Крючок на кителе

Завьюжило. Снеговая позёмка стелилась, постоянно меняя направления, близко над асфальтом плаца, по которому я бежал в тёплый кубрик, пытаясь сохранить капли тепла под кителем ПШ. Несмотря на быстроту передвижения, меня всё равно заметил зоркий глаз майора Тедешвили, занимавшего должность начальника штаба стройбата в военном городке города Куйбышева. Он стоял в тёплой шинели на другой стороне плаца, под которой явно был хороший свитер, и поэтому ему не дуло и не было холодно.

— Рядовой Романов! — крикнул он. — Ко мне!

Остановившись, я повернулся и подошёл к нему.

— Рядовой Романов по вашему приказанию прибыл, — по уставу доложил я.

— Почему не застёгнут крючок? — начал майор Тедешвили.

В голове у меня зароились разные варианты ответа, из которых я выбрал:

— Случайно расстегнулся, я застёгивал!

— У тебя постоянно не застёгнут крючок, — продолжал майор Тедешвили. — Трое суток ареста с завтрашнего дня!

— Есть трое суток ареста, — по уставу ответил я.

— Иди, — сказал майор Тедешвили.

— Есть!

Я развернулся и наконец-то ушёл в кубрик. В части также подошёл к командиру роты и доложил, что меня на трое суток отправили на кичу.

— За что? — спросил меня командир роты.

— За крючок, — ответил я.

— Исполняйте, на работу не выходите, — приказал мне мой командир роты.

— Есть! — ответил я.

Вроде бы и хорошо не идти на работу, а отдыхать в киче, однако только не у нас. Я периодически попадал с частотой метронома в военную тюрьму, как говорится, с завидным постоянством. Всему была виною моя вольнолюбивая натура, и я иногда перемахивал забор войсковой части или скрывался с места работы, и в свободное время бродил среди прибрежных лесов, где слушал или наблюдал диких птиц. Или просто бродил по улицам города, заглядывая на всевозможные колбасные заводы и молокозаводы, где добывал пропитание для нашего отделения, ибо кормили нас в стройбате на редкость усечёнными пайками, при этом выжимая из нас все полученные калории путём неустанного труда на благо советской Родины.В солдатской столовой, для того чтобы хоть как -то придать вещественность супа в тарелке,мы обильно посыпали содержимое красным сухим перцем. Везде на улицах города, где надо или не надо, находились красочные, с преобладанием красного цвета, плакаты, на которых было написано: «Миру — Мир! Труд и Мир. Народ и партия едины! Решения XXVI съезда КПСС претворим в жизнь». Зелёные острова лесной свободы — единственное, что грело мне душу в моей воинской однообразной службе.

Собственно говоря, и жизнь в военной части, и работа на военных объектах градостроительства веселья не прибавляли из-за неустанного пролетарского труда. Но после нахождения в киче,и такой труд и времяпрепровождение в войсковой части с постоянными трудовыми повинностями казались мне земным раем.

Чтобы понять, что такое ад, надо хотя бы раз побывать на киче. Утро на киче начиналось очень рано, а день заканчивался очень поздно.В 12 часов ночи. После сна на деревянных брусьях, на которых мы спали летом или осенью в своей шинели, одетые только по уставу, мы передвигались первую минуту весьма скованно,разминая затекшие и заледеневшие конечности, вставая при этом в 5 утра, в отличие от 6-часового утреннего подъёма, как во всей части.На сон нам отводилось 5 часов,с периодическими ночными развлечениями в духе гестапо. А утром вместо криков петухов - нас будила свора оголтелых звероподобных комвзводцев, набранных как на подбор из разных уголков СССР. Эти люди отличались какой-то особенной звериной жестокостью по отношению к нам — суточным сидельцам, отсиживающим кто как: кто по трое суток, кто по семеро суток. Кого на сколько посадили. Встав и быстро съев кусок чёрного хлеба с водой, нас бегом, пиная сапогами, гнали на тяжёлые работы. Тяжёлые работы заключались обыкновенно в земляных и бетонных работах, во время которых мы бегом бежали с тяжело нагруженными носилками бетона или камней, а сзади нас бежал комвзвод, который лупил нас для придания скорости прикладом своего автомата.Или мы рыли глубокие длинные траншеи в неподатливой глинистой почве.Сверху у стоял часовой,который мог ударить тебя ногой по голове,если ты слишком,по его мнению медленно рыл яму. Все это вместе на редкость эффективно стимулировало на трудовые подвиги. По холодным ночам во дворе нас часто засовывали и в общие камеры кичи с единственными деревянными полатями на всех сразу — и это был лучший вариант, потому что мы грелись друг о друге. Но писать нам не давали. Новички, которые были в заблуждении обязанности надзирателям дать нам возможность помочиться в сортире, и которые стучали в двери с желанием писать не в камере, а в специально отведённом для этого месте, потом колотили комвзводцы в голову, в живот и в другие части тела своими сапогами, при этом доставалось не только желающим пописать, но и их сокамерникам. По ночам к нам в камеру врывались вооружённые банды комвзводцев с автоматами, которые и сапогами, и прикладами били всех окружающих солдат, сидящих в киче. После этого писать уже никому не хотелось. Видимо, таким образом советские командиры стройбата укрепляли в нас боевой дух,о способах которых были в полном неведении начальники генерального штаба СССР. Обыкновенно, после отсидки на киче, мы возвращались истощёнными и ещё более голодными, но с новыми открывшимися физическими возможностями по тяжёлой работе. Вася Родин, ефрейтор нашего отделения и примерный пацан, наблюдая, как я один за 15 минут после отсидки раскидывал на объекте машину бетона, так мне и сказал: «Рома!» (так меня звали в армии), тебе надо почаще сидеть на киче, так как по твоему возвращению мы будем больше отдыхать на работе!

