Глава 2. Гончаров

Как щедр Господь на испытания и скуп на милость, в полной мере познал Николай Михайлович Гончаров с самого детства. Казалось бы, живи да твори, сея добро, но отчего-то чудовищное горе, накануне немыслимое, врывается в жизнь таких людей средь бела дня. Услышав историю такого человека, начинаешь ценить свой удел с единственной мыслью: «Слава Богу, что это миновало меня».
Глядя на его жизненный путь, диву даёшься: как только человека не выворачивает жизнь? Словно Бог собрал воедино все беды и обрушил их на одну его голову.
Родился он в семье геолога Михаила Тимофеевича и Светланы Петровны Гончаровых; мать работала оператором связи в почтовом отделении. Жили тяжело. Существование его сызмальства было полно лишений, особенно после рождения брата Никиты, который был на пять лет его младше. Частое отсутствие отца воспитало в нем самостоятельность и дисциплину, а упорство он унаследовал от родителя, который, не щадя себя, отправлялся в самые опасные экспедиции — будь то в мерзлоту или под палящее солнце. После одной из таких поездок Светлане Петровне сообщили о трагической гибели мужа, который сорвался со скалы.
Одиннадцатилетний Коленька переживал смерть отца очень тяжело и пролежал в горячке неделю после похорон, где он, плача перед гробом Михаила Тимофеевича, поклялся оберегать шестилетнего братика и маму от всех невзгод как старший мужчина в семье.
Менее чем через год опрометчивые клятвы Николая были услышаны, и «небо» ниспослало ему новое испытание. Прямо под Новый год заболел его брат, «сгоревший» за две недели от менингита. Вторая смерть стала ударом, выдержать который мать не смогла, и уже на похоронах младшего сына она пережила помутнение рассудка, а Николай познал истинную цену своим зыбким клятвам. Долгие годы потом возвращался он мыслями к приходу семьдесят первого года, когда сидел один за пустым новогодним столом, внимая стонам матери и смотря на часы в ожидании новогоднего чуда…
Чуда, впрочем, не случилось. Первого января к ним приехал друг Михаила Тимофеевича, геолог, который находился с ним в «последней» экспедиции. По каким-то причинам он не смог быть на похоронах отца и привез Николаю и Никитке бинокль и компас отца. Николай принял подарки и, разложив их на столе, заплакал такими горькими слезами, что мать с трудом смогла его успокоить.
«Не плачь, Коленька, только не плачь, — вспоминал слова матери Николай Михайлович, — одни мы теперь с тобой остались, совсем одни. Но мы справимся с тобой, любимый мой сыночек. Мы обязательно справимся. Еще немножко надо потерпеть, и все наладится. Все будет хорошо, только не плачь, любимый мой, ты только не плачь».
Светлана Петровна порой прижимала Николая к себе и тихо шептала ему о будущей жизни и обязательной радости, которая неминуемо сменит то горе, которое их постигло. В этих необыкновенных материнских объятиях она будто «забирала» всю горечь себе, и в сердце Николая зарождалась надежда. Ему казалось, что они смогут справиться с невзгодами и начнут жить заново, вдвоем, не оборачиваясь в прошлое. Увы, всяким надеждам есть свой срок, и никакая, даже самая бесконечная материнская любовь не в силах продлить его сверх положенного.
Состояние матери ухудшалось незаметно. Николай испытывал самые глубокие переживания, понимая необратимость изменений в ее душевном равновесии, но поделать с этим ничего не мог. Однажды он даже отважился воззвать к Создателю, но, будучи советским школьником, никаких молитв не знал. Его попытка была настолько ребячески неловкой — он неуклюже стоял на коленях, бормоча искренние и придуманные слова в распахнутое окно, — что потом устыдился своего поступка и больше никогда не повторял этого.
Светлана Петровна со временем стала испытывать трудности на работе. В последние дни она несколько раз ошиблась с телеграммами и неверно приняла посылки, что привело к полной неразберихе. Начальник почтового отделения тогда чересчур сурово, но справедливо отчитал Светлану Петровну перед коллективом, после чего с ней случился первый нервный срыв с момента похорон Никиты.
К совершеннолетию Николая ей было уже сорок три года, и она покинула почтовое отделение по собственному желанию. С той рассеянностью и забывчивостью, которые теперь преследовали ее изо дня в день, Светлана Петровна смогла пристроиться уборщицей в детский сад недалеко от дома. Садик заслуженно был на самом хорошем счету в районе, и трудоустроиться туда ей удалось лишь через рекомендацию одной из воспитательниц. Лизавета Плетнева, та самая воспитательница, которая опрометчиво порекомендовала Светлану Петровну, отчасти была знакома с ее «историей» через свекровь, соседку Гончаровых.
