Коан Безымянного 1080 рублей за выход из сна

Весна как временная передышка сансары

Скамейка у подъезда хрущёвки была нагрета мартовским солнцем до состояния «почти терпимо». Снег сошёл на прошлой неделе, оставив после себя мокрый асфальт, прошлогодние окурки, собачье говно и чувство, что жизнь всё-таки не остановилась — просто переобулась в резиновые сапоги.

Безымянный сидел, откинувшись на спинку. Куртка расстёгнута, под ней — футболка с изображением буддийского лотоса, перечёркнутого анархистской «А», выцветшая до состояния дхармакайи. Борода топорщилась в разные стороны, как куст полыни на пустыре. Глаза прикрыты. Не спал — просто смотрел внутрь того света, что лился сквозь веки.

Рядом, на другом конце скамейки, кот-Будда сидел в позе, которую можно было назвать «полный лотос», если бы коты вообще признавали человеческие термины. На самом деле он просто свернулся клубком, но в его свернутости было столько достоинства, что Будда Шакьямуни в своей последней медитации выглядел бы как неуклюжий подражатель.

Небо было голубое. Не то голубое, которое бывает в рекламе авиакомпаний, — настоящее, весеннее, с лёгкой дымкой у горизонта, будто кто-то нечаянно выдохнул туда «Ом». Пахло оттаявшей землёй, бензином от проезжающих машин и — неуловимо — свободой, которую город даёт только раз в год, между последним заморозком и первым клещом.

Honda Gyro Canopy стояла в двух шагах, прислонившись к столбу освещения, как верный мул, который ждёт, когда хозяин закончит любоваться иллюзией. Её мотор, напичканный нестандартными поршнями и карбюратором, тихо пощёлкивал, остывая после утренней поездки на рынок за кефиром. В кофре лежала банка с мухоморами, мёртвый магнетрон и кусок меди — подношение для следующего ремонта.

Тишина. Даже вороны, казалось, взяли паузу, чтобы послушать, как тишина учит их каркать правильно.

И тут зазвонила Нокия.

Не смартфон. Тот лежал в рюкзаке, заряжался от пауэрбанка, слушал Dubioza Kolektiv и переваривал прошлые коаны. А эта была старая, синяя, 3310, с потёртыми кнопками и монохромным экраном, на котором время от времени появлялись цифры, лишённые всякого смысла. Она лежала в боковом кармане куртки и вдруг издала звук, который заставил кота-Будду приоткрыть один глаз.

Это была полифония. Точнее, её убогий прадедушка — монофония, но такая громкая, такая настойчивая, что казалось, будто звонок идёт прямо из 2000 года.

— Слушаю, — сказал Безымянный, поднеся трубку к уху. Кот-Будда снова закрыл глаз — значит, ничего срочного.

Голос в динамике был растерянным. Мужским. С таким оттенком усталости, когда человек уже перестал надеяться, но привычка надеяться осталась.

— Мне дали ваш номер... Сказали, вы холодильники чините... У меня... не холодит. Совсем. Помогите? Я заплачу.

— Адрес, — сказал Безымянный, и в его голосе не было ни энтузиазма, ни сочувствия. Только констатация факта: кто-то страдает, страдание имеет причину, причину можно устранить. За деньги.

Мужчина назвал адрес. Типичный человейник, спальный район на выезде из города. Безымянный вздохнул, встал, погладил кота по голове. Кот не ответил — лишь чуть сильнее прижал уши. Это означало: «Ты знаешь, что делать. Просто делай».

Безымянный завёл Honda Gyro. Мотор кашлянул, чихнул и вдруг взревел так, что голуби на крыше хрущёвки синхронно обосрались от страха. Звук был не стоковый. Он был глубже, ниже, агрессивнее, чем положено трёхколёсному мопеду для доставщиков пиццы. Это был звук разбуженного дракона, который, правда, спал в теле жабы, но жаба прошла хороший тюнинг.

Безымянный выжал газ, и мопед, явно нарушая законы физики и техники безопасности, рванул с места так, что весенняя идиллия разорвалась, как старая простыня на ветру. В зеркале заднего вида остались: скамейка, кот-Будда, небо. Кот не провожал взглядом. Кот знал: всё возвращается.

Человейник как иллюзия выбора

Дом был из тех, что строят для тех, кто поверил в «ипотеку под ноль процентов». Двадцать семь этажей геометрических узоров, домофон, который открывается только после третьей попытки. Безымянный оставил мопед у велопарковки, рядом с тремя одинаковыми велосипедами «Stels» — все серые, все с облезшей краской, как будто они были братьями по несчастью.

