Первые вожди

Первая мудрость

Багровое небо теряло цвет. Звёзды, далёкие и холодные, ясные, как тысячи огоньков, что загорались друг за другом. На небосводе двумя серпами зажглись белый и алый месяцы. Они шли навстречу.

Дети народа Ра прижались поближе вокруг большого огня, разведённого столетним шаманом. От самых маленьких младенцев, до зрелых юношей, что уже завтра станут взрослыми, собрались послушать слова старого человека. Это мог быть его последний рассказ, это могла быть последняя его легенда.

— Слушайте мои слова, ибо прозвучат они лишь однажды. Это история нашего нового народа. Я поведаю вам, как мы жили сто лет назад, как пришли первые вожди и как дети народа Шау стали великим народом Ра.

— Сто лет назад человек существовал во тьме. Он был неотличен от дикого зверя. С самого начала, от рождения и до заката дней, нас преследовала смерть. Я помню то время, и вижу самые первые дни свои так же ясно, как и вас. Вот, первая ночь. Первые шаги. Облачённые в оленьи шкуры младенцы впервые плясали вокруг огня. И первый шаман воспел песнь о новых людях всему лесу. В то жестокое время детям не дарили имена, они завоёвывали их трудом, первым умением. Да, не смотрите на это как на жестокость. Всё что может ребёнок до первого труда, это расти. Но это труд племени. Рост детей, это труд всего народа. Помните это, дети Ра. Помните, почему в ночь двух лун все взрослые окружают великий огонь, а самые маленькие дети пляшут у его пламени. Всё тепло, весь труд служит будущему народа. Огонь — это жизнь, это наш первый бог. Уважайте этого бога. Каждый новый человек подобен ему. Он растёт, сжигает, но оставляет за собой жизнь. С этим я родился, с этим родились и первые вожди. Так говорил первый шаман.

— А как звали первого шамана? — спросил юный гончар десяти зим от роду.

— Его имя Мудр. То был великий учитель, столь старый, что имя его неотделимо от значения этого слова. Именно поэтому наш народ называет великих учителей, хранителей знания, умения и истины — мудрыми. Подобные Мудру. Когда мы пережили пять зим, Мудр дал нам первое великое задание. Лоя, ты помнишь это задание?

Маленькая девочка, едва обученная труду, мигом ответила:

— Найти умение! Я шью! — гордо сказала она.

Улыбнувшись, шаман продолжил.

— Верно. Но ваши имена даровали вам родители, едва открылись детские глаза. Ваше имя — дар. У детей Шау не было стен. Не было крепкого дома. Мы скитались по острову, и имя значило не просто слово. Оно значило дело народа. Что ты для народа? И что народ для тебя? Если у тебя нет имени, то ты либо ничто, либо ещё не готов быть частью народа. Так мы жили, без даров. И величайшая любовь, которую я знал, — это жажда передать знание. Это происходило в ночь полной алой луны. Мы получали великое задание. До того дня, когда на небо вновь взойдёт полная алая луна, нужно найти было своё дело, чтобы заслужить имя. Заслужить место.

— А что же ждало тех, кто не успел? — вжался в старшую сестру мальчик Ал. Он ещё не научился ничему.

— Если ленив — наказывали помогать шкурщикам, а имя полагалось жалкое — Скрап. Если неумёха — следовал наказ шлифовать рубила и учиться. Их первое имя было грустное — Туу. Туу невезучие, но часто становились мастерами камня. Имя мастера, великая часть. Редкий ребёнок навечно оставался Туу.

Шаман замолчал. Взгляд его ушёл в огонь, и дети замерли — даже те, кто постарше, потому что они знали: когда старый шаман так смотрит в пламя, он видит не угли.

— Мудр знал имя каждого, — сказал он наконец. — Ещё до того, как ребёнок брал в руки первое рубило, Мудр уже видел: этот будет гончаром, эта — швеёй, а этот — охотником. Он не гадал и не колдовал. Он просто смотрел.

— Как? — спросила Лоя. Она подалась вперёд, забыв о своей игле.

— Вот ты, Лоя. Ты шьёшь. Когда ты была совсем маленькой, ты не играла с камнями, как другие дети. Ты подбирала травинки и связывала их узлами. Мудр увидел бы это и сказал: «Она будет соединять». И дал бы тебе это имя, едва ты заслужишь его трудом. Он знал, потому что он смотрел. Не на лица — на руки. Не на слова — на дела.

Ал высунулся из-за плеча сестры.

— А если ребёнок ленился? Мудр наказывал?

— Мудр не бил. Мудр не кричал. Он был грозен, но грозен не руками, а тишиной. Когда ребёнок ленился или делал злое, Мудр просто садился рядом и молчал. Долго. Пока ребёнок сам не понимал, что сделал плохо. Иногда он давал кость и каменный резец, а сам вырезал тотемы. Молча. Мы боялись этой тишины больше, чем удара. Нам казалось, что Мудр видит каждый наш поступок, каждую лень, каждую ложь. Он был вездесущ, как лес. Как небо. Как огонь. Но всегда в труде и заботах.

— Так и было? — прошептал Ал. — Он правда всё видел?

Шаман усмехнулся краем рта — не насмешливо, а тепло, как усмехаются очень старые люди, вспоминая давно ушедшее.

— Я думал, что да. Когда мне было пять зим, я верил, что Мудр стоит за каждым деревом и смотрит, как я плету силок. Лишь много позже я понял: он не был везде. Он просто знал нас так хорошо, что угадывал поступок раньше, чем мы его совершали.

Он помолчал.