Первый месяц Светлана Петровна исправно исполняла свои обязанности по уборке, помогала на кухне и иногда присматривала за детьми на улице. Случилось так, что приметила она как-то мальчика лет пяти-шести из старшей группы. Мальчика звали Митенька, и был он смышлёным, белокурым сорванцом, очень похожим на умершего сына. Митя оказался из крайне малоимущей семьи и порой выглядел неопрятным и неухоженным. Мамаша его, дама лет тридцати пяти, была не чужда алкоголю и почти не уделяла сыну должного внимания.
Светлана Петровна при всякой возможности угощала его конфетами или иными сладостями. Заметив неряшливый вид мальчика, она в «тихий час» принималась заштопывать ему колготки и носочки или забирала погладить рубашку. Иной раз могла причесать его растрепанные после прогулки волосы или положить в кармашек чистый носовой платочек. Светлана Петровна смотрела на него с умилением и любовью, оторванной от материнского сердца вместе со смертью сына.
Спустя два месяца между Светланой Петровной и Митей сложилась едва уловимая постороннему человеку связь, которая и стала причиной грандиозного скандала и второго, гораздо более глубокого нервного срыва.
Однажды, в совершенно будничный летний день, мамаша Мити, пребывавшая на «веселе» с того часа, как привела его утром в сад, пришла забрать мальчика домой. Лизавета, почуяв чудовищную смесь ароматов дешевых духов, сигаретного дыма и многодневного амбре, отвернулась и, причитая, пошла в группу искать Митю. Окинув взглядом детей, она обнаружила, что мальчика нет. Встревожившись, она поискала еще в нескольких помещениях – ребенка нигде не было. Запыхавшись, она вернулась в раздевалку, где, засыпая, сидела его мать, и открыла шкафчик Мити.
— Господи! — вырвалось у Лизаветы.
— Что? — встрепенулась мамаша.
— Ничего, посидите здесь, я сейчас, — Лизавета захлопнула шкафчик и побежала прямиком к директору детского сада Валентине Валентиновне Жмых, женщине строгой и бескомпромиссной.
— Валентиночка Валентинна, беда! — запыхаясь, тараторила Лизавета. — Ребенок пропал!
— Что?! — тяжелым хриплым басом спросила Валентина Валентиновна. — Какой ребенок? Где пропал! Как пропал? У кого пропал!?
— У меня, пропал. Митя Евсеев из старшей группы и одежды нет, — Лизавета села в кресло и зарыдала, закрыв лицо руками. — Господи, что теперь будет!
— Ну-ка перестань ныть! Сейчас разберемся, — после этих слов Валентины Валентиновны в кабинет ворвалась мамаша Мити.
— Эт чё тут у вас за бардак? Где мой ребенок?! — с порога завопила родительница.
— Мамаша, вы что себе позволяете! Не сметь мне здесь так разговаривать! — загудела монументальная Валентина Валентиновна и поправила яркие бусы. — Сигнал получен! Видите, разбираемся уже!
— Че вы тут в своем курятнике развели! Где сын мой?!
— Я заслуженный работник Министерства просвещения, и я… я не позволю… Я тридцать лет здесь… — загудела побагровевшая Валентина Валентиновна и, после недолгой перепалки с мамашей, отдышавшись, подытожила: — Так, ладно, хватит здесь суматохой заниматься. Пойдемте его искать. Времени терять нельзя.
Тут уж поднялся настоящий переполох. Валентина Валентиновна поставила на уши весь коллектив, и все, кто мог, облазили каждый угол садика. Поиски оказались безрезультатными, и только когда все высыпали на улицу искать мальчика на верандах, дворник сказал, что видел Светлану Петровну с каким-то мальчуганом.
— А ты куда смотрел!? — обрушилась на дворника, раскрасневшаяся от нервов Валентина Валентиновна. — Пьяный опять! Выговор у меня получишь!
— Да, я… я-то причем?
— Бежимте к ней домой Валентиночка Валентинна. Она вон там на соседней улице живет! – указала пальцем Лизавета. — Бежимте быстрее за мной. Я ихний дом знаю у меня там теща живет.
— Посмотри-ка, теща у нее там живет! — завопила хмельная мамаша, едва передвигаясь от усталости и воздействия алкоголя. — Собралась тут мафия! Детей воруют средь бела дня!
— Точно, пойдем к ней! — Валентина Валентиновна вытерла платком пот с лица и не стала спорить с мамашей Мити. — Ох, у меня, наверное, сейчас сердце выскочит! Пойдем, Лизавета! Пойдем!
— А мне с вами? — спросил вдруг дворник и тотчас, выслушав в ответ отборнейшую брань, получил задание звонить в милицию и вызвать наряд по указанному Лизаветой адресу.