Лифт пах потом, цементом и краской — как все новостройки. Безымянный нажал кнопку 27. Дверь открылась. Длинный коридор. Квартира 3*7. Звонок.

Открыл мужчина. Возраст неопределённый — между тридцатью пятью и пятьюдесятью, с лицом, которое видело слишком много экранов и слишком мало рассветов. Под глазами мешки, как у таксы, которая перестала верить в прогулки. Волосы не мыты дня три. Футболка с надписью «Я ; Майами» — хотя по виду он не был в Майами даже на карте.

— Здрасьте... проходите... он там... не разувайтесь...

Слова «не разувайтесь» были сказаны не как вежливость, а как констатация факта: Безымянный уже был на кухне.

Студия. Двадцать квадратов. Всё, что нужно для счастья, спрессованное в объём, меньший, чем гараж его детства. Кровать-трансформер, которая никогда не трансформировалась. Стол, заваленный ноутбуком, чашками, стикерами с напоминаниями, которые никто не читал. И в углу — холодильник.

Красивый. Чёрный матовый. С надписью «Hi» на дверце. Не «Haier» — просто «Hi», как будто он приветствует тебя каждый раз, когда ты проходишь мимо. Хай-тек, инвертор, зона свежести, антибактериальное покрытие — всё как у людей.

Мужчина затараторил подготовленный спич, хотя его никто не спрашивал:

— Дня три... Сначала просто плохо холодил, потом перестал совсем. Я думал, разморозится — но он же No Frost... Я вызывал мастера из сервиса, он сказал: «Компрессор умер, замена — двадцать тысяч, и ждать две недели». А у меня продукты, знаете... И вообще, он почти новый! Полгода всего!

Безымянный открыл дверцу. Внутри было тепло. Лампочка горела ровно, освещая пустые полки. Только на нижней стояла бутылка кетчупа и полпачки сливочного масла — уже подтаявшего, расползающегося по фольге, как сансара по краям реальности.

Он опустился на корточки, снял заднюю панель. Компрессор был маленький, алюминиевый, с тонкой обмоткой. Безымянный провёл пальцем по трубке — она была тёплой, но не той теплотой жизни, а той, что бывает у трупа, который ещё не остыл.

— Умер, — сказал он, вставая и вытирая руки о штаны. — Замена — десять тысяч.

— Десять? — мужчина вздрогнул. — Но он же почти новый! Ему полгода! Как так?

Безымянный молчал. Смотрел на мужчину. В его взгляде не было ни сочувствия, ни превосходства. Только спокойствие механика, который видел тысячи таких холодильников и знает: надежда — это тоже вид перегрева.

— Эх, — выдохнул мужчина, отводя взгляд. — Это всё карма. Карма меня покарала...

Безымянный поднял бровь. Это движение было почти незаметным, но кот-Будда, если бы он был здесь, понял бы: сейчас начнётся.

— Карма? — переспросил Безымянный. Голос — нейтральный, как показания тестера в обесточенной цепи.

— Ну да, — мужчина сел на край кровати-трансформера, которая от этого не трансформировалась. — Карма. Холодильник сломался — значит, заслужил.

— А есть за что? — спросил Безымянный.

Мужчина помялся. Посмотрел в окно. За окном был такой же дом напротив, и кто-то на балконе курил, выпуская дым в весеннее небо, которое ничего не просило взамен.

— Да есть, — сказал он тихо. — Не важно. Эх...

— Кармы не существует, — сказал Безымянный.

Мужчина поднял голову. Посмотрел на Безымянного — на его застиранную куртку, на его бороду, на чётки из гаек на шее, на футболку с лотосом и анархистской «А».

— Хм, — протянул мужчина. — Вы, я смотрю, в теме. Вы кришнаит, что ли?

— Нет, не кришнаит, — Безымянный прислонился к стене. — Я буддист. Точнее, тот, кто чинит холодильники и иногда говорит правду. Так вот. В буддизме концепция кармы — это не «воздаяние». Это причинно-следственная связь. Без вранья себе. Ты купил этот холодильник — красивый, чёрный, с надписью «Hi». Ты надеялся, что повезёт, что дешёвая техника прослужит как дорогая. Но нет. Законы физики не обманешь. Алюминиевая обмотка, маломощный компрессор, тонкий термос. Это неизбежно приводит к поломке через неприлично короткое время. Не прокатило. Вот и вся карма.

Мужчина моргнул. Несколько раз. Как будто его мозг перезагружался.

— То есть... это не наказание?

— Это результат, — сказал Безымянный. — Ты выбрал этот холодильник. Производитель сэкономил на меди. Компрессор сдох. Продукты скисли. Ты расстроен. Никто тебя не карал. Даже твои прошлые грехи. Просто цепочка: действие — следствие. Как если бы ты сунул палец в розетку. Не карма ударила током. Физика.

