Возвращение в реальность, глава 1

Глава первая

Первые дни

Неотправленное письмо.
«Здравствуй, Нина!
Совсем заждался от тебя письма. У меня всё нормально. Что же ты мне написала в первом письме? Наверно, всё письмо сквозь слёзы... А может, всё письмо в негодовании...
Но ведь ничего нельзя было сделать. Может быть, вернее то, что я ничего не смог сделать. Ведь безвыходных положений не бывает. И я свой долг оттарабаню, и вернусь таким же, каким ушёл. Здесь мне нечему научиться. Здесь лишь подтверждается то, что когда человек свободен, для него нет ни полных дураков, ни сволочей, но люди придумали армию, где тобой командуют дураки, и в одном кубрике с тобой живут сволочи. Но, веришь ли, в этом нет ничего страшного, потому что глупость и злость ленивы, они лишь дань тому искусственному положению, когда один стоит над другим».

Здоровенный осетин Григорян стал мне объяснять: «Ты на репетицию не ходи, а то тебя в первую роту заберут. Всех музыкантов в первую роту забирают». На репетицию я всё равно пошёл, и он отнёсся к этому со скрываемым неудовольствием. Впрочем, плохо скрываемым.
Вечером нам устроили «подъём-отбой» и другие испытания. Например, кто бы,  мимо проходя, ни сказал нам: «Спокойной ночи, гуси!», мы должны стройным хором орать: «Взаимно»!
После отбоя, когда всё успокоилось, я поднялся, натянул сапоги и х/б, запрятал ремень и шапку за спинку кровати и двинулся в музыкалку. Проходя мимо кубрика армян, услышал оклик Григоряна. Подошёл.
- Ты куда, зёма?
- На репетицию.
И я пошёл на репетицию. Клуб был закрыт. Я немного растерялся, но сообразил, и завернул в кинобудку. Там сидели наши. Немного посмотрели по телевизору кино, оно в Тбилиси допоздна. Вдруг врывается Андрей, наш киношник и почтальон, и объявляет: «В бане появился пар!»
О, Боже! Мы целый час бесились под обжигающим душем, соскребая с себя полумесячную грязь. Штука в том, что вода без пара в душе идет холодная, а с паром – горячая. Третьего не дано. Мы мылись в воде, в которой можно вариться. Но это детали.
После душа покурили в кинобудке и разошлись. Я тихо шёл по коридору ротной казармы, и всё-таки меня окликнули. Ругнувшись про себя я завернул в тот кубрик, откуда послышался голос. Это было отделение, где жили ребята из Рязани и Тулы. Вернее, не ребята, а, конечно, дедушки Советской армии. С постели поднялся один из них и протянул мне большой кусок грузинской лепешки – лаваша, сказав: «На, пожуёшь».
- Да зачем столько много?
- Бери, и – давай спать!
Чисто армейский пример грубой доброты.
Я подошёл к своей кровати и в сердце кольнуло: шапки и ремня не было. Нас по сто раз на дню предупреждали, что за своими вещами нужен глаз да глаз, потому что в роте крадут всё, что можно украсть. Но я всё ещё не мыслил такими категориями, когда, уходя после отбоя, оставил шапку и ремень в надежде, что все спят, никто не знает, что я их оставил, что они припрятаны, на них выведены инициалы хлоркой, и что вообще, они никому не нужны. Моё лучезарное настроение сопротивлялось. Я хватал себя в руки, пытался с юмором отнестись к этой дурацкой случайности. И мне это почти удалось. В конце концов, это ерунда, послужу и без ремня, здесь всем всё по фик. У нас только из карантина человек пять утратили шапки, большинство щеголяли в старых, так как дембеля «по-честному» обменивали свои на новые. Так что, в своём горе я не одинок, думал я.
Откусил лепёшку – вкусная до невозможности, ещё откусил и лежу, не могу заснуть. Так всё было замечательно, но эта заноза с кражей, хоть и ерунда, точит и точит усталую подкорку. Стало горько во рту. Вот это ничего себе: может, мне подсунули лепёшку с «сюрпризом»? Да, попробуй тут походи с настроением! Я лежал, сна не было, хотя усталость была предельная. «А пошли они все к чёрту», - подумал я и повернулся на правый бок, но прежде ещё раз, без всякой мысли, механически заглянул за спинку кровати и под кровать. Под кроватью лежала шапка, а в ней моими же руками аккуратно свёрнутый ремень. Я засыпал и улыбался, и ничего не мог поделать с этой улыбкой.


13 декабря 1980 года.
Содержимое моих карманов.
В бушлате во внутренних карманах лежат полотенце, пакетик с мылом, расчёской, зубной пастой. Сейчас я всё это выложил в шкафчик на работе, потому что бушлат могут стянуть, а с собой его таскать невозможно. Шкафчик тоже не ахти – один на четверых, полный грязной рабочей одежды. В правом кармане штанов х/б – ложка, зубная щётка, иногда горбушка хлеба. В левом – два носовых платка (трофейные), до вчерашнего дня лежали лента для гитары и вставляктор (под этим термином подразумевается каподастер, прим. 1985), но теперь я их устроил в музыкалке. В правом внутреннем кармане куртки х/б лежат три подписанных (с адресом) и один неподписанный конверты. В левом – карандаш, ручка и записная книжка, в которой фотография жены, два календарика и комсомольский билет. Это все мои личные вещи.
Писем сегодня не будет, потому что понедельник. Работать выходим после вечернего развода, так что, день свободный, если спрячешься. Но сразу спрятаться не удалось, нас повели на завод и посреди тротуара какой-то начальник прочитал нам «лекцию». Стыдуха – три минуты мата на полчаса приготовления. Затем нас привели обратно, но музыкалка была закрыта, я оказался «не в танке», и меня припахали на уборку территории. Я мёл и мечтал найти 15 копеек, чтобы хоть день не стрелять сигарет. Нашёл одну копейку, можно будет хоть спички купить. А потом пришёл с почты Андрей и открыл мне музыкалку. Теперь спать.
Сегодня в одиночестве на чудовищной электрогитаре я пытался наиграть свои старые песни. В груди комок, тошно до тошноты в буквальном смысле. Что останется от того мира, в который я вернусь через 17 месяцев?.. Пожалуй, я бы согласился на полтора самых суровых года при условии, что для моей семьи, друзей, города, мира, этого времени не существовало бы, чтобы я вернулся туда, откуда ушёл. Пока всё наоборот. В том мире – жизнь, а я в колодце. И чтобы не зачахнуть, надо через горечь и тошноту петь песни.
Сегодня в ночь старики будут праздновать «100 дней до приказа». И начнутся не только их, но и наши сто дней. Кажется, этими записями я выворачиваю себе душу. Может быть, поэтому не встретишь солдатских дневников, описывающих первые полгода службы. Вот получу письмо из дому, закончу эту книжку и припрячу её где-нибудь. А потом, в будущем, всё это покажется мне чушью и нытьём. Новую книжку в таком же духе я продолжать не буду. Хватит хронологии. Даёшь поэзию!
15 декабря 1980 года, понедельник.
Ура!!! Я получил сразу четыре письма от Нины!!! А как начал читать первое письмо, разревелся как мальчишка, выскочил из кинобудки, забрался в музыкалку и ревел и читал, ревел и читал, читал, читал. Всё-таки справедливость в жизни существует! За все мои жизненные идиотства, заблуждения, шишки, синяки и разочарования, судьба мне подарила такую жену, ради которой я живу, думаю, работаю, с которой я был и буду по-настоящему счастлив.
По боку армейские специфические отношения! Все они болезненно больны и происходят от всеобщей объективной тоски.
Самый ужасный кошмар оставляет после себя приятное впечатление, заключающееся в сознании того, что он закончился. Армия – это тот удачный вид кошмара, который от сих до сих. Вернулся домой и всё забыл.
Что может быть радостней письма из дома! Что может быть сильнее этой радости? Реальность. Я её на миг ощутил. Оказывается, и в своём фантастическом мире я не один.

