Книга I. Глава 1

     Во всем мире нет другого такого берега, как берег Джерси – предательского и опасного – изрезанного скалами, видимыми и невидимыми – исхлёстанными потоками, коварно непредсказуемыми – окружённого антарктическими течениями, что бросаются на остров с чудовищной силой, подобно змее, бросающейся на добычу.   Капитан этих приливов, идущий через Атлантику со скоростью тысяча миль в час, входит в Английский Канал и движется к Темзе.  Отступив вскоре, он сталкивается со следующей антарктической волной, которая, встретив преграду на пути, откатывается в Залив Св. Михаила, а затем обрушивается на своего противника. Они сплетаются в мистической борьбе на равных, и не  в силах ни покориться, ни победить, кружат как безумные вокруг Нормандских островов. Запертые в ловушке,  они бесятся, атакуя скалы и утёсы, стены своей тюрьмы. Берега островов и нормандский берег  избиты их неистовыми и безнадёжными ударами, которые ещё усилены яростными порывами ветра; в этом канале между Олдерни и мысом Кейп-де-ла-Гаага человек или корабль должны остеречься, ибо течение Олдерни смертельно опасно. Прежде чем успеешь найти путь к спасению, злые духи стихии бросят навстречу клубок потоков, которые беспрестанно разъедают границы островов.
     Белая пена кипит вокруг скал, и человек с опаской следует вдоль этих берегов. Пловец скользит в тихий омут, снежно-белая пена которого маскирует рифы, представляя собой на внешний взгляд причудливое кружево, колеблемое дыханием спящего моря;  но скоро невидимая рука протягивается и хватает пловца, невидимая мощь, ликуя, затягивает его в основной поток, откуда нет возврата. Не один джерсийский лодочник, не один рыбак, что прожил всю свою жизнь, имея Патерностерс на севере, Экрео на востоке, Догз Нест на юге или Корбьер на западе, был в несчастливый миг настигнут недремлющими течениями, что чинят набеги на мирные берега, или же скалами, что подстерегают охотников в море, и испустил дух в виду собственного дома, принося невольную жертву навигационным знаниям и уверенному совершенству адмиралтейских карт.
     Несмотря на то, что зелёный остров являет собой, таким образом, осаждённую крепость, любовь к нему его упрямых жителей сильна до самоотвержения. Изоляция, гордость предками, независимое управление, древность законов и обычаев, подозрительность по отношению к любому чуждому влиянию создали народ самостоятельный даже до чрезмерности, гордый чуть ли не до тщеславия, искренний до простодушия, лишённый воображения и сдержанный, меланхоличный вследствие окружающей монотонности пейзажа; и немудрено, ведь существование жителей маленькой страны замкнуто на них самих, и люди, прикованные к морю, видят отражение его везде, куда бы ни повернулись.  Сто лет тому назад здешний народ был веселее и энергичнее, чем теперь. В те времена песни, которые распевали крестьяне, рыбаки, лодочники и вязальщицы слышались летними днями и зимними ночами, когда тусклая лампа свешивается из-под кровли, а в очаге потрескивают водоросли. В те дни сбор водорослей был праздником, парни и девушки топтали их на траве или плотном песке, под флажолеты моряков, вернувшихся с войны. Веселее всего было на Святках, когда происходило ежегодное воссоединение семей; чуть ли не каждый здесь состоял в родстве со всеми остальными, и потому собрания были так же сердечно веселы, как патриархальны. 

     Новый 1781 год возвестил о себе последним всплеском такого веселья. Английские крейсеры, до недавнего времени пребывавшие в порту, исчезли в Английском канале; и в замке Элизабет в Монт-Оргёй, в казармах и госпитале три британских полка снова взялись за выполнение скучной рутины службы; так что на четвёртый день общая летаргия, родственная сонному довольству, воцарилась на всём острове.