Всё закончилось уже очень скоро, но шумно и безобразно. Дворник по недоразумению наговорил дежурному такой ереси, что наряд милиции прибыл ровно к тому времени, как во двор ворвались две невменяемые женщины в белых халатах и обезумевшая мамаша. В это же самое время Николай возвращался со школьной секции и воочию застал «расправу» над матерью.
— Вон она! — завопила Лизавета. — И мальчишка вон с ней сидит. Бежимте!
Когда вся разъярённая «компания» из работников детского сада и сотрудников районного отделения милиции окружила Светлану Петровну, она толком не могла понять, что происходит. Митя сидел рядом с ней на лавочке, крутил рукой со старым компасом на запястье и счастливо ел мороженое.
— Что происходит!? — завопил Николай, пытаясь огородить мать от нападок.
— Не лезь, шпана! — громовым басом заголосила Валентина Валентиновна и оттолкнула Николая.
— Мама! — вскликнул испуганный Митя, узнав мать среди разгневанных лиц.
— Митенька, сыночек! — Потерпевшая мамаша схватила сына на руки. Митя заплакал, уронив шарик мороженного и держа в руке пустой вафельный стаканчик.
— Светлана, ты что учудила то! — Нервно закричала Лизавета, ткнув рукой Светлану Петровну в плечо. — Чокнулась совсем уже! Да, я из-за тебя чуть не получила инфаркта миокарды!
— Не смейте на нее орать! Не трогайте ее! — крикнул Николай и решительно шагнул в сторону Лизаветы.
— А ты чего стоишь истуканом? — рявкнула Валентина Валентиновна на одного из милиционеров и толкнула вперед на Николая. – Арестуй шпану!
— Гражданочка! – Завопил молодой сержант. — Это что за безобразие?!
— Я тебе не гражданочка, — Валентина Валентиновна грозно посмотрела на растерявшегося сержанта. — Давай, арестовывай! А то я доложу твоему начальству за твое бездействие. Будешь еще ко мне бегать извиняться.
В течение нескольких минут склока достигла апогея. К выяснявшим отношения женщинам присоединились ещё несколько сидевших во дворе зевак. Воспитательницы вопили о похищении ребёнка, мать прижала к себе перепуганного Митю, а Николай сквозь общий шум пытался объясниться с сотрудниками милиции.
Светлана Петровна переводила взгляд с одного участника скандала на другого, пока они все не превратились в единую шумящую массу. Голова ее закружилась, и женщина повалилась с лавки на землю.
— Мама, тете Свете плохо! — мальчуган перестал хныкать и ткнул пальцем в сторону Светланы Петровны. Только тогда мать заметила на его запястье большой потёртый компас.
— Это ещё что за дрянь?! Дай-ка сюда! — она поставила ребёнка на ноги, сорвала компас с его руки и швырнула на землю рядом со Светланой Петровной. — На, чокнутая, забери!
Николай присел рядом с матерью на колени и попытался обнять её, стараясь отгородить от кричащих людей.
— Отпустите нас, отпустите… Она не виновата, она болеет, ей плохо сейчас, понимаете? — вопил Николай и тут же нашептывал лежащей на земле матери: — Мама, всё будет хорошо. Не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся…
К толпе подошёл участковый и отвёл в сторону лейтенанта.
— Так, товарищи женщины, будем заявление писать? — громко спросил лейтенант после короткого разговора с участковым.
— Ничего мы писать не будем! — завопила Валентина Валентиновна. — Вы, вон, лучше эту допрашивайте или в психушку её увезите. Она же больная!
— Последний раз говорю: для подачи заявления необходимо будет проехать в отделение. Так что прошу немедленно пройти в машину.
— Товарищ лейтенант, — в разговор вступил участковый. — Я сам всех опрошу на месте и составлю рапорт. Разрешите мне разобраться в ситуации?
Лейтенант что-то буркнул, и наряд уехал, после чего разошлись и зеваки. Маленький Митя с мамой ещё некоторое время постояли в кругу воспитательниц, и, когда стало понятно, что ребёнок не пострадал, все начали расходиться.
— Мама, — задыхаясь от волнения, вымолвил Николай, наконец посадив мать на лавку с помощью участкового. — Мамочка моя любимая, что случилось? Почему они набросились на тебя?
Николай отряхнул одежду матери и, смахивая сухую землю со щеки Светланы Петровны, посмотрел ей в глаза — они были абсолютно пусты и неподвижны.
— Мама, пойдём домой, прошу тебя, — взмолился Николай. — Слышишь меня?
Светлана Петровна протянула Николаю руку с разбитым компасом и по-детски захныкала. Николай окончательно растерялся, но участковый успокоил его и помог довести мать до квартиры.