Вторая записная книжка.

В обиду себя.

17 декабря 1980 года.
Последнее время я странно сплю. А началось всё в понедельник, 15 декабря. Мы должны были идти на работу в ночь: согласно расписанию мы работаем неделю в ночь, неделю в день. Днём я легкомысленно вздремнул пару часов, а ночь отработал, в общем, ничего, только перед восходом солнца глаза слипались. На завтрак мы шли с настроением хорошо поспать после смены. Но ничего не вышло. С завтрака нас повезли в город для получения продуктов. Поездка оказалась тяжёлой: с десяти утра и до пяти вечера мы то подставляли свои стриженые головушки семи ветрам, ласкающим трясущийся грузовик, то таскали из складов в кузов различные мешки и ящики. То есть, мы снова работали с нормальной нагрузкой рабочего, только без сна, да ещё и без обеда.
После «освобождения» я побежал в музыкалку, но вздремнуть мне там не удалось, потому что я был возбуждён возмущением, а когда узнал, что пришли долгожданные письма из дому, я вообще встрепенулся, прочитав их расплакался, затем приободрился и на работу во вторую смену вышел в рабочем состоянии. Но длилось это недолго. После двенадцати ночи я начал то и дело приваливаться к горячей трубе с паром и закрывать глаза, лёжа так, пока не окликнут. Труба проходила прямо по земле и была единственным, но недостаточным прибежищем от декабрьской тбилисской погоды – холодной, влажной и пронизывающей.
Ни разу я так не лежал дольше 10 минут, только вот последние час-полтора до рассвета я видел сны, даже стоя на ногах. Сны были неясными и назойливыми: в любом звуке мне слышались человеческие голоса, которые порой сопровождались зрительными картинами. Например, я слышал, как по радио усатый мужик говорил откровенную нелепицу (я даже подумал: какая чушь!), но очнувшись, я понимал, что это загудел вибратор, которым смешивают бетонный раствор, своим гудом напоминая телевизионное падение горной лавины. Все предметы являлись мне в каком-то художественном преломлении, в железке виделся человек или несколько человек. Помню, в бойке, лежащем на боку с полувысыпавшимся мусором, я видел то солдата  жестоким выражением лица, то умирающего, то несколько тупых лиц. Самая вопиющая галлюцинация произошла чуть раньше моего оцепенения, если не сказать – одурения. Мы работали и вдруг я увидел забавную картину: на крюке мостового крана висит большой череп, разукрашенный в свете прожекторов в зелёный и белый цвета. Под ним зацепленный за «горло» висит стол, явно декоративный, но выполненный изящно и в тех же цветах. В эту ночь старики отмечали 100 дней до приказа, и я «сразу поняв», что они решили подшутить  над нами, побежал в сторону крана, чтобы рассмотреть композицию, и закричал своим мужикам, не помню дословно, но типа того, мол, смотрите, какая прелесть!
Подбежав, я с сожалением убедился, что ошибся. «Черепом» служил блок крана перед крюком, а столом – плита со свисающими цепями.
Но самой оригинальной была последняя галлюцинация, после которой объявили перекур. В пятнадцати шагах от меня стояла женщина средних лет, одетая по-осеннему в платье-костюм и с сумкой. Она смотрела не прямо, а куда-то вправо. Я подумал: «Это видение. Она неподвижна». Когда я так подумал, она повернулась ко мне. «Сейчас пойдёт», - подумал я, и она действительно направилась в мою сторону. Но сколько ни шла, приблизиться не могла. Конечно, ведь это была тележка для бетонных бойков.
Наконец, наш бригадир Экеев объявил, что можно полежать, так как не работает кран. Я рухнул на свою трубу, которая не помогала от собачьего холода. Она только обжигала даже сквозь бушлат. Ещё какое-то время я бродил по полигону неприкаянным, но всё кончается, кончилась и смена. Мы пошли в раздевалку, которая нам, новеньким, была не нужна, ведь спецодежду (ВСО) нам не выдали, и мы работали в своих х/б с белыми воротничками и в бушлатах.
На этот раз в душе была вода, я быстро разделся, побежал туда, но столь же быстро разочаровался: работали лишь две ячейки, а это гораздо меньше, чем число желающих помыться дедов, годичников и полугодичников. Однако, я всё-таки умудрился намылить себе шею, намочить спину и отморозить пятки. Растёршись полотенцишком, я помчался в часть, не дождавшись своих, весь в мечтах о вожделенной музыкалке с её горячими батареями.
В музыкалке было теплее, чем на улице, но не тепло, так как батареи не грели. Это было большим ударом несмотря на то, что я привык к разочарованиям в последнее время. Кроме этого, перед завтраком я получил втык от бригадира за то, что не дождался всех. Завтрак был холодным (общий завтрак уже кончился), но чай – горячим, и я выпил полторы кружки, потому что питаться надо: вчера я пропустил и обед, и ужин, только на работе выпил молока – «паёк» для ночной смены, подогрев его на костре.
С десяти и до пол-второго (до обеда) я спал, скомкавшись на полу, подстелив бушлат, и накрывшись чьей-то робой. Почему я не спал в роте, на своей кровати? Потому что спать там не дают. Схема проста: офицер или прапорщик, полон благородного гнева, отчитывает какого-то «деда» и даёт ему задание. И со спокойной душой исчезает. «Дед» ищет, кому перепоручить задание, и его обязательно получит тот из новеньких, кто ещё ничем не занят, не моет, не подметает, не чистит, а безмятежно спит.

Примечание 1985 года.
Два сложных вопроса:
Это реальность. Но каковы диалектические причины её существования? Почему описываемый и реально существующий уклад так стабилен, несмотря на то, что молодой солдат вооружён законными и эффективными средствами борьбы с ним?

18 декабря 1980 года.
Кроме того, постель мне досталась «с чужой спины», на ней спали до меня, да и при мне всё время спят, и все разные. А в музыкалке спокойно как в танке.
Итак, в среду я проснулся днём (снова от холода) в музыкалке, но желание покоя было так велико, что я опять пожертвовал обедом и сел заполнять первый ещё том дневника. Потом пришли ребята, и мы разговаривали, и было хорошо, но смутно я чувствовал, что надо ещё поспать, однако, до ужина это сделать не удалось. А после ужина меня назначили дневальным по роте.

Примечание 1986 года.
Сейчас удивительно моё стремление попасть в музыкалку, и очевидно, что половина моих бед была из-за этого. Но объяснение этому есть. Музыкалка – это был последний и разрушающийся остров моей доармейской модели сознательной жизни, в которой не были предусмотрены методы сопротивления злу и режим дня, забота о своём физическом состоянии.