— Мудр дал имя моей матери. Её звали Улла, что значило «огонь и глина», ибо с детства она была искусна в гончарном деле. Она сама призывала огонь. Он дал имя моему отцу — Ари, «Сильный добытчик», потому что он всегда возвращался с добычей. Ещё ребёнком Ари ловил птиц десятками и притаскивал в племя. Оба они стали прахом задолго до того, как я впервые разжёг свой огонь. Но имена их живут, и в этом тоже был Мудр: он давал имена, которые не умирают вместе с телом.

Юный гончар, тот что спрашивал про первого шамана, подал голос:

— А откуда он знал столько? Он учился у кого-то?

— Как и любой человек. Но он смотрел на мир и рассказывал о нём. Каждый вечер у огня он садился и говорил. О том, почему алая луна меньше белой. О том, откуда приходят ветра. О том, почему зверь убивает и почему человек должен убивать, чтобы жить, но не должен убивать ради злобы. Так говорили предки, их голосом для нас был Мудр. Его слова не были законом тогда. Законом их сделал Крат Ра. Но об этом — позже. Сначала вы должны узнать мудрость первого шамана. И как эта мудрость родилась.

Шаман выпрямился — насколько позволяла старая спина. Огонь отражался в его глазах, и детям на миг показалось, что глаза эти горят сами по себе.

— Мудр не придумал свою мудрость из пустоты. Он получил её по наследству, как вы получаете имена. У Мудра был дед. Никто уже не помнит его имени — тогда имена не жили так долго, как сейчас. Но Мудр помнил его слова. И передал их нам.

Дед Мудра говорил так.

Из древнего народа Шау, что был прежде всех, уродились брат и сестра. Первый Огонь и Первая Вьюга.

Огонь был горячим и быстрым. Он побежал по земле, и там, где он пробегал, земля чернела, и из неё лезла трава. Он принёс тепло. Он принёс свет. Он принёс лето. И от него пошли те, в ком есть тепло: звери, которых мы едим, и звери, которые едят нас.

Вьюга была холодной и высокой. Она пошла в другую сторону, и там, где она проходила, земля становилась белой и твёрдой. Она принесла холод. Она принесла лёд. Она принесла зиму. И от неё пошли те, кто не мёрзнет: рыба, что спит подо льдом, и высокие, что ходят по горам босиком по снегу.

Шаман развёл руками, и тени на его лице дрогнули.

— Огонь и Вьюга не враги. Они брат и сестра. Они не могут быть вместе, но один не может без другого. Если будет только Огонь — земля сгорит. Если будет только Вьюга — земля замёрзнет. Мир стоит на том, что они сменяют друг друга.

Так говорил дед Мудра.

Лоя нахмурилась. Она всегда хмурилась, когда что-то не укладывалось в голове сразу.

— А мы? — спросила она. — Люди — от кого мы?

— Ты ведь помнишь что я сказал? Сто лет назад, человек был просто одним из тех, в ком есть тепло. Не лучше зверя. Не хуже. Просто часть мира. Дед Мудра не мог делить нас и зверей.

Шаман помолчал.

— Но Мудр добавил своё.

Он взял палку и поворошил угли. Искры взлетели в небо, к двум лунам — алой и белой.

— Мудр стал шаманом, когда был уже немолод. Он много видел. Он смотрел, как зверь ест траву, как охотящийся зверь ест мясо, как человек трудится у костра. Он смотрел и думал: почему? Почему один ест траву и сыт, а другой должен убивать? Почему человек может просто греть руки у огня, а может взять палку и разжечь новый костёр там, где огня никогда не было?

Дед говорил: в каждом живом существе есть тепло. Это правда. Мудр понял больше: это тепло можно кормить, а можно угасить.

Травоядное кормит своё тепло травой. Охотящийся — чужим мясом и чужим теплом. А человек — трудом. Когда ты прядёшь нить, твоё тепло растёт. Когда лежишь без дела — угасает. Когда учишься новому — разгорается так, что никакой холод не страшен.

— Поэтому мы даём имена только тем, кто нашёл умение? — тихо спросила Лоя.

— Да. Потому что имя — это знак: твоё тепло стало твоим. Ты не просто получила его от родителей, как зверь получает от зверя. Ты заслужила его трудом. Ты сама его кормишь.

Ал посмотрел на свои руки. Маленькие, ещё ничего не умеющие.

— А человек, — продолжал шаман, — человек получил от Огня не только тепло внутри. Он получил огонь снаружи. Но не как дар. Дед Мудра говорил: Огонь породил зверей, и они сразу знали, кто они. Охотящийся рождался с клыками. Травоядный рождался с копытами. Всё было дано.

А человек родился голый. Без клыков. Без копыт. Без шкуры. Он мёрз. Он был слабее любого зверя. Но однажды он увидел, как молния ударила в дерево, и дерево загорелось. Все звери убежали. А человек подошёл. Огонь обжёг его. Но человек не ушёл. Он взял ветку. Он принёс Огонь к своему жилью.

Шаман посмотрел на детей — на каждого по очереди.

— Вот что понял Мудр. Человек — не тот, кому дали. Человек — тот, кто взял сам. В этом его отличие. Не в том, что он лучше. В том, что его путь — искать и трудиться.

Он откинулся назад, и голос его стал тише.

— Но Мудр не считал человека выше зверя. Он говорил: у каждого свой путь. Охотящийся убивает не потому, что зол. Он так кормит своё тепло. Высокий с гор не мёрзнет не потому, что силён. У него просто нет тепла внутри — ему нечего терять. Мы не можем судить их. Мы можем только помнить: мы — те, кто взял огонь сам. И это значит, что мы должны быть достойны того, что взяли.