Итак, мне на следующий день предстояло окунуться с головой в роли жертвы в очередную воспитательную работу советских командиров в отношении своих непослушных советских солдат. После завтрака моё отделение построилось, село в грузовик и отправилось на работу в котлован, где мы занимались плотнично-бетонными работами, устраивая минусовые этажи на военном объекте.

Я по штату был и плотником-бетонщиком, и стропальщиком. Башенный кран опускал банку, когда обычно я стоял на краю сколоченных нами деревянных форм, в которые прямо из банки я выливал бетон. Я кричал: «Майна!» — давая сигналы крановщику, чтобы тот опускал. А после того как я открывал банку и выливал бетон, я кричал: «Вира!» — и пустая банка устремлялась вверх, меняясь с очередной полной банкой. Так как работа была нелёгкой, в моё отсутствие на данную работу назначили двух ребят из Узбекистана. Узбеки почему-то всегда проигрывали нашим русским ребятам в способности трудиться. И там, где работал русский, с данным объёмом работы могли справиться на его месте только двое или трое узбеков. Так произошло и в этот раз, в моё отсутствие.

Собравшись на кичу — а это означало, что я оделся по уставу: кальсоны, портянки, кирзовые сапоги, штаны и китель ХБ, шинель без поддёвки, пилотка, — я отправился в поход. Помню, как стоял долго перед дверью со стеклянной форточкой не решаясь постучать, и как выглядела низкая форточка с закрытой с внутренней стороны каким-то светонепроницаемым материалом. Наконец форточка на уровне моего живота открылась, и оттуда высунулся прилизанный щеголеватый солдат комвзвода. «Что надо?» — спросил солдат комвзвода. «Пришёл к вам на трое суток», — ответил я. «Мест нет!» — ответил комвзвод. «Приходи завтра». Обрадованный, я вернулся в кубрик, где меня вскоре обнаружил командир роты. «Ты почему не сидишь?» — спросил он меня, увидав меня сидящим на табуретке и читающим книгу. «Мест нет!» — ответил я. — «Сказали, чтобы я приходил завтра». «Ладно», — ответил тот. — «Помогай тогда дневальным, мой роту». «Есть!» — ответил я и отложив книгу в тумбочку отправился драить бесчисленные кубрики. Эта работа, впрочем, была намного легче, чем моя основная — плотником-бетонщиком, и я, основательно развеселившись, замечательно провёл остаток дня до вечера, когда уже под ужин ввалилось моё уставшее основательно отделение. На следующее утро весь день повторился как в сказке дублем номер два : мест на киче опять не оказалось, и я успешно отдохнул и на второй день. На третий день мест опять не оказалось, всё повторилось снова, за исключением того, что моё отделение не вернулось с работы ни к ужину, ни после ужина. Я лёг по отбою спать в 22 часа, и только в середине ночи пришло моё отделение, совершенно измученное и уставшее вдрызг. Оказалось, что во время опускания банки с бетоном на моём рабочем месте, где меня временно замещали два солдата-узбека, упал башенный кран вместе с банкой бетона и придавил их с последующим переломом позвоночников. Их так сильно прижало, что их с большим трудом выковыривали из смятых труб лесов, деревянной обшивки и бетона. Ребят увезли в больницу. Один скончался на месте, а второй — уже утром в больнице. Весь офицерский состав части гудел, майор Тедешвили сразу как-то забыл о моём крючке на кителе, и я на следующий день опять отправился со своим отделением на работу. На стройке века поперек огромного котлована с берега на берег, лежал поверженный башенный кран с банкой засохшего бетона.