Порадовавшись, что смогу провести время в музыкалке, я договорился со вторым дневальным, чтобы он постоял до 12-ти ночи, а потом буду стоять я – до подъёма. В музыкалке действительно было весело, немного порепетировали, но вот теперь, после подъёма мне поспать не удастся, так как дневальный не имеет права днём спать, а дежурство продолжается до 6-ти вечера. Пол-восьмого ужин, а в 9 – на работу.
Отсюда вывод, что моя договорённость с напарником была ошибкой, следовало оставить всё как есть, я бы стоял у тумбочки с двух до шести, потом спал, а потом хоть потоп.
Вести с передовой: стою уже двенадцать часов, осталось каких-то шесть. Правда, потом предстоит схватка с бригадиром, который, конечно, попросит меня выйти на работу, хотя после дежурства положен отдых. Будет интересно посмотреть на меня, когда я поспав с 6 до 9-ти вечера, и в этом промежутке ещё сходив на ужин, выйду на работу лопатой в ночную смену. Кроме этого, я три дня не брит, сегодня не умывался, не чистил зубы, и подворотничок у меня похож на портянку.
Что же я делаю в роли дневального? Стою у тумбочки, а когда никого нет, сижу. Должен отдавать честь прапорам, а если зайдёт офицер, орать «рота, смирно!» и козырять ему. Утром один высокомерный армянин усовершенствовал эту систему, объяснив, что я ещё должен козырять и командирам отделений, в частности, ему. Как и положено «салабону», я совсем сбился с толку и стал отдавать честь всем сержантам. Первый же попавшийся под мою «честь» рассмеялся и объяснил, что не надо.
Ночью все по очереди исполняли стихотворение «Я салага, бритый гусь», потому что осталось 100 дней до приказа. Я был вполне уверен, что меня эта участь не минует. Почти что так и случилось. После двенадцати, когда я заступил на вахту, мой сменщик был вызван в армянский кубрик, добросовестно проорал «клятву салабона» и вызвал меня как очередного. Я был уже достаточно отчаявшись, чтобы, наконец, воспротивиться развлечениям «старших товарищей», но конфликта опять  не получилось. Мою клятву отменил Григорян. Он предложил мне сесть и сказал: «Расскажи анекдот». Я ответил, что анекдотов не знаю, на что с боков посыпались спесивые реплики, но Григорян спокойно откликнулся: «Ну, тогда спой что-нибудь или расскажи, что хочешь, ара».
В подобных случаях я, как правило, сламываюсь, потому что им сопутствуют характерные обстоятельства: никто об этом не узнает, а для армян это не новость и не повод для будущих напоминаний и насмешек, ведь практически все проходят через это.
Особо одарённые упорством люди вынуждены потом все свои усилия отдавать борьбе за независимость, и не все это выдерживают. Чтобы избавиться от репрессий, нужно иметь либо заведомо более высокое положение, либо влиятельных друзей, либо деньги, но денег нужно много. Впрочем, моё положение было всё же чуть лучше, чем у моих собратьев по сроку службы: я был старше по возрасту, потому что призывался после института, мне было уже 22 года, хотя всячески подчёркивалось, что в армии возраст не имеет такого значения как срок службы.
Таким образом, ещё немного покраснев и обдумав все «за» и «против», я сказал Григоряну: «Давай, я тебе расскажу хорошее стихотворение». Даже построением этой фразы я постарался проигнорировать присутствие «сопутствующей» публики. Но все затихли, как будто бы правильно поняв меня, и я продекламировал стихотворение М. Ю. Лермонтова «Русалка»:

Русалка плыла по реке голубой,
Озаряема полной луной;
И старалась она доплеснуть до луны
Серебристую пену волны.
И шумя, и крутясь, колебала река
Отражённые в ней облака;
И пела русалка - и звук её слов
Долетал до крутых берегов.
И пела русалка: "На дне у меня
Играет мерцание дня;
Там рыбок златые гуляют стада;
Там хрустальные есть города;
И там, на подушке из ярких песков,
Под тенью густых тростников
Спит витязь, добыча ревнивой волны,
Спит витязь с чужой стороны.
Расчесывать кольца шелковых кудрей
Мы любим во мраке ночей,
И в чело и в уста мы в полуденный час
Целовали красавца не раз.
Но к страстным лобзаньям, не знаю, зачем,
Остается он хладен и нем;
Он спит - и, склонившись на перси ко мне,
Он не дышит, не шепчет во сне!"
Так пела русалка над синей рекой,
Полна непонятной тоской;
И, шумно крутясь, колебала река
Отраженные в ней облака.

Вардгес поблагодарил, а затем показал своим видом, что освободил бы меня от тяжкой обязанности, но уж очень не хочется ему со мной расставаться. И попросил меня спеть его любимую песню «Диги-диги-дон» (он её уже слышал от меня накануне в первый мой вечер в кубрике армян).

Ах телега ты моя, вдребезги разбитая,
Ты куда везёшь меня, всеми позабытая?
Мой коняга так устал - дальняя дорога.
Колокольчик зазвучал, переливом трогая.
Диги-диги-дон...
Ночь прошла, поёт рассвет, будто путь недлинный.
И звучит его сонет музыкой старинной.
Рысью конь мой поскакал - светлая дорога.
Колокольчик всё звучал, переливом трогая.
Диги-диги-дон...
И ненастье подошло так же незаметно,
Листья в небо унесло налетевшим ветром.
Солнце спряталось у скал - мокрая дорога...
Колокольчик все звучал, переливом трогая.
Диги-диги-дон...

Я спел эту песню Александра Суханова и, таким образом удовлетворив культурные запросы своих владельцев, вернулся к тумбочке.
После этого меня никто не беспокоил, за исключением дежурного по части, который зашёл, испугал и вышел, и дежурного по КПП – тот ворвался (я в это время дремал) и сообщил, что сейчас будет проверка. Проверки не было, но я уже не дремал, а заполнял дневник.
В семь часов был дан подъём, и мной сразу занялись. Первым был Рачик Варваштян, тот самый, который вчера представился мне командиром отделения. На его погонах не было лычек, но, впрочем, не все их нашивают, особенно ефрейторы. Внешность его не располагает к симпатии, он мал ростом, сухощав, волосат, имеет хищный нос и ещё более хищные глаза. Ведёт он себя подобно киношному унтер-офицеру: кричит, матерится и, при этом, рисуется. Но это у него не смешно получается. Вторым был прапорщик Азербайджанов (фамилии не срочников я изменяю). Сначала он на меня наорал, потом ещё раз наорал, потом заставил стереть пыль с табуреток, тумбочек и подоконников, вымыть лестницу, подмести пол. В течение дня он ещё пару раз приходил и всё удивлялся, почему постели не поправлены, бутылка стоит на вешалке, окурок за тумбочкой, фантик под койкой и т. д. Я молчу, но и у меня к нему есть претензии. Это именно он должен выдать нам шинели, ВСО (спецодежду для работ на полигоне), тапочки, вторые подворотнички, вторую пару портянок, устроить нам помывку, заменить постель и бельё. За всё это с нас высчитывают деньги.

Примечание 1986 года.
Далее в описании дня перечисляются побегушки, о которых писать противно. Мне стыдно, но тогда не нашлось никого, кто упрекнул бы меня. Почему?..

В шесть вечера мне сообщили, что менять меня некому, и что я буду стоять, пока кто-нибудь не найдётся. Я почти пал духом, однако новый дежурный по роте, Хачатурян, которому я таскал чай из столовой и чистил шинель, распорядился гуманно – отправил меня спать. Я лёг в семь вечера и проснулся в семь утра!

