Иосиф Вольфсон. Три раза в городе

Мой отец пошел на фронт в самом начале войны и уже в августе сорок первого погиб под Кингисеппом. Я вступил в народное ополчение в июле. Дома осталась одна мать.

Нас, необученных, вооружили винтовками времен гражданской войны и бросили в бой под Петергофом. Без артиллерии, о танках и говорить не приходится. Где уж нам было остановить врага!

Так мы откатились до самых предместий города. В конце сентября линия фронта стабилизировалась. Да не об этом речь.

В ноябре наступили морозы. Мы стояли в Колпино в 30 километрах от города. Каждый день над нами на большой высоте пролетали стаи "юнкерсов". Шли бомбить город. Наши зенитки их не доставали. А в городе  - мама.

Блокада установилась прочно. До нас доходили слухи о скудном пайке, о начавшемся голоде. Я очень хотел вырваться в город хоть на денек, повидать мать. Помог случай.

Я узнал, что единственная штабная пишущая машинка испортилась. Солдат - умелец, вызвавшийся ее чинить, доломал ее окончательно. И тут я решился:
-Товарищ полковник, я могу привезти из дома нашу машинку.
-А сколько тебе надо дней?
-Да двух дней хватит.

И вот я в городе. В рюкзаке кило черных сухарей, кусочки сахара, две пачки пшенного концентрата - все, что удалось выпросить у друзей, поменять на табак. Раньше я, некурящий, отдавал ребятам полагающееся мне курево "за так", а тут нужда заставила.

Дверь мне открыла мать, ойкнула и повисла на мне молча, только плечи затряслись. С трудом ее успокоил.

Боже, как она изменилась за пять месяцев, что мы не виделись! Еще не старая, чуть больше пятидесяти энергичная женщина стала просто старухой. Глаза провалились, вся иссохлась.

Растопил какими-то щепками и старыми книгами буржуйку, сварил кашу. Потом пили чай -кипяток вприкуску. У мамы нашлось немного спирту. Берегла для компрессов. Помянули отца.

А утром я сделал то, что до войны мне бы в голову не пришло: полез на чердак: коркой хлеба заманил в мешок двух облезлых кошек и стал изо всех сил бить мешком по кирпичной стене, пока всё в мешке не стихло. Старательно зарыл свой трофей в бочку с песком. Их стояло несколько на случай тушения немецких "зажигалок".

Как я прощался с мамой, говорить не буду, не могу.

А блокада губила людей всё больше. Солдаты из пополнения, побывавшие в ленинградских госпиталях, рассказывали о трупах на улицах, о страшном голоде, о бомбёжках и обстрелах. Я всё время думал о матери, как поддержать её, как вырваться в город.

И опять помог случай. Вызывают меня в штаб: не могу ли я достать новую
машинку или хотя бы детали для ремонта старой.

Я, конечно, сразу согласился. Вспомнил, что у нас много разных рычажков, буковок, пружинок, ведь мама долгие годы работала машинисткой.

И вот я опять в городе. Троллейбусы и трамваи стоят заиндевелые, примерзшие к земле. Электричества нет. Высокие сугробы, снег никто не убирает. Лица у редких прохожих землистого цвета от голода и коптилок. Водопровод не работает. Воду берут, опуская на веревке в невскую прорубь чайники, кастрюли, бидоны. Начинается обстрел, но никто не торопится бежать в соседний подвал: нет сил.

Поднялся на свой третий этаж. На лестнице окна выбиты, ступеньки занесены снегом и обледенели.

Долго стучал в дверь. Открыла соседка. Сказала, что мама несколько дней не выходила из комнаты.

Мама лежала в зимнем пальто и в валенках, укрытая двумя одеялами. Меня узнала, захотела подняться, но не смогла, упала.

Я стал говорить что-то бодрое, сварил жиденькую похлебку, покормил маму с ложки. Много ведь есть оголодавшему человеку нельзя. И тут я решил продать единственную ценную вещь, что у нас была, шкаф и купить хлеба.

Это был великолепный шкаф, доставшийся нам, по рассказам отца, от богача, бывшего владельца нашей квартиры, в которую после революции вселили восемь рабочих семей. В нем хранился весь наш семейный скарб - белье, одежда, посуда, книги. Передние дверцы и боковые стенки украшены резными фигурками крылатых ангелочков, гроздьями винограда, разными фруктами. И все это выполнено из дерева - от почти черного до розового. Мы очень любили наш шкаф, он был почти членом нашей семьи. Нижний его ящик не раз спасал меня, бывало, от отцовского ремня.

Я стал осторожно разбирать шкаф. Шипы скрипели, как будто плакали. Покупателей на рынке было мало. Больше продавцов. И верно - кому в блокаду нужен шкаф? Стою, мерзну. И тут меня осенило. Я стал спешно превращать шкаф в дрова. С трудом кололось старое дерево. Я с остервенением рубил полки, крушил головки курчавых ангелов и крупные грозди черного винограда.

Вскоре у меня на салазках лежала приличная вязанка дров. И тут нашелся покупатель. Я  получил невиданное богатство - четыреста граммов хлеба! Но это не все. Я забрался на чердак, вытащил из смерзшего песка мешок, кое-как почистил, поскреб кошек. В доме запахло удивительным довоенным ароматом мясного супа.
- Что это за мясо? - спросила мама.
- Кролики, - ответил я, - поменял на базаре на шкаф.

Оставил ей кастрюлю с супом, сорвал с лестницы деревянные перила, нарубил щепок.

Следующим утром, захватив с собой разные железки - детали для машинки, я вернулся в часть.

В марте мне снова удалось вырваться домой, но мать меня не дождалась. Она лежала мертвая, закоченевшая, под ворохом одежды, лежала уже много дней. Хоронил я ее без гроба. На салазках свез ее тело на Смоленское кладбище, осторожно опустил в неглубокую яму, где уже лежало несколько трупов, слегка присыпанных снегом.

Автор Иосиф Борисович Вольфсон

На фото: На крыльце Средней школы 103 спиной к нам Иосиф Борисович Вольфсон. Мы с братом Анатолием пошли во 2г класс.
1961 год
Проспект Раевского (На Бассейке, сейчас Ольгинский пруд)
СПб округ Светлановское
Источник:https://vk.com/photo18289775_347134381