Юный гончар, который всё это время молчал, подал голос:

— А Крат Ра? Ты сказал, что Мудр рассказывал просто, а Крат Ра сделал из этого закон. Что он изменил?

Шаман долго не отвечал. Огонь потрескивал. Где-то в темноте, за кругом света, возились в тёплом мху угольники — маленькие твари, что греют младенцев. Наконец старик заговорил.

— Крат Ра был великим охотником. Величайшим. Он первым вышел против Хозяина Леса и убил его. Он первым сказал: «Мы — не дети Шау. Мы — народ Ра». Он повёл нас через голод и холод. Он сделал нас сильными.

Он не был шаманом — он был вождём. Первым вождём нового народа. Он взял истории Мудра и перемял их, как гончар переминает мягкую глину, меняя её форму. Потому что времена изменились. Мудр жил в мире, где человек был слаб и только учился. Крат Ра жил в мире, где человек стал силён и должен был выжить среди других сильных.

Лоя нахмурилась снова.

— А кто прав? Мудр или Крат Ра?

Старый шаман посмотрел на неё долгим взглядом.

— Мудр дал нам мудрость. Крат Ра дал нам силу. Без мудрости мы стали бы зверями. Без силы мы стали бы мёртвыми. — Он помолчал. — Но когда сила начинает говорить громче мудрости, рождается то, чего Мудр боялся больше всего. И об этом я расскажу вам, когда огонь прогорит до половины.

Он замолчал. Дети не шевелились. Они слушали, ждали ещё истории. Юнцы слушали внимательно, хоть и помнили эти рассказы с детства. Они смиренно ждали, когда шаман скажет что-то, чего ещё не говорил. Когда шаман подобно Мудру скажет новое слово о старой легенде.

И он сказал:

— Вьюга и Огонь — дети Шау. Мы их потомки, как и всё живое. Предки учили быть частью этого мира, быть покорными воле. Тигр, бул, всякий зверь таит в себе первородное пламя. Оно никогда не погаснет, пока переходит от одного к другому. Мудр учил не покорности природе, а труду. Но что есть труд? Кто из вас знает что это такое?

Старик улыбнулся и подбросил ещё дров в огонь. Повисла тишина.

— Труд — это борьба. Мы делаем одежду, но что стоит в начале? Поиск. Охота. Бой. Тяжёлая работа прежде чем получится кусок кожи или меха. Затем идёт шитьё. Это сложнее чем дикая жизнь. Мы перестали жить подобно зверю, мы перестали гнаться за зверьми и убегать от них. Построили стены, дома...

Он остановился. Посмотрел на Лою, на Ала, на юного гончара. Потом перевёл взгляд выше — туда, где за кругом света угадывались фигуры взрослых, что стояли молча, слушая старика.

— Мудр не смог осознать, насколько человек вырос. Он умер раньше, чем успел.

Старый шаман замолчал, и взгляд его ушёл куда-то далеко — за огонь, за поляну, за сто зим назад. Когда он снова заговорил, голос его стал глуше, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины.

— Это случилось на следующий день после того, как я получил своё первое имя. Я был горд. Мы все были горды — те, кто вышел из круга с новым именем. Мы решили пойти к лесу. Играть. Мы думали, что раз у нас есть имена, мы стали сильнее зверя. Мы ошибались.

Зверь вышел из чащи, огромный, бурый, с когтями как костяные серпы. Мы закричали. Мы побежали. Но я споткнулся и упал. И зверь пошёл на меня.

Мудр был стар. Очень стар. Он не мог бегать. Но он вышел из-за деревьев. В руке у него был нож — тот самый, которым он чертил знаки на коре и перерезал пуповины младенцам. Он встал между мной и зверем. Он не кричал. Не угрожал. Он просто стоял — маленький, сухой, седой — и смотрел на гору шерсти и когтей.

Зверь взревел и бросился вперёд, занося лапу для смертельного удара. Мудр не уклонился. В тот самый миг, когда когти вспороли его грудь, он шагнул навстречу и вонзил нож глубоко в горло зверя. Они ударили одновременно. И рухнули вместе — зверь и шаман, гора шерсти и сухое старое тело. Зверь умирал долго, хрипя и заливая землю кровью. Мудр — нет. Он посмотрел на меня, и я успел услышать его последние слова: «Ты не забудешь».

Шаман поднял голову. В свете огня его глаза блестели, но голос оставался твёрдым.

— Мы съели его.

Ал вскрикнул. Лоя схватила его за руку. Иг, что весь вечер пряталась за спинами старших, замерла, не дыша. Остальные дети застыли, глядя на шамана расширенными глазами.

Шаман обвёл их взглядом — спокойным, тяжёлым, как камень.

— Вы слышите это и содрогаетесь. И это хорошо. Вы — дети нового мира. Народ Ра. Для вас это немыслимо. Но знайте: так было не всегда.

В те времена, когда Мудр был молод, человек был неотличим от зверя. В суровую зиму, когда голод сжимал горло, мы ели мёртвых — и врагов, и своих. Это не было ритуалом. Это было выживание. Так жили все — и зверь, и человек.

Но когда Мудр погиб, спасая меня, мы сделали это не от голода. Мы смешали его плоть с мясом убитого зверя, и мы ели всем племенем — мужчины, женщины, дети. И я ел. Потому что мудрость не должна уходить из народа. Потому что сила зверя и мудрость шамана должны были остаться в нас. В тот день мы впервые сделали это не ради выживания тела, а ради сохранения духа.

