Максим Горький. Песня о Соколе. In English

Maxim Gorky
A Song about the Falcon

The huge sea slugishly sighing at the shore, afar has fallen asleep: there it is motionleless, coated with the blue moonlight. Soft and silver, it has run into the dark-blue southern sky by dint of reflecting the transparent fabric of the stable fleecy clouds which do not screen off the golden effulgence of the stars. It looks as though the sky is stooping lower and lower over the sea to make out what the waves are whispering about while wriggling along the shore.
The mountains covered with trees, ugly bent because of the  Northeast here, have risen their tops at abrupt strokes into the dark-blue desert over them; their outlines are rounded and clad in the warm and tender gloom of the south night. 
The mountains seem thoughtful, having put on airs. Their black shadows fall on the greenish waves, as if for stopping the only movement left, to stifle the ceaseless lapping of the water and sighing of the foam, – all the sounds breaking the misterious silence beneath the blue silver light of the moon remaining behind the mountains yet.
- A-lla-ah-a-kbar!... whispers quietly Nadyr-Raghim-Ogly, an old Crimean stockkeeper, – a grey-headed and lean wise man parched by the southern sun.
Both of us are lying on the sand at a large, covered with moss, shadowed stone torned off from its native rock. The waves threw slime and seaweeds on its sea side, and it, hung out with them, seems being tied to the narrow strip of sand separating the sea from the mountains. Our quivering bonfire lights it from the mountain side and the shadows are swaying by the old stone of many deep cracks.
We are cooking a soup out of the only just cought fish. Raghim and I are in such a mood when everything seems ghosty, obtained a soul, allowing to be penetrated in itself; when the heart is buoyant and there are no other wishes except thinking.
It can be fancied that the sea fawns on the shore; the waves sound tender as if they beg to let them be warmed by the bonfire. In the general hormony of lapping at times a higher and more playful note is heard, – it's because one of the waves has crouched closer to us. 
Raghim is lying with his chest on the sand, the head towards the sea, his elbows leaned against the sand and the head laid on the palms, and is thoughtfully looking at the dim distance. A shaggy lambskin hat is on the back of his head; sea freshness envelops the high forhead covered with shallow wrinkles. He's philosofizing without inquiring whether I'm listening to him, as if he is talking to the sea:
- A man true to Allah goes to the Heavens. And what about him who does not serve the God nor the Prophet? He might be here, in this sea foam... Or he may be turned to those silver spots on the water,... who can know?
The dark, powerfully swung sea is getting brighter, in some places there appear carelessly thrown patches of the moonlight. The moon has already sailed from behind the bushy mountain tops and thoughtfully pours its light onto the sea, – which is sighing quietly towards it, – on the shore and on the stone we are lying beside.
- Raghim!.. Tell me a tale..., – I ask the old man.
- What for? - Ragim says without turning to me.
- No reason! I just like your tales.         
- I've told you everything already... Know nothing more...
It means I have to beseech him. I do.
Raghim agrees: Do you want me to tell you a song?
I'd like to hear an old song. He starts to tell it in cheerless recitative preserving the original melody. 

I

High into the mountains crawled the Grass-snake and lay looking at the sea, coiled up there in a wet gully.
High in the sky the sun shone, the mountains breathed sultriness to the skies and the waves were breaking on the stones.   
And along the gorge the stream was rushing to the sea,  roaring with stones, in a white foam. Strong and furious, it cut the mountain and fell to the sea with angry wailing.
At sudden to the gully, where the Grass-snake had curled into a knot, the Falcon tumbled from the sky..., – his breast was hurted, the blood was on his feathers...
With a short cry he fell down and banged himself aganist a stone in powerless wrath...
Being scared the Grass-snake quickly crawled aside, but soon he figured out: the bird would die just in few minutes...
Aproached the Grass-snake the wounded bird and hissed maliciously:
- What? – are you dying?
- Yes, I am dying!, – the Falcon answered with a deep moan. Still, I had a good life! I was happy! I struggled bravely! I saw the heaven... A poor thing, you will not see it at close distance!..
- What is the sky? – it's just a blank space... I cannot crawl there! I feel fine here, in warmth with moisture!   
Thus to this lavish Falcon the Grass-snake retorted, and smirked inwardly at his absurdity. 
And thought he such a way: It does not matter, – for everything to dust is turned, –  the flying and the crawling ones will lie to earth, the end is known. 
At sudden the brave Falcon started up, half-rised and he  looked around the dark gorge...
The water oozed there through the gloomy stones, the smell of rotten stuff hung in the air and it was stifling in the murky ravene.
And cried the Falcon, summoning his strength up, with pain and sadness:
- Oh, how I would like to rise in skies, if only once more!.. I'd press the foe to my bleeding wounds... and he would choke with my blood!.. O, bliss of fighting!..
And thought the Grass-snake:
- Maybe it would be pleasant to live in skies for some time if he's so moaning!"..
And he proposed to the free fighter:
- Move to the abyss and throw yourself down. Maybe the wings will hold you up, at least for a short time.
The Falcon wavered; he proudly cried up and, sliding by slime of the wet stone, went to the precipice.   
He came up to the edge, its eyes were shining; and breathing deeply the wings he opened and downwards slided, –
Was quickly falling, alike a stone by boulders gliding, he breaking his wings, was loosing feathers...
The stream catched up him, washed out bleeding, covered with foam, hurtled to the sea.   
Sea waves were beating on the stones sadly... And disappeared the bird's dead body in the sea expences.