Нереальности моего мира.
Внешний вид. В прежнем понимании его просто нет. А когда-то я был вооружен мобильным и соответствующим моим целям внешним видом.
Внешний мир. Когда читаешь газету, чувствуешь, что это очень далеко и не для тебя. Всё, что мне осталось – часть и завод. Стоит ли говорить о том, насколько более богата реальность?
Нормы человеческих отношений. В армии они подчиняются простым законам:
а) власть одного над другим в зависимости от воинского звания;
б) -«- от срока службы;
в) -«- от национальности.
Надо мной лично имеют власть десяток офицеров, десяток дедов и десяток армян. Вот такие нормы.
Внутренний мир. Это самая защищённая часть моего существа. Но она со всех сторон атакована. Моё гражданское дружелюбие и почти автоматическое желание помочь ближнему здесь уже не раз эксплуатировалось. Внешне я не протестовал, но внутренне страдал от (и до) депрессии.
Во мне неизбежно зарождается привычка принимать как должное, а позднее и отдавать ругательства, презрение одного к другому. Это необходимо осознать и сформулировать, чтобы не выродиться в Рачика. Это тот самый, кто заставил меня отдавать себе честь. В смысле, прикладывать ладонь к виску. Он никакой не командир отделения, он работник кухни. Его высокомерие находится в диалектической взаимосвязи с его интеллектуальным и культурным убожеством (обычная картина).

22 декабря 1980 года.
Никак не привыкну к собачьему холоду в ночной казарме. Сегодня укрывался двумя одеялами, спал в х/б и всё-равно жался в комочек. Утром как обычно, подмели, потом завтракали. Процесс питания напоминает бег с препятствиями. Нужно поесть как можно быстрее, при этом раздобыв себе чашку, кружку, чай, еду. Сегодня, например, мне не хватило чашки. Раздали масло, сахар, яйца (яйца выдают по выходным). Сжевал яички, сделал бутерброд и сидел, ждал, пока у кого-нибудь освободится чашка. Макароны я ел в бешеном темпе и успел как раз к команде «Встать, выходи строиться». До чая дело не дошло.
После завтрака начался воскресный день. По плану Рачика мы должны стеклить полы. Это означает что нужно каждую деревянную доску полов в казарме простругать осколком стекла для того, чтобы обновить их вид. По плану замполита роты мы должны идти в город, в Дом офицеров на экскурсию. По плану ротного мы должны идти на работу. Мы – это бетонщики с бетонного полигона. По плану Саши Чернышева мы должны репетировать. Саша – это музыкант, но главное, это дедушка Советской армии из Тулы. Большой тульский призыв – это как раз те, кому осталось служить до мая-месяца 1981 года.
А пока мы все сидим в клубе, и какой-то старлей читает нам лекцию на тему «Проект направлений развития народного хозяйства».  На эту тему нам читают не менее, чем пятую лекцию. Но мне интересно другое: чей план осуществится?

«Выиграл» ротный: мы пошли на работу. Там было всё по-прежнему, на нас покрикивал бригадир, но лениво, дедов не было. А после обеда явился один из представителей этой славной касты, пьяный, злой, и начал выяснять, кто плохо работает. Полугодичник (на местном сленге «молодой») Вася, к которому обратился дед с требованием указать на того, кто плохо работает, сначала попытался высказать предположение, что все работают хорошо, но получив зуботычину, изменил своё мнение и указал на первого попавшегося туркмена. Дед (впоследствии Юра Чуев) пару раз стукнул парня, тот упал.
Я находился в непосредственной близости, но, как и все, делал вид, что работаю. Однако, слава Богу, после того, как туркмен упал, в моей башке что-то замутилось, и я направился к центру конфликта. Юра переключился на меня, но бокса не получилось: я просто обхватил его руками, сжал и отволок в сторону.

Примечание 1986 года:
Спасибо Юре: это был первый момент, когда я «возник» и испытал огромное облегчение – выплеснул частичку внутреннего протеста.

Нет. Становлюсь другим. На ближайшие 526 ней моего существования на Аре клянусь не бояться конфликтов. В этом аде, в проклятой кромешности издевательств и насилия можно не запачкать руки только живя моими гнусными новоприобретёнными методами: молчаливым угодием, беспрекословием, будучи этаким баранчиком.
Нет. Надо цепляться за свои права и получать за них по роже. Тогда и мне, и другим будет ясно, кто есть кто. Об этом, как раз об этом я уже раза три разговаривал с друзьями. И часто мне отвечали: если хочешь жить, не экспериментируй. Но так жить невозможно! Вроде бы пережил, и всё хорошо. Но сколько раз я ещё отвечу за это перед своей совестью? Почему я не вцепился в глотку первому, кто попытался здесь оскорбить меня?

Примечание 2023 года:
С Юрой мы потом не подружились, конечно, слишком уж мы разные. Но относились друг к другу уже не только по законам Ары.

23 декабря 1980, вторник.
Вечер. Музыкалка. За стеной – кинозал, там идёт приключенческий фильм. После фильма будет построение. Отсчитываю минуты свободного времени, зная что оно вот-вот закончится. Это время и содействует моему душетравлению.
Положительный аспект один, но какой! Любая моя минута, секунда, когда я сижу, сплю, машу лопатой, ем, бренчу на гитаре – работает на меня! Здесь нет, как дома, тоски о потерянном времени. Справедливости ради вспомним, что дома в последнее время у меня тоже была масса сомнений, неудач, неточностей, но верно и то, что там я мог быть гордым, во многом независимым, всегда чувствовать рядом верного друга, подругу жизни, мобилизующей и облагораживающей меня.
Сейчас меня мобилизует её образ и гораздо сильнее, чем прежде. Но нужно ещё много душевных сил. Поэтому я всё жду и жду писем.
После отбоя я лежал и размышлял, пойти ли в музыкалку или заснуть, что было бы кстати. Но меня позвали играть на гитаре в кубрик туляков, выбор кончился и я оделся. Сыграв три песенки, пошёл в музыкалку, но там был старшина 1 роты, и я вернулся в казарму. Армяне уже заснули, а русские играли без меня. Я с ними поиграл, гитара была плохая, но другой не было. Играли с удовольствием, очень радовался Юра Чуев, который на трезвую голову оказался нормальным человеком. К ночи меня проводили «спасибами», не по-армянски, и угостили лавашом. Хоть я и остался без ужина, меня закормили хлебом и сахаром ребята из музыкалки, а потом ещё и «свои деды» отломили лаваш, ещё тёплый!


24 декабря 1980.
Сенсационная новость! Замполит части Фазанов (фамилия изменена) прямо на построении, едва ли не во всеуслышание заявил, что переведёт меня в первую роту, и что негоже человека с образованием бросать на бетон.
Ходили вдвоём в самоволку, на шанхай. Купили курева, бутылку пива и булочку. На заводе нет ни заборов, ни охраны, гуляй где хочешь, только не нарывайся на патруль и не вызывай вопросов у мастера и начальника цеха, штатских работников завода.
Ночью спал плохо из-за холода. Последние полчаса лежал и ёжился от ненавистного озноба и не менее ненавистной мысли, что вот сейчас заиграет труба Александра Красноленского, заорут старики, лёжа в постели и... В темпе вальса натягиваю на себя грязное х/б и бегу в утренний холод тбилисской зимы.
Но теперь и это прошло, миновала согревающая зарядка, спринтерский завтрак, миновала нежданная опасность остаться в части на погрузку мусора из туалета, и вот, перед долгой работой мы сидим, пока не получили задание, и оптимистически настраиваемся.
Полтора потерянных года в угоду закону – отличный урок на дальнейшую жизнь, добротный университет грязи, работы, бесправия, далеко идущих выводов. В основном, ребята служат два года. Мне как выпускнику вуза государство подарило полгода, и служить мне всего полтора. Представим, что я «сэкономил» период с мая по ноябрь 1980 года. Что я сделал за это время?
Май-июнь – процентов 90 дипломной работы, 17 июня защитился. Почти до конца августа отдыхал и занимался любимыми делами. В это время мы с женой съездили в Павлодар. Нас туда распределили, и мы ездили туда, чтобы получить открепления. Были неурядицы и переживания, но тогда я ещё не знал, что такое стройбат. Как далеки и радостны воспоминания о той поездке, вроде бы единодушно признанной нами никчёмной и утомительной.
Легко забыть о таком парадоксе: трудные, необычные времена впоследствии вспоминаются с удовольствием. Может быть, это произойдёт и с моей службой. Конечно, когда я привыкну, придут и комфортные состояния. Но надо смотреть трезво. Сейчас не слишком ругать, а потом не слишком хвалить.