     Утром пятого дня выпал лёгкий снежок, но солнце встало в ослепительном блеске, и снежный покров испарился, осталась только сырость, под влиянием которой дёрн и песок приятно пружинили под ногой. Постепенно воздух разогревался, над водой и землёй повисла дымка, смягчая очертания домов, холмов, скал и берега.
     В городке Сент-Хелиер мало было оживления, лишь несколько человек бродили по пляжу, да на церковном дворе кое-кто молился у могил, время от времени подходя к ограде и окидывая взглядом спокойное море, плескавшееся почти у её основания, и тёмную гряду скал, которые, когда прилив обнажал их, казались гигантской решёткой, обугленной до черноты. Невдалеке несколько праздных моряков наблюдали за голландским рыболовецким судном с яликом на борту и за пропахшими треской шхунами большой рыболовной компании, которая разрабатывала далёкие поля канадского Гаспе.
     Сент-Хелиер лежал в заливе Сент-Обин, по форме напоминавшем подкову, и на одной оконечности его располагался Нуармонт-Пойнт, а на другом – высокий Таун-Хилл. К подножию этого холма жался беспорядочно разбросанный городок. С вершины заросшего зеленью пустынного мыса можно было видеть две трети южного побережья острова – направо залив Сент-Обин, налево пляж Грев д'Азетт с его полями вулканических скал и примыкающим заливом Сент-Клемент. Лучше было бы не найти места для сторожевой башни – прекрасный уголок для праздного мечтателя, и для моряка, который даже на суше жаждет ощущать запах и звук моря и потому ищет место, которое даст ему наилучший обзор.

     В тот день одинокая фигура вышагивала по краю утёса, порой останавливаясь, чтобы навести телескоп то на воду, то на город. Это был паренёк не старше шестнадцати лет, стройный и гибкий, с самоуверенным, даже властным видом. Тем не менее, он был не более, чем мальчик, как было ясно по его лицу и фигуре, и только глаза хранили не по летам умное выражение, хотя взгляд их был открытый.
     В первый раз, когда он взглянул на город, он непроизвольно и громко рассмеялся, откинув голову, а затем снова прильнул к стеклу.  А увидел он девочку лет пяти с мужчиной на улице д’Иджипт, рядом со старой тюрьмой, которая звалась Вир-Призн. Мужчина наклонился и поцеловал девочку; она же, негодуя, сорвала шляпу у него с головы и бросила её в поток, бегущий через улицу. Неудивительно, что юноша развеселился, когда мужчина стремглав бросился спасать свою шляпу, ибо то был не кто иной, как бальи острова, должностное лицо второе по важности после лейтенант-губернатора.
     Юноша мог разглядеть лицо ребёнка, её уморительный гнев, озорное торжество, и разъярённый вид бальи, с которым он пытался длинной палкой c кисточкой своего ведомства на конце выудить головной убор. Вскоре ребёнка позвала женщина на площади, которая, по-видимому, принялась извиняться перед бальи, что махал шляпой с намерением высушить её. Парень на холме узнал мать этой девочки.
     Маленькое происшествие было окончено, и он снова повернулся к морю, наблюдая, как солнце закатывалось за башни замка Элизабет и за большую скалу, в которой святой Хелиер когда-то выдолбил для себя жилище. Парень дышал полной грудью и легко двигался по утёсу, очевидно было, что он вполне наслаждается чувственными удовольствиями, которые дарили ему жизнь и отменное здоровье. Всё в нём – открытый и весёлый взгляд, широкие скулы, большой рот, громкий непосредственный смех, заканчивавшийся лукавым смешком – говорило о том, что он был, что называется, душа нараспашку. Правда и то, что некоторое лукавство, сквозившее в нём, могло быть вызвано эгоистической наклонностью развлекаться за счёт других людей.