— А как же Шакьямуни? — спросил мужчина, уже не столько спрашивая, сколько пытаясь ухватиться за соломинку привычного. — Он же говорил про карму?

— Говорил, — кивнул Безымянный. — Он говорил: «Поступок возвращается». Но не потому, что кто-то там сидит и записывает. А потому что поступок — это семя. Посадил яблоню — получишь яблоки. Посадил кактус — получишь кактус. И не надо ждать, что кактус родит арбузы, даже если очень хорошо себя вести.

Мужчина молчал. Потом спросил:

— А вы верите в карму?

— Я верю в компрессоры, — ответил Безымянный. — Карму придумали люди. Чтобы было чем утешаться, когда случается плохое. И чем пугать себя, когда хочется сделать плохое. Но на самом деле карма — это просто ты сегодня и ты вчера. И больше ничего.

— Если надумаете менять — звоните. Компрессор подберу. Или не меняйте. Купите новый холодильник. Дорогой. С медной обмоткой. Тогда карма будет на вашей стороне. Потому что медная обмотка — это не карма, это физика.

Мужчина взял листок, посмотрел на него, потом на Безымянного.

— Я понял вас, — сказал он. — Менять не буду. Выкину этот и куплю тот, что подороже. Сколько я должен за вызов?

— Тысячу восемьдесят, — ответил Безымянный.

— Почему тысячу восемьдесят?

— Потому что сто восемь — число бусин в чётках.

Мужчина достал из кармана джинсов смятую купюру тысячу рублей и восемьдесят рублей мелочью. Безымянный взял не глядя, сунул в карман. Повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком — как щёлкает холодильник, когда включается компрессор. Только этот щелчок был прощанием.

Влажные сны пенсионера из ГБ

На улице всё ещё была весна. Солнце стояло высоко, небо оставалось голубым, а воздух пах тем же — землёй, бензином и намёком на свободу. Безымянный постоял минуту, глядя на дом, на геометрические узоры.

Он уже собирался заводить мопед, как вдруг вспомнил: неподалёку — «Местный филиал столичного ВДНХ».

— А почему бы и нет, — сказал он вслух. Мопед молчал. Мопед всегда был согласен.

Он пошёл пешком. Через дорогу, мимо ларька с шаурмой (шаурма была, но Безымянный не был голоден — он вообще редко был голоден, потому что голод — это тоже привязанность), и вот он уже входил в арку, которая когда-то, лет сорок назад, вела в мир светлого будущего.

Местный ВДНХ был заброшен долгое время. Лет двадцать, а то и тридцать. Здесь, 50 лет назад, хотели сделать второй «Выставочный центр достижений», но достижений не хватило, народное хозяйство дало трещину, и всё заросло бурьяном, битыми бутылками и ржавыми качелями. Местные алкаши любили это место за то, что там никто не ходил. Местные дети — за то, что там можно было разбить голову, не боясь, что заметят.

Но в последние годы его откопали. Вывезли мусор. Поставили новые фонари. В павильонах, которые раньше были пустыми, как утроба голодного йога, открылись точки с фастфудом. И сувенирные лавки, где местные мастера народного промысла продавали деревянные ложки с хохломой (производство — Китай, но ложки красили здесь, в подвале).

Безымянный шёл по новенькой плитке. Она была уложена с таким расчётом, чтобы через год всё развалилось — это местная традиция, дань уважения карме подрядчиков. Слева — отреставрированный павильон «Космос», где теперь продавали хот-доги. Справа — «Земледелие», превращённое в магазин сувенирных магнитов. В центре — фонтан, который ещё не работал, потому что весна только началась, и вода была слишком холодной даже для иллюзий.

Из громкоговорителей, вмонтированных в столбы освещения, лился звук. Кто-то пел. Пел очень плохо. Голос был противным, слащавым, с интонациями, которые, наверное, должны были означать ностальгию, но на самом деле означали только то, что у певца нет слуха, а у звукорежиссёра — совести.

— «...и летят мои кони, летят...» — выводил динамик, фальшивя на каждой ноте, как ученик, который не выучил урок, но очень хочет получить пятёрку за старание.

Безымянный остановился. Посмотрел на динамик. Потом на павильон, выкрашенный в цвета советского флага — красный, с серпом и молотом, только молот был явно нарисован не тем, кто видел молот вживую.

И его накрыло.

Это чувство, когда реальность становится слишком плотной, слишком абсурдной, слишком похожей на сон, который снится не тебе, а кому-то другому. Кому-то, кто умер двадцать лет назад, но до сих пор не понял этого.