Примечание 1986 года: сейчас, если снятся сюжетные сны, то только на одну тему: я в армии. Причём, так: я в этой армии всё начинаю сначала, но уже с опытом своих «полутора тысячелетий». Сны, выворачивающие душу, верные спутники усталости или болезни.

Но, продолжим. С 21 августа 1980 года я работал на монтаже, в организации ОМУС-3 треста ОНХМ. Тоже ныл, утром хотелось работать, вечером – нет. 22 октября я уволился и вплоть до 12 ноября был свободен. С 15 по 17 лежал в больнице, в проктологии, и до 25 ноября просто ждал повестку. В период работы над дипломным проектом тоже было много свободного времени. Таким образом, за полгода, подаренные мне государством, я работал два месяца, заработал 580 рублей, покатался на поезде (в Павлодар), закончил институт, вволю смотрел кино и телевизор, вволю гулял, пел, играл в шахматы, и, наконец, 9 сентября получил в подарок дочурку. Счастливо прожитые полгода!

29.01.23. Текущее примечание.
Я переписываю то, что в 1985-86 гг. переписал от руки в тетрадь с моих записных книжек, которые и являются первоисточниками этой книги. Кое что из записных книжек пропущено из соображений, довлеющих надо мной в середине восьмидесятых. Но теперь я хотел бы добавить то, что тогда молчаливо обошёл стороной. Это история моей работы в ОМУСе, после окончания института в 1980-м. В августе я искал себе работу, но безуспешно. И вот, однажды, я ехал в автобусе и встретил там своего бывшего начальника участка Устинова, с которым мы работали на практике после третьего курса на строительстве 3-й очереди газзавода и монтаже ГП-14, что за селом Никольским. Начальник участка – фигура значительная, между нами в иерархии был ещё мастер Жуков и бригадир Иванов. Тем не менее, Устинов, который тогда уже занимал должность главного инженера, помнил меня отлично, и с энтузиазмом пригласил меня на работу в тот же коллектив. В конторе сидела «очень грамотная» кадровичка, которая не хотела меня брать, так как знала, что меня скоро заберут в армию. Но Устинов устроил ей форменный разнос, в апогее которого воскликнул: «Какая-то баба не будет решать, что мне делать»! Примерно так. Я был принят на работу, работал на монтаже и имел перспективу после армии вернуться и занять место уже в соответствии с полученным образованием, учитывая очень хорошее отношение ко мне руководителя.
Но вот тут проявляется моя сущность неблагодарного и нерационального ублюдка, который не смог переступить свою гордыню и не отблагодарил начальника. Чем? Просто своим отношением к нему. Короче, в ноябре я припёрся в контору и потребовал увольнения, хотя мне оставалось ещё пару недель отработать, так как повестка была у меня на 15 ноября. Кадровичка во-первых, не хотела меня увольнять, во-вторых, не отдавала мне мою трудовую книжку, мотивируя это тем, что я ведь вернусь и буду снова у них работать. Но мне этого хотелось меньше всего. Сейчас я даже не нахожу слов, чтобы объяснить мою тогдашнюю мотивацию. А тогда я не поделился своими соображениями по этому поводу. Помню только, что не хотел работать в ОМУСе. Так же, как полгода ранее, не хотел возвращаться в донгузскую часть, куда меня уже практически пристроил Велемир Милагин.
При этом я всячески избегал даже случайной встречи с Устиновым. Это я сейчас расцениваю как неблагодарность, а тогда, как видно, не хотел попадать в ментальную зависимость. После армии, я вновь искал себе работу, вновь с большими трудами, но ОМУС при этом обходил десятой дорогой. Таким я был.

25 декабря 1980.
Работа, работа, работа. Приходим с работы мы позднее всех. У ребят из моей бригады логика такова: лучше лишний час повозиться в раздевалке, чем спешить в казарму на пинки и шишки. Только у меня в этой раздевалке ни шкафчика, ни уголка, где бы приткнуться. В душевой воды или нет, или идёт кипяток. В те редкие случаи, когда вода нормальная, под струю, естественно, не протолкнёшься. Ужин нам оставляют, но на него у меня уже сил не остаётся – бегу в музыкалку и – пишу. Каковы мои желания?
- работать не более восьми часов в сутки;
- не работать на физическом труде (на бетонном полигоне), а трудиться по специальности, конечно, не инженера, но хотя бы электрика;
- иметь надёжный угол, где можно сложить личные вещи и отвлечься самому;
- иметь возможность стирать одежду и мыться самому; для этого иметь мыло, горячую воду, посудину, время;
- нормально питаться, кроме этого, регулярно покупать в кафе или магазинчике при части молоко, мацони, печенье, минералку и т. п.
- иметь карманные деньги на еду и необходимые мелочи: конверты, стержни, ваксу, зубную пасту и т. п.
- работать там, где на книжку что-то ложится, т. е. на окладе не ниже 80 рублей в месяц;
- получать из дому хорошие вести и слать домой хорошие вещи – мандарины, тряпки, кофе, конфеты, съездить в отпуск, да так, чтобы к дембелю на книжке было не менее 500 рублей.

26 декабря.
Опишу картину, которая создаст ощущение. Утро в Тбилиси, 26 декабря, прохладно. На плаце отряд, напротив мы – музыканты – под ветвями экзотических нагло зелёных деревьев. Мы играем марш «Победа», бойцы начинают маршировать, вытягиваются в колонну, огибают по аллее центр, где стоят офицеры. Проходя мимо, воины поворачивают головы в их сторону, прижимают руки к бёдрам и шагают всё громче и быстрее, так что, наша музыка как бы сама по себе, я бы сказал, для пущей важности.
Потому что играем мы никудышно. Я не играю вообще – не освоил ещё инструмент «второй альт», но изображаю играющего. Так же изображают еще двое, двое играют вразнобой на трубах, один на баритоне, и, конечно, звучат барабаны - большой и маленький. В новом бушлате очень неудобно. Верхняя пуговица застёгнута и сжимает горло. Затылок голый и более всего мёрзнет. Впрочем, о чём я? Уже почти месяц я здесь, пора бы привыкнуть!
Я стоял со своим альтом среди музыкантов, когда к нам подошёл замполит первой роты Свистунов (фамилия изменена). Я напомнил ему о себе, и он записал про меня в свою записную книжку. Теперь перевод может быть даже сегодня, а в худшем случае всё равно до Нового года. Для меня это важно: не хочу встречать праздник в третьей роте. И ещё – ужасно хочется расстаться с этой работой!
До обеда работы почти не было, сходили в магазин за лавашами, там выпили бутылку лимонада. На обед ходили в часть, там я получил извещение о переводе – червонец от бабушки. Ну что ж, она всегда понимала момент. После этого возникла приятная проблема – надо раздобыть военный билет и сходить на почту. Военный билет лежит у начальника штаба, которого сейчас нет, поэтому я сижу на солнышке и давлю сачка. А на работу я чихал. Всё равно там сегодня делать нечего – нет песка. А если песок появится, я об этом не знаю.
В каптёрке перед этим искал свой военный билет. Там его ещё нет, и это хорошо, в каптёрке все билеты без обложек, а значит, если бы там был мой билет, то пять рублей, спрятанные под обложкой, уж точно достались бы не мне. А теперь есть ещё какая-то надежда.
Но пока я просто жду, и кажется, что никогда не дождусь. Однако, если я жду, значит, ещё на что-то надеюсь.
Чем трижды тыркаться к начальнику штаба, лучше было сразу тыркнуться в соседнюю дверь, за которой сидела пожилая русская женщина. Я обратился к ней с вопросом, когда придёт начальник штаба. Она уточнила, что мне надо, и через минуту из кабинета начальника вынесла мой военный билет, под обложкой которого сохранились мои пять рублей!!!
Отныне я богат как Крез. Но главное в другом. Сколько на свете хороших людей! И ещё: не совсем меня покинула удача!
Покурив, я неторопливо отправился на работу. Пришёл часа в четыре, уходил – было девять. Рискнул сходить с мужиками на ужин, но мероприятие оказалось жалким: была холодная картошка и не было чая. Улучив момент, я оттуда смылся.