II

Then thinking was the Grass-snake, lying beside the precipice for rather long time, about the bird's death, its prodigious passion for sky-flying; 
And then he watched the space remoted, –  which always fondles eyes with dreaming: 
- What was he seeing, that dead now Falcon, in this vast desert which seems quite empty? Why those alike him confuse the soul with their loving of sky-flying? What do they find there? I'd also learn it if I would fly for a couple of minutes. 
No sooner said that done, – he jumped down in the air, –   alike a ribbon in the sunlight flashing.
Who's born to crawl isn't up to flying! Not knowing it the snake fell down on the shore stones, but did not shatter, was just amazed:
- So then delight is of heavens-flying! It is in falling!.. Oh, those falcons!-- they do not know the ground living, are cast down there, they fly to heavens, in sultry spaces to find the  pleasure of their living. But skies are empty. There is a lot of light and the air, but no foodstuffs, no support for a living body. What are they proud with? Why they reproach me? They cover  madness of their wishes, and hide their worthlessness for proper living! The birds are funny!.. Their proud speeches will not deceive me! It's clear  now, – I've seen the heavens! I have been there, the sky have measured, known what is falling, have not been broken, got an assurence in my own nature. Let them who cannot love simple matters be fond of cheating. The truth I know. And I will never believe their calling. An earthy product, I am in clover.
Into a ball it again he rolled, and pleased was he on the hot stones.
The sea was shining with a bright splendour, the waves were breaking on the shore sternly.
A song about the proud Falcon resounded in loud roaring, the rocks were shaken with vicious beating, the sky was  trembling with powerful singing:
"Brave souls' madness is the live's wisdom! O, fearless Falcon! In fight with foes you've bled profusely... The time there will be when drops of your blood will shine like flashes  in the life's darkness. And many brave hearts these sparks will fire with frantic seaching of light and freedom!
You have deceased, still, in the song of the brave bright spirits you will be always a vivid instance, a proud lure for light and freedom!
We sing the praises of brave souls' madness!..."

...Soundless is the opaline distant prospect of the sea, the waves are lapping melodiously against the sand, and I am silently looking at the sea expances. There are more and more silver spots on the water... Our pot starts to boil quietly.   
One of the waves is playfully rolling on the shore and defienly crawl to the Raghim's head.
- Ah, do not come here! Off you go! – Raghim waves the hand and the wave obediently rolls back to the sea. 
Not in the least Ragim's escapade makes me laugh, nor frighten me his animation of the waves. Everything around looks spirited, gentle, tender. The sea is so imposingly calm that its fresh breathing to the mountains, not cooled out of the day's heat yet, withholds a lot of powerful but restrained energy. A golden adornment is written in the dark blue sky as something ceremonial, enchanting the soul, confusing the mind with expectation of a revelation.
Everything is reposing, still, is in a strained keen slumber, and it seems that in a very next second all can be roused and sound in the complete harmony of inexplicable utterance. These sounds will recount secrets of the world, make them understandable to the mind, – and extingwish it like a small spectral twinkle; they will carry along the soul with them to the heights of the dark blue abbys, from which, to meet it, the trembling stars will also resonate with a divine music bringing to light. 

Original text:

