фотографии и отправлял по его трбованию на e-mail врачу.  Еще пошатывало меня, когда вечером, перед приемом снотворного  ходил бить тусовки, чтобы немножко физически устать, по пустым коридорам отделения гастроэнтерологии. Еще заливали в меня раз в день через капельницу внутривенно гематоген, сделанный из человеческой крови,  от чего у меня вдруг отекли и сделались бабьими ноги. Ко всем проблемам добавлялся еще и механический сердечный клапан.   
   Да, внутренюю планку возраста нужно было двигать лет на шесть и с этим уже ничего нельзя было сделать.
  Но  сейчас я видел человека еще больнее меня, того самого, кто  боролся прошлой ночью за жизнь, издавая страшные звуки. Которого черная нянечка на моих глазах мыла мочалкой и присыпала порошком.  А сейчас я узнал, что ко всему у него нет почки.   Мог ли удержаться.
- Первый раз вижу человека у которого нет одной почки, - ляпнул я. - А что случилось?
- Продал, - сказал сосед, еще там. Он показал почему-то в окно - Давно уже, лет десять назад.
Моего нового друга, случайного соседа по палате укатили в 11 am. Пришла санитарка содрала одним приемом всю старую постель, собрала в ком и бросила в большой ящик для грязного белья на колесах и принялась принялась перезастилать все чистым белым манящим. А где-то по Хайлан бульвару раздвигая траффик пробивалась к госпиталю скорая с с клиентом в эту палату. Кто-ты, мои неизвестный друг.
Я вдруг сообразил, что самый момент перебраться к окну. Самое лучшее в камере место, возле окна. И для палаты на двух человек в американском госпитале это правило было действительно. Через тебя уже не ходят чужие родственники, которые, глянув в щель между занавесками смотрят пытливым взглядом, пытаясь определить, какой ты болеешь болезнью. И свет можно настроить так, чтобы не зажигать во всей палате освещение для какого-нибудь анализа крови, а каждому свой свет, а лучше вообще без света.
 Уже на вторую неделю, а редко, кто лежал так долго, стала приходить на ночные дежурства толстая черная разбитная гаитянка. Прочитав мое имя на планшете, сказала:
- Владимир Путин, рашен президент.  Ты - рашен, любишь Владимир Путин?
Я особенно не задумываясь ответил:
- Мой президент Трамп. Я люблю Трампа.
Она задохнулась от гнева:
- Ты любишь Трампа?
Ох, зря, подумал, зря я ссорюсь с этой гаитянкой. Из черных они самые стремные.  Она моя медицинская сестра, я от нее зависим физически. Она дает мне лекарства, делает уколы, переливает кровь и влюбой момент, если ей захочется мужет включить на моей постели сигнализацию. А я уже как неделю, как стал тусовки по палате бить - от окна до туалета и даже в коридор выходил прогуляться.
У нее был плохой со странным акцентом английски. Некоторые слова она в произношении искажала ужасно. Но кое что я из ее спича понял: В Гаити жить очень плохо. В Америке - хорошо.  Почему Трамп не разрешает людям из Гаити жить в Америке.
Что я ей мог сказать. Я молчал.
 Ничего после этого случая не последовало. Мои опасения оказались преувеличенными. Она оказалась славной теткой,  хорошо по доброму ко мне относилась. У нее были ловкие руки, все уколы делала легко и небольно и никогда ночью не включала верхний свет.  Я подсвечивал ей фонариком из своего самсунга.   

Целый день я провел в палате один. Сделал три длинных тусовки по коридорам, поужинал. После того, как мне засадили подкожно мочегонную иньекцию в плечо, я раз пять стремительно, как пионер сбегал отлить, один раз сел и мощно, без каких-либо признаков крови, посрал. Это была победа!  Принял снотворное, выключил свет, полежал немного с телефоном и стал засыпать. Вдруг за занавеской раздался нечеловеческий вопль. Это привезли нового соседа.
Новый сосед оказался олигофреном. Я это понял сразу по звукам,  Он не владел человеческой речью и от этого, дикие вопли которые он издавал, сейчас, когда две таблетки мелатонина по 3.5 мг и полтаблетки эмбиена 2.5 мг уже начали действовать, показалаись мне невыносимыми.  Я вскочил и без всяких церемоний отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, что собственно bлд происходит.
 В давние времена, пришлось пришлось мне как-то  по должности посетить интернат для психохроников. Неправильно собранное человеческое лего. Ужасы, которые вытворяет  природа, прячут от болезненного человеческого воображения в интернатах для психохроников.

Мои подозрения утвердились, насчитав у него по четыре пальца на руках, а окончательно все понял, когда черный пацан двадцати пяти, в дорогих спортивных шмотках (стопроцентно краденых), расположился напротив на стуле. Санитар
Моему новому соседу на автомате привезли ужин  и санитар невозмутимо принялся жрать предназначенную дебилу еду. Олигофрения в стадии дебильности. Врядли он умеет сам есть, его нужно кормить.
 
- Они у нас долго не живут, - сказала санитарка.
- И люди знают это вам отдают?
- Очередь стоит, - сказала санитарка.
   
Это  наказание за работу в психбригаде, - подумал я.
 
    
   
  (продолжение следует)