27.12.1980.
В субботу нас снова гонят на работу, но это конец года – обычный даже на гражданке аврал.
Жизнь моя налаживается, по мелочам почти не задевают (тьфу-тьфу-тьфу), авторитет какой-то появился после политзанятий, где выяснилось, что я хорошо ориентируюсь в географической карте. Впрочем, в пятом классе я ориентировался лучше. А здесь для ребят проблема – найти Мексику или Пакистан.
Письмо из дому я получил, там всё надёжно, поэтому главное – решить свои проблемы здесь, а именно: перевестись в первую роту, устроиться на хорошую работу и подготовить денежную базу для первого увольнения.
Снова у меня сильное ощущение, что всё происходит во сне. Дома во сне такое состояние бывало, но там я просыпался, а здесь проснуться не могу.
На вечерней поверке я не без риска проделал манёвр: не побежал сломя голову в казарму, чтобы раздеться-одеться-раздеться  за 45 секунд раза три, а тихо затесался в кучку дедов и беспрепятственно проник в музыкалку. Там порепетировали, там мы с Санькой и заночевали. Хоть и на столах, но зато в полном тепле, так что сон был отличным, а главное, утром, встрепенувшись от звука горна, я вдруг понял, что не надо торопиться натягивать на себя х/б и бежать  в строй. Кстати, горнистом и был Саня, который, протрубив подъём, вернулся в комнату и залёг опять, досматривать свои сны. Я тоже как бы демонстративно подремал ещё чуток, затем, неторопливо одевшись, вышел «на улицу».
Шёл дождь. Солдатики жались к навесам и ёжились от холода. Только в первой роте отчаянные уборщики территории гоняли вениками весёлые танцующие лужи. Всё обошлось совершенно тихо, только Григорян укоризненно сказал, что вечером искал меня.
Наконец-то в бане появилась вода. Конечно, она была довольно горячей, но терпимо. Я быстро, но тщательно вымылся и побежал в каптёрку менять бельё. Заносчивые и малоподвижные воины в каптёрке сделали мне одолжение – выдали комплект белья. Уже объявили построение, но я всё-таки влетел в казарму, переоделся, залетел в клуб, уточнил, не выходить ли оркестру, и только после этого встал в строй. И на этот раз никто ничего не заметил.
Получил из дому сразу семь писем. На душе потеплело. Стало легко, никаких проблем, комков в груди, терзаний и ожиданий.
После отбоя репетировали в зале, на сцене. Было интересно и романтично: в закрытые двери клуба бешено колотили, ломились любители музыки и просто любопытные. Как выяснилось, приходили и по мою душу – наши армяне требовали, чтобы я вернулся в роту, а музыканты удерживали. То, что я не явился на отбой, влекло за собой разборки, но в роту возвращаться всё равно надо. Армяне ещё не спали. Я был вызван в армянский кубрик. Кубрик, кто не знает – это отгороженная с боков часть казармы, впрочем, свободная со стороны прохода. Рачик Варваштян (имя подлинное) меня сначала допросил, потом во всех грехах обвинил, потом обматерил и пообещал мне полный комплект неприятностей (как-бы поадекватней перевести с матерного языка). Его требования были просты: играй на гитаре тогда, когда ему это хочется. После этого инцидента я больше ни разу не играл на гитаре в армянском кубрике, да и можно ли играть таким неблагодарным слушателям?

1986. И правда, больше я им не играл.

Однако, ночь я провёл на взводе, прислушиваясь к малейшему шуму. Ждал либо подъёма-отбоя, либо другой гадости. Настраивался на то, чтобы неуставным приказам не подчиняться. Народу в казарме много, то тот, то другой грохочет сапогами, от каждого звука напрягаешься. Но никто обо мне не вспомнил.
Утром меня разбудил разговор дежурного по роте с дневальным. Я узнал, что до подъёма осталось две минуты и обрадовался тому, что выиграл их для себя. Оделся и даже койку успел заправить, что очень выгодно – нет необходимости после зарядки возвращаться в казарму, где тебя уже дожидаются тряпка и веник.
Ждал я неприятностей и на утреннем осмотре, и на завтраке, но и там всё обошлось благополучно. Полагаю, что всё это будет выпадать на вечера. Но и тут пока всё складывается удачно: последнюю предновогоднюю неделю мы работаем в ночь, а на праздник все армяне уезжают домой, хоть вздохнём.
Я был готов к конфликту, полагая, что он неизбежен. Но я ошибался. Конечно, и Рачику, и всем арам я совершенно до лампочки. Нарисовался – вспомнили, меня нет – ну и ладно.

29.12.80.
Грустно, что и эта записная книжка не дотянула до следующего года. Как спешат мои мысли, и как медленно идёт время!
Прошёл ужин. Закурив сигарету «Люкс» (Тбилтабак), уселся поудобнее и заполняю книжку. Откуда сигарета? Сегодня я расслабился и посетил кафе с Витей Романовым, который в эту неделю, как и я, работает  в ночную смену. Мы выпили по бутылке кефира с печеньем и купили сигарет. В считанные секунды улетели рубль сорок. Что делать? Не курить здесь просто никак нельзя, но и деньги тратить  больно на такое г... Почти нет сомнений, что сигарета и на этот раз восторжествует. Черт с ними, с деньгами, дожить бы до возвращения домой. Об этом всё. Чем же закончить этот том? До Нового года ещё завтра и послезавтра – дни требующие страниц...
Не знаю. Пусть хорошие новости будут в новой книжке!

Ах, восемьдесят первый год!
В моей судьбе ты будешь жертвой,
И несмешной, и бессюжетной,
Как чёрный анекдот.
В тебе заложены уже
И дым несчастной сигареты,
И смертный бой за протеже.
А где-то царствуют поэты.
Но верю – все мы будем там,
Где, кстати, пригодятся перлы,
Которые подарит нам
Дурацкий восемьдесят первый.

Третья записная книжка.

Дурацкий восемьдесят первый.