Максим Горький
Песня о Соколе      

Море - огромное, лениво вздыхающее у берега,- уснуло и неподвижно в дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там с синим южным небом и крепко спит, отражая в себе прозрачную ткань перистых облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых узоров звезд. Кажется, что небо все ниже наклоняется над морем, желая понять то, о чем шепчут неугомонные волны, сонно всползая на берег.
Горы, поросшие деревьями, уродливо изогнутыми норд-остом, резкими взмахами подняли свои вершины в синюю пустыню над ними, суровые контуры их округлились, одетые теплой и ласковой мглой южной ночи.
Горы важно-задумчивы. С них на пышные зеленоватые гребни волн упали черные тени и одевают их, как бы желая остановить единственное движение, заглушить немолчный плеск воды и вздохи пены,- все звуки, которые нарушают тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром сияния луны, еще скрытой за горными вершинами.
- А-ала-ах-а-акбар!..- тихо вздыхает Надыр-Рагим-Оглы, старый крымский чабан; высокий, седой, сожженный южным солнцем, сухой и мудрый старик.
Мы с ним лежим на песке у громадного камня, оторвавшегося от родной горы, одетого тенью, поросшего мхом,- у камня печального, хмурого. На тот бок его, который обращен к морю, волны набросали тины, водорослей, и обвешанный ими камень кажется привязанным к узкой песчаной полоске, отделяющей море от гор. Пламя нашего костра освещает его со стороны, обращенной к горе, оно вздрагивает, и по старому камню, изрезанному частой сетью глубоких трещин, бегают тени.
Мы с Рагимом варим уху из только что наловленной рыбы и оба находимся в том настроении, когда все кажется прiзрачным, одухотворенным, позволяющим проникать в себя, когда на сердце так чисто, легко и нет иных желаний, кроме желания думать.
А море ластится к берегу, и волны звучат так ласково, точно просят пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии плеска слышится более повышенная и шаловливая нота - это одна из волн, посмелее, подползла ближе к нам.
Рагим лежит грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в мутную даль, опершись локтями и положив голову на ладони. Мохнатая баранья шапка съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в его высокий лоб, весь в мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно он говорит с морем:
- Верный богу человек идет в рай. А который не служит богу и пророку? Может, он - вот в этой пене... И те серебряные пятна на воде, может, он же... кто знает?
Темное, могуче размахнувшееся море светлеет, местами на нем появляются небрежно брошенные блики луны. Она уже выплыла из-за мохнатых вершин гор и теперь задумчиво льет свой свет на море, тихо вздыхающее ей навстречу, на берег и камень, у которого мы лежим.
- Рагим!.. Расскажи сказку...- прошу я старика.
- Зачем?- спрашивает Рагим, не оборачиваясь ко мне.
- Так! Я люблю твои сказки.
- Я тебе всё уж рассказал... Больше не знаю...
Это он хочет, чтобы я попросил его. Я прошу.
- Хочешь, я расскажу тебе песню?- соглашается Рагим.
Я хочу слышать старую песню, и унылым речитативом, стараясь сохранить своеобразную мелодию песни, он рассказывает.

I

"Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.
"Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень...
"А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями...
"Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.
"Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях...
"С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень...
"Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты...
"Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:
"- Что, умираешь?
"- Да, умираю!- ответил Сокол, вздохнув глубоко.- Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо... Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!
"- Ну что же - небо?- пустое место... Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно... тепло и сыро!
"Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.
"И так подумал: "летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, все прахом будет..."
"Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами...
"Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.
"И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:
"- О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я... к ранам груди и... захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..
"А Уж подумал: "Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!.."
"И предложил он свободной птице: "А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся.
"Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей стихии".
"И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.
"И подошел он, расправив крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и - вниз скатился.
"И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья...
"Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.
"А волны моря с печальным ревом о камень бились... И трупа птицы не видно было в морском пространстве...

II

"В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.
"И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.
"- А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго.
"Сказал и - сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.
"Рожденный ползать - летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся...
"- Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она - в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам все знаю! Я - видел небо... Взлетел в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье - землей живу я.
"И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.
"Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.
"В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:
"Безумству храбрых поем мы славу!
"Безумство храбрых - вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время - и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!
"Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!
"Безумству храбрых поем мы песню!.."

______

...Молчит опаловая даль моря, певуче плещут волны на песок, и я молчу, глядя в даль моря. На воде все больше серебряных пятен от лунных лучей... Наш котелок тихо закипает.
Одна из волн игриво вскатывается на берег и, вызывающе шумя, ползет к голове Рагима.
- Куда идешь?.. Пшла!- машет на нее Рагим рукой, и она покорно скатывается обратно в море.
Мне нимало не смешна и не страшна выходка Рагима, одухотворяющего волны. Все кругом смотрит странно - живо, мягко, ласково. Море так внушительно спокойно, и чувствуется, что в свежем дыхании его на горы, еще не остывшие от дневного зноя, скрыто много мощной, сдержанной силы. По темно-синему небу золотым узором звезд написано нечто торжественное, чарующее душу, смущающее ум сладким ожиданием какого-то откровения.
Все дремлет, но дремлет напряженно чутко, и кажется, что вот в следующую секунду все встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. Эти звуки расскажут про тайны мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонек, и увлекут с собой душу высоко в темно-синюю бездну, откуда навстречу ей трепетные узоры звезд тоже зазвучат дивной музыкой откровения...