     Наконец юноша сложил свой телескоп и направился к спуску с холма. В это время зазвонил колокол. Он взглянул на рыночную площадь, Вир-Марши, где находились Коу-Ройаль и здание правительства. С колокольни здания суда колокол созывал юратов, судей фактов из мирян, на собрание Штатов, островного парламента. Громадная жестяная кастрюля не звучала бы большим диссонансом. Шагая вниз по направлению к Вир-Марши парень с улыбкой припомнил шутку, которую слышал недавно: какой-то остряк имитировал звук колокола словами:
- Кунштюк – кунштюк! Кунштюк – кунштюк!
Остряк этот, подумал парень, как видно пострадал из-за двенадцати юратов Королевского Суда,  а ведь наверняка голосовал за их избрание! Метким словцом он отомстил, и так удачно, что с тех пор, когда бы колокол не созывал Штаты или же Королевский Суд, слуху джерсийцев он всегда говорил одно и то же:
  - Кунштюк – кунштюк! Кунштюк – кунштюк!
     Когда парень входил в город, то все встречные торговцы касались своих шляп в знак приветствия, а моряки и солдаты почтительно салютовали ему, словно самому бальи. Это было вызвано не его происхождением из старинного рода, не тем, что он был дружелюбен и хорош собой, а тем, что он был мичманом королевского флота в отпуске; в те дни английские моряки были более популярны в народе, чем английские солдаты.
     Он прошёл Вир-Марши и двинулся по улице Ла-Гранд вдоль потока, который назывался Фоби. Наконец, он прошёл под аркой над входом в Вир-Призн к тому месту, где девочка сорвала шляпу с головы бальи. Дверь коттеджа, что стоял неподалёку, распахнулась и девочка показалась в сопровождении матери.
     Молодой джентльмен вежливо дотронулся до полей своей треуголки перед  женщиной, одетой скромно, но державшейся с большим достоинством и сдержанностью.
- Мадам Ландресс! – почтительно произнёс он.
- Месье д’Авранш! – спокойно отозвалась леди после паузы.
- Бальи поднял шум? Я всё видел с холма, через телескоп, - сказал юный д’Авранш, улыбаясь.
- Моей дочке следовало бы иметь манеры получше, - ответила леди, поглядывая на ребёнка с любовным укором.
- Или же самому бальи, не так ли, мадам? – возразил д’Авранш и склонился к ребёнку, предлагая руку. Вопросительно взглянув на мать, девочка приняла протянутую руку. Он же добродушно пожал её маленькую ручку. Девочка казалась такой скромной, даже застенчивой, не подумаешь, что она способна швырнуть шляпу бальи в воду; хотя, если присмотреться, можно было заметить в её глазах озорные искорки. Глаза эти не были ни голубыми, ни серыми, но представляли собой смесь этих цветов, переходившую в нежнейший фиолетовый оттенок. В её глазах была загадка. Поколения беженцев гугенотов прожили свои жизни, полные печали, борьбы, любви, редких радостей, пока, наконец, не отразились в глазах этого ребёнка, простодушно радующегося заре жизни.
- Как твоё имя, маленькая леди? – спросил д’Авранш.
- Джильда, сэр.
- А моё – Филип. Будешь звать меня Филипом?
     Она посмотрела на мать, на него, и ответила:
- Да, Филип…сэр.
     Д’Авранш чуть было не засмеялся, но удержался при виде серьёзного личика девочки.
- Скажи просто «да, Филип», - попросил он.
- Да, Филип, - послушно отозвалась она.
     Поговорив ещё немного с мадам Ландресс, Филип снова наклонился к ребёнку.
- До свиданья, Джильда.
     Странная, шаловливая улыбка скользнула по её личику и тут же пропала.
- До свиданья, сэр…Филип.
По дороге домой он всё мысленно повторял её слова. «До свиданья, сэр…Филип». Как забавно она складывала слова, как удивительно произносила. Если б она сказала «до свиданья, сэр Филип» - это было бы нечто совершенно другое, хотя слова остались бы те же.
«Сэр Филип, как вам такое? – сказал он себе, вздёрнув голову. – Когда-нибудь так и будет, и даже более того!»