Двадцать шестого ноября 1980 года я в последний раз посмотрел на жену и скрылся за воротами сборного пункта.
В этот момент закончилась моя жизнь и начался переход в иную форму существования, суть которой в том, что я ничего не создаю, а только пережидаю строго определённый срок, после которого смогу возвратиться в свою жизнь.
Это ерунда, что, якобы, в течение пятисот сорока восьми дней я нахожусь и буду находиться на земле, среди людей, буду что-то делать, а значит, жить. Я не живу. Всё, что окружает меня теперь, логически можно объяснить только с использованием мнимой единицы. Всё вокруг – нереально.
Началом службы я считаю день 1 декабря, первый день в казарме. Промежуток между 26 ноября и 1 декабря – это короткая дорога из моего мира в мир фантастический. Обратная дорога в 137 раз длиннее. От первого декабря 1980 до первого июня 1982 – Дня Демобилизации – мне предстоит пройти или переждать (всё относительно) 548 дней, это более 78 недель или восемнадцать месяцев. День первого сентября 1981 года будет означать половину срока ожидания. Этот день будет для меня праздником, насколько возможен праздник в моём положении. Первые числа каждого месяца будут Днями Счёта Времени. Кроме того, каждый вторник я буду отнимать от своего срока очередную неделю.
Сегодня вторник, 30 декабря, и до Дня Демобилизации осталось ровно 74 недели. Совсем скоро наступит 1981 год, единственный год моей жизни, в котором главной проблемой для меня будет ход времени.
Первое января – день подробного рассмотрения декабрьских событий, анализа и выводов. Тридцать первое декабря – день скудных планов на скудный год и лучезарных воспоминаний о великолепном восьмидесятом.
Дальнейшие мои записи будут преимущественно представлять из себя описание мира, в котором я нахожусь, его логики, его отношения ко мне с примерами, пейзажами и сюжетами.
А главное событие сегодняшнего дня – бельевые вши, которые я получил со сменой белья. Как от них избавляться – ума не приложу. Любая стирка – проблема, а тут надо или кипятить, или стирать в бензине. Что-нибудь придумаю, но пока не знаю.
С утра решил быть в казарме. И не зря. Надо иногда показываться на глаза прапорам. Старшина мне выдал другое бельё, а то я выкинул. Но пока я не одеваюсь, хочу продезинфицироваться дихлофосом, который обещал мне принести комсорг, прапорщик Арян (фамилия изменена). В роте с утра подметал, но всё это не в тягость, когда над душой никто не стоит: все армяне разъехались. Потом помогал старшине, потом с замполитом роты сходили в город, купили для роты гитару. Я был взят в качестве эксперта или выбирающего инструмент. Ещё закупили торты к празднику. Шли по городу – сердце сжимается. Сейчас бы домой... Обратно ехали на такси.
Торты такие заманчивые! Ещё закупили лимонад, яблоки, сигареты «Мзиури» - это отлично. Не было бы инцидентов, и Новый год удастся обязательно! Сейчас сижу прямо в казарме. Передо мной, рядом с телевизором, новогодняя ёлка. Все кубрики украшены, прямо приятно посмотреть. Наш хуже  всех, никаких украшений, потому что он самый дальний, и живут в нём салабоны да приблудные. Армянский кубрик красивее всех. Они люди заботливые: всё молодое пополнение скребло и вылизывало их кубрик. А они приказывали. Но теперь они разъехались по домам, и в роте можно спокойно сидеть и заполнять дневник.
Замполит оказался мне как-то чуть близок, но оторвал меня от первой роты: у моих друзей концерт там, а у меня здесь. Хотелось бы быть там, но здесь доверительное поручение замполита, субординация и новая гитара. Скорей всего буду здесь, но при удобном случае сбегу. Очень хочется за праздничный стол. Здесь всё время хочется есть. И в столовой всё вылизываю, и с собой постоянно таскаю хлебные корочки, сахар, радуюсь подаренным конфетам как ребёнок. Стал жадным до еды, до курева и других бытовых мелочей. Сегодня всем раскладывали по тумбочкам мыло в мыльницах, зубные щётки в футлярах, зубную пасту. Наш кубрик последний, моя тумбочка предпоследняя. Конечно, мне не досталось. И что же? Сначала я свистнул из одной тумбочки мыло, потом из другой щётку. И пасту сопру где-нибудь обязательно. Потому что мне это нужно. Несправедливая справедливость всё-таки лучше справедливой несправедливости.
А ноги чешутся. Терпи, солдат. Надо выжить и не покалечиться. Демобилизуюсь – отмоюсь. От всего отмоюсь.
После обеда подметали клуб, а потом репетировали. Настроение паршивое, прямо-таки праздничное.
Натянул на себя новое бельё, намазал одеколоном покусанные места. Живу, как водится, надеждой, которая не сбывается, но и не забывается.
Вокруг меня лица, которые кажутся весёлыми. Я уже отвык от гражданского восприятия. Сейчас я не замечаю на каждом из них печать смиренности и тоски. Потому, что это на всех лицах. Мы сидим у такого знакомого телевизора, всё с теми же персонажами, а я украдкой разглядываю тесную кучку товарищей, ведущих околотелевизионные и другие разговоры.
Сначала с непривычки все солдаты кажутся одинаковыми. Потом привыкаешь и начинаешь их различать. Развивается реакция и память на лица и повадки. Передо мной милые, русские, простые, но сдержанные, суровые, в каком-то постоянном напряжении, лица. И глаза у всех глубоко в глубине.

Вечер 31 декабря.
Сначала закончилась репетиция. Потом был вкусный ужин. Ничего необыкновенного, просто хороший плов, вволю чаю и сахару. А потом в ленкомнате мы играли в шахматы, и я совсем забылся. Доиграл партию... включил телевизор... улёгся на диван, раскрыл книгу... Нет! Дежурный по роте заорал: «Выходи строиться!»
Мимо столов, на которых лимонад,  яблоки, бисквиты, мандарины, бублики, печенье, конфеты. Вышли на плац, построились. Замполит части майор Фазанов (фамилия изменена) забрался на трибуну, толкнул речь, в небо взлетели фейерверки, мир вздрогнул, кто-то возликовал, мы, в общем-то, чуть-чуть тоже, и начался 1981 год.
С Новым годом! С новым чудесным, ужасным, никчемным, пропащим годом! С новым длиннющим годом той школы жизни, в которой заболевает поэзия.
Ел я как никогда в жизни, всё подряд: конфеты, печенье, торт, в считанные минуты расчистил перед собой пространство стола. Потом ел в первой роте, ел всю ночь и утро, вот только что пачку печенья уговорил. Новая гитара приятна. Своё удовольствие я на ней отыграл после короткого выяснения отношений с «дедами». Они выразили недовольство тем, что я уходил во время празднования в 1 роту, так: один из них подошёл к мне (я сидел), взял меня за подбородок, поднял другую руку и сказал, что сейчас врежет мне за то, что я их не уважаю и не пиликаю им на гитаре. Потом он опустил руку и добавил, что теперь я буду их всю ночь развлекать. Но всё-таки, мужики – не басурманы, какое-то понятие имеют, поэтому я им не очень-то поверил и ответил с некоторым вызовом, что играется хорошо только в кругу друзей, поэтому сегодня концерта не получится.
Но общество живо простило мне моё прегрешение, плеснуло 100 грамм, и концерт всё-таки получился. Я поднял свою кружку за присутствующих и высказался за дружбу между русскими без раздела на года призыва. В тот момент для меня этот тост был безусловно самым искренним. В течение одного месяца Ара убила во мне интернационалиста. А тост за дом и любимую – он прозвучал во мне раньше. Это свято, и это не для ротных товарищей.