«Влажные сны пенсионера, бывшего члена Политбюро. Или из ГБ. Который помнит, как стоял на трибуне и махал рукой, а внизу шли колонны с портретами. И сейчас он просыпается в своей постели, в своей квартире, где стены увешаны его же портретами в молодости, и ему снится, что всё вернулось. Только вернулось не так. Вернулось как парк аттракционов. Как фастфуд под вывеской «Колбасная продукция». Как голос из динамика, который поёт про коней, хотя никаких коней уже нет — есть только пластиковые пони на детской карусели, которую не запускали три года».

Безымянный поёжился. Не от холода — от узнавания.

Он сел на лавочку, которая была точной копией советских лавочек, но сделанной из пластика, а не из дерева. Достал из сумки наушники. Настоящие, проводные, с затычками, которые помнили ещё iPod shuffle третьего поколения. Воткнул в смартфон. Тот, современный, лежал в рюкзаке и ждал, когда его включат.

Экран засветился. Безымянный открыл плеер. Нашёл трек «BLKRCZM». Нажал play.

Из наушников вырвался ритм. Тяжёлый, грувовый, с примесью балканской души и европейского отчаяния. Dubioza Kolektiv. Песня, которую он слушал уже сто раз, но каждый раз она звучала как первая — потому что сербы умели петь о том, что нельзя объяснить словами. Они пели о том, как жить в стране, которая тебя не любит. Как смеяться, когда хочется выть. Как танцевать, когда ноги не идут. Безымянный не знал сербского. Но он понимал каждое слово.

Он улыбнулся. Отбивал ритм ногой по новой плитке. Рядом, на другой лавочке, сидела бабка с пакетом семечек и смотрела на него как на умалишённого. Но Безымянному было всё равно. Потому что в наушниках играла правда. А правда, как известно, не нуждается в одобрении.

Он сидел так минут десять. Или час. Или мгновение — в наушниках время течёт иначе. Когда песня закончилась, он вынул затычки и услышал, как динамик всё ещё поёт ту же слащавую песню про коней. Ничего не изменилось. И это было правильно.

Коан для тех, кто ищет карму в гарантийном талоне

Безымянный вернулся к мопеду. Завёл. Рёв мотора разорвал весеннюю тишину, но теперь этот звук не казался агрессивным. Он был просто звуком — таким же, как плохое пение из динамика, как хруст семечек под ногами бабки, как стук его собственного сердца, которое, между прочим, работало уже сорок с лишним лет без замены компрессора.

Он поехал домой. Не спеша. По пути заехал на рынок, купил кефир, хлеб и полкило куриной печени. Кот-Будда любил печень, это было чем-то настоящим, пахнущим смертью и истекающим кровью, что напоминало коту о том, кто он есть. Самый эффективный хищник на планете.

Вечер. Та же скамейка у подъезда. Только солнце уже садилось, и небо стало не голубым, а лиловым, с прожилками розового, как у просветлённого после банки пива. Безымянный сидел, кот-Будда сидел рядом. Холодильник в квартире работал, гудел, как обычно.

Безымянный достал блокнот. Написал:

---

КОАН БЕЗЫМЯННОГО:

Однажды человек спросил у мастера:
— Что такое карма?
Мастер чинил холодильник. Не поднимая головы, он ответил:
— Принеси мне таз с водой.
Человек принёс.
— А теперь принеси мне пустой таз.
Человек принёс.
— Видишь разницу? — спросил мастер.
— Вижу, — сказал человек. — В одном тазу вода, в другом — нет.
— Вот это и есть карма, — сказал мастер. — Вода была — потому что ты её налил. Воды нет — потому что ты её вылил. Тот, кто думает, что карма — это наказание, пусть попробует наказать воду за то, что она мокрая.
Человек подумал и спросил:
— А что же тогда просветление?
Мастер закрыл холодильник и сказал:
— Просветление — это когда перестаёшь искать карму в тазе, а начинаешь просто пить воду, когда хочешь пить. И не пить, когда не хочешь.
Человек поклонился. А мастер сел на мопед и уехал. Потому что его ждал другой холодильник, а карма — это всего лишь список того, что ты забыл сделать вовремя.

---

Безымянный закрыл блокнот. Кот-Будда зевнул.

— Идём, — сказал Безымянный.

Они пошли. Скамейка осталась пустой. Небо стало тёмным. И где-то на двадцать седьмом этаже человек с лицом таксы смотрел в окно и думал: может, не выкидывать холодильник? Может, позвонить завтра? Может, карма — это просто возможность начать сначала?

А может, нет.

---

ОМ ВСЁ УЖЕ БЫЛО ХУНГ
ОМ КАРМУ ПРИДУМАЛИ ЛЮДИ ХУНГ
BLKRCZM