Череп Мудра положили на череп медведя. Это был первый алтарь. Первое место, где мы говорили с тем, кто ушёл. Первое место, где мы поняли: поедание мёртвого может быть не голодом, а любовью.

Шаман помолчал, глядя в огонь.

— Мудр был последним, кого мы съели.

Когда Крат Ра убил Хозяина Леса, а Арит построил первые лагеря, у нас появились стада. Мы стали жить рядом с краалями и булами. Еды стало больше. Голод перестал быть вездесущим, как зимний холод. И Крат Ра сказал: «Мы — народ Ра. У нас другой путь». Он запретил поедать мёртвых. Не потому, что это зло. А потому, что мы перестали быть зверями, которые вечно голодны. Мы стали теми, кто сам решает, как жить.

Он поднял взгляд на детей.

— Но помните: Мудр стал мудростью не потому, что был стар. Он стал ею, потому что до последнего вздоха делал то, что должен: знал каждого, учил каждого, называл каждого по имени и умер, защищая того, кому это имя дал. И когда вы слышите, как кого-то зовут мудрым, знайте: это значит «подобный Мудру». Тому, кто смотрел. Тому, кто знал. Тому, кого мы съели, чтобы он никогда нас не покинул.

Шаман замолчал надолго. Дети не шевелились. Даже угольки в костре, казалось, трещали тише обычного. Наконец старик поднял голову к небу. Две луны — алая и белая — стояли высоко, почти в зените.

— Луны высоко, — сказал он. — Для первого вечера довольно. Идите спать. Завтра на закате возвращайтесь к огню. Но не с пустыми руками. Каждый из вас принесёт то, чему научился за последнюю луну. Лоя — новый шов. Гончар — узор на горшке. Ал... — шаман посмотрел на мальчика, который всё ещё жался к сестре. — Ал принесёт первый узел, который сумеет завязать сам. Я жду этого.

Он тяжело поднялся, опираясь на посох.

— Завтра я расскажу вам о Крат Ра. О том, как он убил Хозяина Леса и перемял мудрость Мудра в закон. Но это — для тех, кто придёт не только с ушами, но и с руками. Идите.

Первая сила

На закате следующего дня дети вновь собрались у костра. Каждый принёс то, что велел шаман, — и каждый принёс больше, чем от него ждали.

Лоя, гордая, показала шаману не просто новый шов. Она вышла вперёд и развернула льняную шапку — простую, какие носят в поле чтобы защитить голову от солнца, но свою, от первого до последнего стежка сделанную её руками.

— Хорошо, — сказал шаман, и глаза его потеплели. — Ты не просто соединяешь края. Ты создаёшь то, чего раньше не было. Это труд творца.

Юный гончар по имени Гут выступил следующим. В руках он держал чашу. Не просто горшок — чашу из двух глин: красной и белой, свитых вместе так, что по стенкам шли полосы, будто языки алого и белого пламени.

— Мне помогал отец, — честно сказал Гут. — Но глину месил я сам. И на круге вёл я сам. Отец только держал руки поверх моих, когда чаша стала разваливаться у края.

— Ты начал с труднейшего, — сказал шаман. — Две глины имеют разную душу. Красная мягче, белая твёрже. Заставить их держаться вместе — это умение не ребёнка, а мастера. То, что ты попробовал, важнее того, что чаша вышла не совсем ровной. Продолжай — и будешь лепить сосуды, о которых сложат песни.

Маленькая Иг, которая накануне пряталась за спинами старших, несмело вышла вперёд. В руках она держала верёвочку — не толстый пучок травы, как в прошлый раз, а тонкую, почти ровную, скрученную из длинных волокон.

— Я пробовала много раз, — прошептала она. — Трава рвалась. Я брала другую. Вот эта не порвалась.

Шаман наклонился, взял верёвочку, поднёс к глазам.

— Это ещё не нить, — сказал он. — Но ты перестала просто связывать. Ты начала прясть. Ты поняла, что материал имеет нрав, и научилась с ним договариваться. Ещё одна луна — и ты получишь настоящую нить. Я дам тебе льняные волокна. Ты готова.

Последним вышел Ал. Он держал в руках не просто узел. Он протянул старику кусочек кожи — два лоскута, прошитых друг с другом кривыми, неровными, но крепкими стежками.

— Я сам, — сказал он тихо. — Иголку дала Лоя. Я проколол палец. Два раза. Но я не бросил.

Шаман долго смотрел на сшитые лоскуты. Потом поднял глаза на мальчика.

— Ты не просто завязал узел. Ты соединил. В этом суть всякого труда: брать разное и делать единым. — Он помолчал и добавил: — Ты перестал бояться. Это дороже ровного шва.

Он обвёл взглядом всех детей.

— Вы принесли больше, чем я просил. Это хорошо. Сегодня я расскажу вам о том, чего нельзя коснуться руками, но что острее любого копья. Садитесь ближе к огню.

Шаман выпрямился — насколько позволяла старая спина — и подбросил в огонь ещё веток. Пламя вспыхнуло ярче.

— Вчера я рассказал вам о Мудре. О том, кто дал нам имена и научил кормить свой внутренний огонь трудом. Сегодня вы услышите о Крат Ра.

— А Крат Ра? — спросил Гут. — Ты сказал, что он стал вождём после Мудра. Как?