01.01.81.
Оглянемся на первый ушедший месяц воинской службы.
Первое. Дома перед армией у мня мелькала романтическая мысль о том, как здорово было бы увидеть неведомые доселе тёплые края. Эта мысль осуществилась вполне.
Второе. Отсрочка создавала множество проблем. Кроме того, получи её, я так бы и не узнал, куда, куда я не попал на своё великое счастье. Идеальный вариант с «договорной службой» я не оценил всё потому же – потому что не знал альтернативы. То есть, нет того счастья, о котором ты не знаешь, не подозреваешь.
Третье. Бетонную работу и проживание в третьей роте я протащил за собой  в следующий месяц. Это не сбылось.
Четвёртое. Мои козыри. Образование в декабре мне не пригодилось. Умение играть в шахматы оценить было некому. Гитара подарила мне музыкалку, репетиции, друзей и врагов. Но ногти ломались, пальцы деревенели, время воровалось, инструменты были неважными. А ещё –всё время к горлу подкатывал комок, голос дрожал, срывался, длинный звук не вытягивался.
Пятое. В финансовом отношении пока полнейший мрак. Ни одного шабашного рубля, пятнадцать истраченных домашних, шиш в запасе, а также, по-видимому, мизерная получка (ещё не получал).
Шестое. Предположение, что всё как-то установится к 1 января, не оправдалось. Отношения в роте шаткие. С армянами конфликт, растёт противоречие между армией и музыкой. «Гитарный» козырь работает, но он не успевает закрывать все проблемы, а только создаёт новые.
Седьмое. Главное – в декабре наладился почтовый контакт с домом. Прошли мистические подозрения, образовался тоненький канал моей связи с реальностью. Так что, в моей эпопее книгу о декабре можно закончить так:
Прошёл декабрь, первый из восемнадцати месяцев моего существования в заколдованном мире. На фоне общего кошмара очевидно осуществление одного из моих чаяний – налажен контакт с домом. Остальные планы ждут своего часа. Декабрь – месяц писем из дому.

Вопросы гигиены.
В январь я принёс, что печально , но неминуемо, бельевых вшей. Для меня это звучит всё менее страшно. Чтобы от них избавиться, надо выстирать одежду в бензине, а самому хорошо вымыться. Сразу три проблемы: бензин, баня, и чтобы было одновременно.
Сначала они покусали, а теперь не беспокоят. Немного ноги чешутся и совсем чуть-чуть тело. При этом, увидать их в шмотках не удаётся, хотя всё тщательно просмотрено. Может быть, их нет, а болячки вызваны боязнью и подозрениями? Но надежда на это слаба.
Далее. Алкоголь и никотин. Они были в первый же день 81-го года. Даже ночь. Но пока эти два зла своё первенство утратили благодаря армейской специфике, распорядку, а может быть, и климату. Здесь сигарета не мешает и о себе напоминает только когда её нет.
А вот только что от родителей  пришла поздравительная телеграмма. Молодцы, родные мои, никто меня не забывает! Спасибо вам.
Сегодня после обеда намечаются спортивные соревнования. Я записался в шахматный турнир. Посмотрим, что из этого выйдет. Не верится, что здесь можно организовать более или менее сносный турнир.
После обеда. Спортивные мероприятия отменяются, так как в часть привезли сенсационный боевик «Затянувшаяся расплата», производство Индия. Ажиотаж в связи с этой новостью сравним разве что с волнениями вокруг фильма «Зита и Гита», который не так давно показывали по телевидению. В Закавказье очень любят индийские фильмы.

Воспоминание
В октябре 1980 года мы с Велемиром Милагиным поехали в Донгуз, в воинскую часть. Велемир там служил и за время службы приобрёл друга в лице начальника политотдела подполковника Соколова (фамилия изменена). Целью поездки было устроить меня служить в этой части (недалеко от дома).
В квартире начальника мы выпили прихваченный с собой литр водки, причем, начальник почти не пил, Велемир был в порядке, а я повёлся. Впрочем, от начальника мы вовремя ушли, поэтому дело было сделано.
Ночью я устроил дискуссию в присутствии других лиц, офицеров, под началом которых мне предстояло служить. Делу это не помешало бы, если бы не мой пацифистский пафос. Неприятный осадок в душе уже не позволял надеяться, что моя служба в этой части будет нормальной, и вообще, сбудется.
Позже я написал: «Я судил о своём реальном мире, а вокруг меня были люди из фантастического мира. Это, кроме прочего, повлияло на моё психологическое состояние и усилило предрасположенность к срыву». Кроме прочего – это, очевидно об обильном возлиянии?
Каким я буду после армии? Нервным, потерянным, злым? В самом начале, когда я выводил программное «Возвращение в реальность», я боязливо давил в себе мысль, которая меня мучала: а вернусь ли я в свою реальность? И я ли вернусь? Не будет ли это новым сном?
Ответа мне ждать ещё целую вечность, зная, что жизнь вернётся только спустя эту вечность, а смерть всегда рядом. Да ещё и не зная наверняка, что жизнь придёт. Но нет, жизнь придёт!!!
После ужина Юра Чуев позвал меня к краснопогонникам поиграть на гитаре. В соседнюю часть мы проникли сквозь дыру в заборе. Хозяева больше смотрели не за тем, чтобы я играл и пел песни, а затем, чтобы я исправно жевал мармелад. Побыли мы там недолго, и теперь я сижу в музыкалке и не смотрю какой-то очередной фильм, идущий за стеной, в кинозале.

Я слаб?
Судьба невсклад-невлад?
Или пирожные несладки,
Или давно не видел ласки,
Дивана, ванны и тепла?
Как чудны, Господи, Твои дела!

После фильма была проверка, потом сон, правда, долго не спалось, слушалось звуковое сопровождение фильма, шедшего по телевизору «Я шагаю по Москве». (Так хотел в этой фразе обойтись без междометия «я», но название фильма помешало). Потом снился сон о том, что в музыкалке поставили койки для музыкантов, и что из дому пришли какие-то смешные, со всякими подколками письма.

03.01.1981, суббота.
Политзанятия. Будь я жив, меня на такое мероприятие верёвками не затащили бы. Но здесь – другое дело. Это время для заполнения дневника. Планета Ара, на которой мое существование не определяется словом «жизнь».
На Аре чётко выражено деление на касты. Его можно изобразить схематично. Взаимосвязь между существами здесь заключается во власти одной касты над другой, по направлению от высшей касты к низшей и усиливается к низу.

Схема каст Ары

Комбат, замполит

Прапорщики Офицеры Ары

Деды

Черпаки

Молодые

Салаги

Примечание: деды – воины, отслужившие 1,5-2 года;
Черпаки – 1-1,5 года;
Молодые – 0,5-1 год;
Салаги (салабоны) – от 0 до полугода.
Ары – воины «договорных» призывов (в основном закавказцы), с первого дня службы никому не подчиняющиеся (позже я понял, что это не так – они тоже разделяются по сроку службы, но внутри своей касты).
После политзанятий пошли в театр. Шли по городу – распирали чувства. Но поделиться было не с кем. Театр русский драматический: новое, красивое, богатое сооружение. Спектакль назывался «На большой дороге» и рассказывал о бедах, которые приносит парадоксальная любовь и наличие на Земле плохих людей. Особо запоминающегося в нём не было ничего, разве что, пару раз в репликах на сцене звучали намёки на продажность среднестатистического современного человека. Автор – А. Котетишвили, значит грузин, значит для него вопрос коррупции злободневен.

В перерыве увидел ребят из первой роты, они тоже были на спектакле. Удивляюсь: у них психология совсем иная, позитивная. Познакомился с Олегом Скрыковым, долго и интересно мы с ним разговаривали. Он закончил Душанбинский физкультурный институт, моего призыва, полуторагодичник, как и я. Интересуется самодеятельной песней.