— Крат Ра был лучшим охотником племени. Ещё до того, как Мудр умер, Крат уже вёл людей. Тогда его звали просто Крат. Когда Мудр был жив, Крат слушал его. Когда Мудра не стало, Крат должен был решать сам. Он был вождём и взял на себя часть роли шамана — он проводил ритуалы, он же давал имена тем, кто заслужил. Но быть шаманом ему помогали старцы. Они помнили слова Мудра, помнили обряды, помнили, как говорить с предками. Крат не обладал мудростью Мудра — он не умел видеть имя человека. Поэтому он изменил закон.

— Как изменил? — спросила Лоя.

— При Мудре имя давал шаман, потому что он видел суть. Мудр смотрел на ребёнка и знал: этот будет гончаром, эта — швеёй, этот — охотником. Имя было частью человека, такой же, как руки и глаза. Шаман лишь называл то, что уже было.

Крат не умел так смотреть. Поэтому он сказал: «Пусть имя дают родители. Но не просто так. Пусть ребёнок сперва найдёт умение, выполнит задание общины — и тогда получит имя рода. Родители назовут его, но имя нужно заслужить».

С тех пор имена стали давать не в ночь алой луны, а когда ребёнок показывал первое умение. Не шаман давал имя — родители. Но без труда имя не получал никто.

Шаман замолчал. Дети ждали. Он смотрел в огонь, и лицо его было печальным.

— Крат сделал это не со зла, — сказал он наконец. — Он понимал, что не может заменить Мудра. Он не хотел давать имена наобум. Он думал, что родители знают своих детей достаточно, чтобы назвать их верно. Но в этом была перемена, которой он сам не осознал.

Раньше имя человека было его сутью, которую видел шаман. Теперь имя стало наградой, которую давали родители. Его по-прежнему нужно было заслужить трудом — это правда. Но назвать тебя могли как угодно. Не потому, что такова твоя душа, а потому, что так захотели отец и мать. Имя перестало быть правдой, которую открывают. Оно стало словом, которое дарят.

В этом была трещина. Сперва маленькая, как волосок. Но трещина в камне имеет свойство расти.

Гут, который всё это время молчал и хмурился, спросил:

— А Крат Ра не врал? Ну, в своих историях? Может, он придумал их, чтобы мы боялись и слушались?

Шаман посмотрел на мальчика и усмехнулся.

— Ты задал хороший вопрос. Слушай внимательно. Крат Ра был великим вождём. Если бы он врал своему народу, он не был бы великим. Если бы его слова были ложью, его не звали бы Крат Ра. А если бы его не звали Крат Ра, мы не были бы народом Ра.

Понимаешь? Имя вождя и имя народа — одно. Мы носим его имя, потому что верим ему. Потому что он ни разу не обманул нас. Даже когда его истории были страшными. Даже когда они были жестокими. Они были правдой — такой, какой он её видел. А видеть правду и говорить правду — это и значит быть вождём нашего народа.

Запомните это. Вождь не врёт своему народу. Иначе он не вождь, а самозванец. И горе племени, которое пойдёт за самозванцем.

Шаман поправил ветку в костре. Дети притихли.

— Но прежде чем я поведаю вам истории Крат Ра, вы должны знать, где он их рассказывал. Не у костра. Мудр собирал детей у огня, под открытым небом, и звёзды смотрели на них сверху. Крат Ра уводил их в пещеру мудрецов.

Там, на каменном возвышении, покоится алтарь — череп Мудра на черепе медведя, а в глазнице медведя до сих пор торчит нож, тот самый, что оборвал жизнь зверя и жизнь шамана. Крат Ра садился спиной к алтарю, лицом к детям. Он брал уголёк из жаровни и рисовал на стене. Дети смотрели, как из чёрных линий рождаются образы, и запоминали. Он не пел, как Мудр. Он говорил — и голос его был подобен гулу далёкого камнепада, низкому и неотвратимому. Каждое слово падало тяжко, как камень в чёрную воду. И круги от этих слов расходились до сих пор.

Вот первая история, которую он рассказал.

Высоко в горах живёт Рьига. Лицом она как луна — белое, спокойное, прекрасное. Голос — как ветер в расщелине. Она хочет детей. Искренне хочет. Но родить не может: в ней нет тепла. И она ждёт.

Каждую зиму, когда метель заметает тропы, она спускается к границе снегов. Стоит и смотрит в долины. Ждёт. Она ищет не всякого. Она ищет того, кто ушёл от своих.

Ты ушёл от рода? Бросил дело? Решил, что твоё тепло — только твоё, а не народа? Иди в горы. Она встретит тебя на перевале. И скажет:

«Я дам тебе дом, где не нужно трудиться. Горы, где не нужно бороться. Вечный покой. Отдай мне свой Огонь — и ты больше никогда не устанешь, не замёрзнешь, не испугаешься».

И если ты отдашь — а ты отдашь, потому что уже ушёл от своих, — она возьмёт твой Огонь. Вдохнёт в тебя холод. И ты станешь гроллем. Высоким. Каменным. Пустым внутри. Тебе не нужен костёр. Не нужно имя. Не нужен труд. Ты будешь просто жить. Вечно. В горах. Без боли. Без памяти. Без тепла.

Гролль не страдает. Гролль ничего не хочет. Он не помнит, кем был. Не помнит лиц. Не помнит имён. Он просто есть — как камень, как лёд, как сама гора.

Здесь Крат Ра замолкал, и уголёк в его руке замирал на стене. А затем он поворачивался к алтарю — к двум черепам, к ножу в глазнице — и голос его гремел под сводами пещеры:

«Вот наш путь. Брать силу мира через труд и кровь. Но никогда не отдавать свой внутренний огонь. Ибо тот, кто отдаст его, станет частью стужи».

После этих слов он смотрел на детей. На каждого. По очереди. И говорил:

«Если ты встретил Рьигу — ты уже предал. Она не приходит к верным. Она приходит к тем, кто ушёл. Ты не откажешься от неё. Чтобы отказаться, нужен Огонь. А у тебя его уже нет».

Ал сидел не шевелясь. Иг, что спросила про смерть Мудра, дышала тихо-тихо. А потом спросила — едва слышно, словно боялась собственного голоса:

— А Рьига — она правда есть? Или Крат Ра выдумал её, чтобы напугать лентяев?

Шаман посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на горы — тёмные, далёкие, едва видные в свете двух лун.

— Воспитанники Крат Ра Рьиги не видели. Ни один из тех, кто шёл за ним, не ушёл к ней. Потому что Крат был сильным. Верным. Честным. Он был достойнейшим — Крат Ра. И народ, который шёл за ним, стал достойнейшим. Поэтому мы — народ Ра. Не потому, что он так приказал. А потому, что каждый, кто жил по его закону, сам становился достойным этого имени.

Шаман помолчал. Огонь трещал. Где-то в темноте возились угольники.

— Никто из ушедших к Рьиге не вернулся. Сожалели ли они? Этого мы не знаем. Их имена забыты, как забывают снег, растаявший по весне. Мир беспощаден к тем, кто уходит от племени. Об этой беспощадности история Крат Ра. Запомните её.

Шаман помолчал, глядя на детей. Ал тёр глаза — ночь шла к середине, но никто не хотел спать.

— Вторая история, которую рассказывал Крат Ра, — о заботе и усердии. О том, что даже в самом сердце зимы, когда мир против тебя, тепло общей крови сильнее стужи.

Он снова брал уголёк и рисовал на стене пещеры. На этот раз — не высокие горы и не прекрасное лицо, а лес. Чёрные стволы, белые сугробы, а посреди этого холода — четыре маленькие фигуры. Мужчина. Женщина, лежащая на земле. Двое детей.

— Это было ещё до того, как Арит построил стены. Мы кочевали. Одна семья — Иггар, его жена Ола и двое их сыновей — ушли далеко на север в поисках оленьих троп. Ола была искусной охотницей, но зверь, которого она выслеживала, оказался хитрее. Медведь-шатун напал из-за спины. Ола приняла удар. Когти разорвали ей плечо и бок. Она упала. Иггар убил зверя копьём, но жена его не могла идти. Они были одни в зимнем лесу, в четырёх днях пути от ближайшего стойбища. Солнце садилось. Начиналась метель.

Шаман замолчал, глядя в огонь.

— Иггар мог оставить её. Мог уйти с детьми на юг, к теплу, к своим. Никто не осудил бы его — так говорили законы того времени. Мёртвый не должен тянуть за собой живых. Но он не ушёл. Он опустился на колени рядом с женой и сказал сыновьям — старшему было десять зим, младшему пять: «Ваша мать ранена. Мы не можем нести её. Значит, мы останемся здесь. Будем ждать. Будем греть. Будем верить».

Сыновья посмотрели на отца. На мать. На кровь на снегу. И кивнули.

Иггар налёг плечом и повалил сухую ель. Из веток он сложил остов шалаша, из коры и мха — стены. Снег стал крышей. Внутри, на подстилке из лапника, они уложили Олу. У них был трут. У них был кремень. Иггар разжёг маленький огонь — крошечный, как искра в ладони. Но этого хватило.

Десять дней они жили в том шалаше. Десять дней метель выла снаружи, а внутри горел огонь.

Старший сын, чьё имя было Тар, охотился. Он ставил силки на зайцев, бил камнем куропаток, находил под снегом замёрзшие ягоды. Младший, Лин, кормил мать. Он разжёвывал мясо и вкладывал ей в рот. Он поил её талой водой. Он сидел с ней, когда отец и брат уходили, и держал её за руку. Иггар же не спал почти совсем. Он кормил огонь. Дрова кончались быстро — тогда он ломал мёрзлые ветки голыми руками. Когда кончились и они, он разбирал стены шалаша, оставляя семью под одним одеялом. Огонь не должен был погаснуть. Огонь был их пятым.

На седьмой день Ола открыла глаза. На десятый день охотники племени нашли их по дыму. Все четверо были живы.

Шаман подбросил ветку в костёр. Искры взлетели в темноту.

— Когда их спросили, как они выжили, Иггар ответил: «Огонь дал тепло. Но огонь кормили мы. Каждый делал что мог. Один не справился бы. Двое — вряд ли. Нас было четверо, и каждый делал своё. И мать жива, и дети живы, и я жив. Мы выстояли».

Дети, сидевшие у костра, молчали. Ал смотрел на свои руки — те, что сегодня впервые прошили кожу. Лоя думала о своей шапке. Иг — о верёвочке, что ещё не стала нитью.

— Вот чему учил Крат Ра этой историей, — сказал шаман. — Не силе копья. Не хитрости охотника. А тому, что даже когда мир против тебя, когда зима и зверь и голод — ты не один, пока с тобой твои. Забота — такой же труд, как охота. Усердие — такое же оружие, как копьё. Огонь согревает тело. Но огонь в груди — его зажгли твои близкие — греет душу. И этот огонь не гаснет, пока ты помнишь, для кого ты живёшь.

Шаман помолчал. Ал тёр глаза — ночь шла к середине, но никто не хотел спать.

— Я рассказал вам две истории Крат Ра. Первую — о Рьиге, что ждёт в горах. Вторую — о семье Иггар, что выстояла в зимнем лесу. Теперь слушайте третью. Последнюю из тех, что он успел рассказать.

Шаман взял уголёк — не для того, чтобы рисовать, а просто держал его в пальцах, и уголёк крошился, падая чёрной пылью на землю.

— Каждое живое создание имеет свой дом. Медведь уходит в берлогу, и там рожает детёнышей. Тигр владеет логовом, и никто не смеет войти туда без его воли. Даже пчела строит улей, и в нём течёт её жизнь. А человек? Что есть у человека?

Шатры из шкур, которые мы ставим утром и снимаем вечером. Стоянки, где мы спим одну ночь и уходим дальше. Это не дом. Это след на земле — дунул ветер, и нет его. Человек подобен вулу, что идёт за травой. Мы идём за пищей. Так было всегда.

Но Мудр взял Огонь. Крат Ра одолел Хозяина Леса. И как человек нашёл Огонь, как одолел зверя, так однажды он отыщет и край, где встанет, как дерево. Схватит землю корнями так, что не выбить его оттуда ни зверю, ни Вьюге, ни самому времени.

Крат Ра сказал тогда — а был он уже слаб, и рана его горела даже в холод, и голос его был тих, но слова падали, как камни в воду:

«Помните моё слово. Ищите дом. Место сокровенное, как пламя, как борьба, как жизнь. И ведите к нему всех — будь вы малы или стары, сильны или слабы. Не бросайте цели. Не бросайте друг друга. Ибо дом — это не стены. Дом — это место, где твой народ пустил корни».

Шаман замолчал. Уголёк в его пальцах раскрошился в пыль.

— Этот наказ родился за три луны до того, как Крат Ра покинул наш народ. Он знал, что уходит. Знал, что не увидит того, о чём говорил. Но он оставил нам цель.

Крат Ра прожил долгую жизнь. Он перестал охотиться, но не перестал вести. Он отдал копья ученикам, а сам взял уголёк. Но рана от когтей рыжего короля не отпускала его. С каждым годом он слабел. И однажды, когда море было буйным, а небо серым, он ушёл с рыбаками. Сказал: «Я хочу увидеть, что за краем воды». И не вернулся.

Лодку нашли через три дня. Пустую. Ни тела, ни весла.

Народ остался без вождя. Без шамана. Крат Ра не оставил сына — он никогда не брал жены. Он говорил: «Мой народ — моя семья». И когда его не стало, мы растерялись. Кто поведёт нас? Кто расскажет истории? Кто даст закон?

Тогда вперёд вышел Арит.

Шаман поднял голову к небу. Луны сдвинулись, но ночь ещё не прошла и половины. Он посмотрел на детей — уставших, но цепляющихся за каждое слово.

— О вожде Арите и его жене Лите я расскажу вам завтра. А сейчас — идите спать. Вы принесли сегодня больше, чем я просил, и услышали больше, чем вмещает один вечер. Завтра на закате — последний вечер. Приходите снова не с пустыми руками. Я жду.

Первый дом

Закат окрасил небо алым. Дети спешно пришли к старику — он уже едва мог ходить, но держался прямо, и голос его, хоть и тихий, был твёрд.

Они снова принесли свою работу. Лоя показала вторую шапку — ровнее первой, с двойным швом по краю. Гут принёс чашу, которую начал накануне — теперь обожжённую, звонкую, с узором из красной и белой глины, застывшим навечно. Иг молча протянула новую верёвочку — ещё тоньше прежней, почти готовую стать нитью. Ал развернул кусочек кожи — теперь уже из трёх лоскутов, сшитых вместе, и стежки стали ровнее.

Старик сел поближе к огню. Он уже не чувствовал его жара как прежде. Его глаза не видели лиц как раньше. Он чувствовал: он скоро уйдёт. Он спешил поведать больше, чем могли услышать дети.

— Вчера я обещал рассказать вам об Арите и Лите. О тех, кто построил стены и научил нас заботе.

— А как Арит выбрал Литу? — спросила Лоя. Она подалась вперёд, забыв о своей игле.

Шаман посмотрел на неё и усмехнулся.

— Ты спрашиваешь потому, что сама когда-нибудь будешь выбирать. Или тебя выберут. Хорошо. Слушай.

Арит не выбирал Литу. Скорее, она выбрала его. Он был строителем. Он целыми днями таскал брёвна и копал ямы для столбов. Он почти не говорил — только работал. Другие юноши хвастались друг перед другом охотничьими подвигами, а он молчал и тесал дерево.

Лита первая заметила его. Не потому, что он был сильнее всех — были и сильнее. Не потому, что он был красив — были и красивее. А потому, что когда она рассказывала детям истории у огня, Арит слушал. Он никогда не перебивал. Он никогда не уходил, не дослушав. Он сидел в стороне, чинил древко копья или плёл верёвку, и слушал.

Однажды Лита подошла к нему и спросила: «Почему ты всегда молчишь?» Арит подумал и ответил: «Потому что я слушаю. Если я буду говорить, я пропущу что-то важное».

Лита сказала: «Я хочу, чтобы ты слушал меня всегда». Арит подумал ещё и ответил: «Хорошо».

Так они стали мужем и женой.

— И как она ему советовала? — спросила Иг. — Что она говорила?

— Когда Арит стал вождём, он не знал, с чего начать. Крат Ра ушёл в море и не вернулся. Народ ждал нового вождя, но никто не знал, каким он должен быть. Арит мог охотиться — но хуже Крата. Мог говорить — но не так, как Мудр. Он смотрел на людей и не знал, что им нужно.

Лита сказала ему: «Ты не Крат. Не пытайся быть им. Крат дал нам победу. Но победа — это не всё. Ты можешь дать нам то, чего не дал Крат».

«Что?» — спросил Арит.

«Покой», — ответила Лита. — «Крат научил нас не бояться зверя. Теперь научи нас не бояться зимы. Не бояться голода. Не бояться завтрашнего дня. Ты строишь. Строй так, чтобы твои стены стояли дольше, чем живёт человек».

И Арит стал строить. А Лита не осталась только женой вождя. После гибели первенца она начала долгий путь — через труд, учёбу и заботу о чужих детях.

— Откуда у Литы был первый ребёнок? — спросила Иг тихо. — Тот, что умер.

Шаман долго молчал. Огонь потрескивал.

— От Арита, — сказал он наконец. — От мужа. От любви. Он родился слабым и ушёл к предкам через три дня.

— Она плакала? — спросила Лоя. Голос её дрогнул.

— Плакала. А потом встала и пошла к детям. К тем, у кого не было матери. К тем, чьи родители были заняты трудом. Она сидела с младенцами, пока матери шили. Учила детей узнавать следы зверей, пока отцы охотились. Рассказывала им истории Мудра и Крат Ра.

Родители видели это и доверяли ей. Старики помогали. Они делились мудростью — той, что помнили ещё от деда Мудра. Лита слушала, запоминала, передавала. Постепенно, один за другим, старики уходили к предкам. И однажды оказалось, что Лита — единственная, кто помнит всё. Так она стала шаманом. Не потому, что кто-то назвал её так. А потому, что народ пришёл к ней за советом — и она ответила.

— Арит сам придумал стены? — спросил Гут. Он вертел в руках уголёк и хмурился.

Шаман покачал головой.

— Не совсем. Стены придумал зверь.

Дети переглянулись.

— Крат Ра истребил рыжих королей. Но оставались другие хищники. Волки. Медведи. Они не были так сильны, как Хозяин Леса, но по ночам они приходили к стоянкам. Утаскивали детей. Резали скот. Люди боялись спать.

Арит думал: как защититься? Копьём не убить того, кто приходит в темноте. Огонь отпугивает зверя, но не останавливает. И однажды он увидел, как стадо краалей встало кругом вокруг телят, выставив рога наружу. Ни один волк не мог пробиться сквозь этот круг. Арит посмотрел на рога краалей и подумал: «Если у нас нет рогов, мы можем поставить что-то вместо них».

Он нарубил кольев и вбил их в землю вокруг стоянки — острыми концами наружу. Это была первая стена. Волки обошли её и ушли.

Потом он сделал стену выше. Потом — в два ряда. Потом — с поперечными брёвнами. При нём мы начали строить четыре лагеря — каждый на своём месте, там, где стада останавливаются в разное время. Эти стены растут до сих пор. Дома внутри них крепнут с каждым сезоном. Ты, Гут, лепишь горшки для этих домов. Твой отец носит камни для их очагов. Вы — часть этой стройки, хоть и не видели её начала.

Лита научила каждую семью разжигать огонь самостоятельно. Раньше это было умением гончаров, шаманов, нескольких охотников. Теперь — каждая мать могла разжечь очаг. Каждый отец. Каждый ребёнок, едва научившийся держать кремень. Огонь перестал быть тайной. Он стал общим.

Арит не дожил до того дня, когда мы построили первое настоящее поселение — то, в котором вы живёте сейчас. Он умер в зимнем лагере, тихо, во сне. Лита пережила его на несколько зим. Она вырастила Гарота. Научила его всему, что знала сама. И ушла, оставив его вождём.

Шаман замолчал. Огонь потрескивал, догорая.

— Вот так Гарот стал вождём. Его слова и суждения мудры, подобно Лите. Он учится равно со всеми, он искренен. Но он не завоевал имя вождя. Крат Ра стал вождём, открыв цель и сделав шаг к ней. Арит и Лита воплощали новую жизнь, новую цель. А Гарот... он идёт протоптанной тропой. Ведёт народ по пути отца и матери, но ещё не открыл большего. Может быть, в том его назначение. Может быть, это правильно, что он — потомок Литы. Но верно ли, что он стал вождём раньше, чем начал вести людей?

Шаман обвёл взглядом детей.

— Это и есть новое время. Новое имя. Имя без труда. Имя без смысла.

Он замолчал. Дети не шевелились. Ал дремал, привалившись к сестре. Лоя сидела прямо, не шевелясь. Иг смотрела в огонь. Гут задумчиво вертел в руках уголёк.

Шаман поднял голову к небу. Две луны — алая и белая — стояли высоко. Голос его был едва слышен, но слова падали в тишину, как последние угли в костре.

— Я рассказал вам о прошлом. О Мудре, что дал нам имена. О Крат Ра, что дал нам силу, но изменил закон имён. Об Арите, что дал нам стены. О Лите, что дала нам заботу. О Гароте, при котором мы живём сейчас. Идите. Помните мои слова. Помните истории. Помните жизнь предков. И помните: имя — это не просто слово. Имя — это труд, который стоит за ним. Берегите свои имена.


Угли догорали. Старик уже не мог поднять век. Что он мыслил? О ком вспоминал? Может, о своём имени — забытом, заменённом именем шамана. А может, ни о чём. Может, он думал только о том, что сделают Гут, Иг, Лоя и Ал. Их путь, полный борьбы, скрывался за годами учения и труда. Никто не знает, о чём думал старый Сот. Но так он ушёл.