К вечеру того же дня Светлана Петровна лежала в полнейшем бреду и горячке. Испугавшись, Николай отправил её в больницу и получил «передышку» на несколько дней. После возвращения из больницы состояние её ухудшилось: женщина стала забываться. Уходя в школу, Николай привязывал ей на руку ремешок с домашним адресом — на случай, если она потеряется в городе.
В конце семидесятых Николай поступил в Лесотехнический институт и получил отсрочку от призыва на военную службу. Годы учёбы стали для него очередным испытанием: днём он учился, вечером работал на мебельном заводе, а ночью, мертвецки уставший, он возвращался домой, почти не обращая внимания на бредившую мать.
Будучи морально подавленным и истощённым физически, он чувствовал, как проваливается в бесконечную, беспросветную яму бытия, выбраться из которой он потерял всякую надежду. Бесцветные дни и ночи продолжались ровно до тех пор, пока Николай не встретил Екатерину, студентку из другой группы. Их неожиданное знакомство переросло в глубокое чувство всего за месяц. Екатерина, сама добродетель, полюбила его всем сердцем. Около года они встречались в его квартире, а после третьего курса Екатерина отказалась от места в общежитии и на правах невесты переехала к Николаю. Вопрос их супружества оставался лишь делом времени, хотя до свадьбы им предстояло многое преодолеть. Самым тяжелым испытанием для влюблённых оказалось соседство с безумной матерью Николая.
Готовность Екатерины принять на себя часть обязанностей по уходу за Светланой Петровной восхищала Николая. Жертвенность и поистине христианское терпение Екатерины облегчили душевные мучения Николая и отчасти развеяли тот мрак, с которым он уже смирился. Катя же смиренно несла свою ношу, и Николаю даже показалось, что мать временами шла на поправку.
На четвёртом курсе влюблённые решили пожениться. Подав заявление в ЗАГС, они, держась за руки, счастливые, шли по улице. Молодые люди строили планы, трепетно рисуя совместное будущее в самых ярких красках. Восторженные, они приближались к дому, предвкушая, каким приятным сюрпризом будет эта новость для Светланы Петровны.
Уже во дворе, они заметили милицейскую машину. Николай сразу узнал участкового, который помог ему несколько лет назад. Сердце его почувствовало беду. Весть, ожидавшая их, оказалась трагической: Светлана Петровна угодила под автобус, когда пыталась самостоятельно сходить в магазин.
Мать схоронили тихо, да и пригласить на прощание с ней было особо некого. За годы болезни о ней, как водится, все позабыли. Похоронили ее рядом с мужем и маленьким Никитой.
Николай не сразу примирился со смертью матери. Лишь спустя три недели наступило то облегчение, которое позволяет реже оглядываться назад, тем более что приближалось время бракосочетания. Собирать гостей на свадьбу не стали и расписались без лишних торжеств.
Годом позже супруги закончили институт и вместе трудоустроились на один завод, где все эти годы подрабатывал Николай.
Долгое время Екатерина не могла забеременеть, и вот, наконец, к двадцати восьми годам ей удалось зачать. Бесконечно воодушевлённый Николай заметно изменился. Он окружил жену невероятной заботой, стараясь оберегать её и будущего ребёнка от всевозможных угроз, и беспокоиться было о чём. Беременность Екатерины проходила очень болезненно: на протяжении всего срока она чувствовала себя плохо, хотя и старалась не подавать вида мужу, который с нетерпением ждал первенца.
Заветный срок приближался в один из дней счастливый будущий отец привез белую кроватку с резной спинкой для дочки, которую уже решили назвать Полиной. Вечерами, пока Екатерина спала, он подходил к кроватке, поправлял белое одеяльце и аккуратно взбивал подушечки, представляя, как уютно здесь будет малышке.
Одним таким вечером он вдруг услышал болезненный возглас Екатерины.
— Коля, Коля! — кричала Екатерина. — Быстрей, быстрей сюда!
— Что! Что случилось?! Катя, что с тобой?! — Николай прибежал с кухни и растерянно уставился на изнеможённую Екатерину.
— Кажется, воды отходить начали! — превозмогая боль и едва дыша, вымолвила Екатерина.
— Как, Господи! Да какие ж воды! Ведь ещё почти месяц! — нервничал Николай, не находя себе места.
— Вызывай скорую! Быстрее!
Медицинская бригада приехала без промедления. Фальшивая игривость врача, собиравшего Катю в больницу, насторожила Николая. Проводив жену и врачей, он вернулся в комнату и откинул одеяло на кровати. Вся простыня была в крови. Николай оцепенел от страха.
«Что же это?! Что же это такое… — беспомощно бормотал Николай, чувствуя, как ужас сдавил ему грудь и сердце. — Катя! Катенька! Я сейчас, сейчас…»
Наспех собравшись, он выскочил на улицу и отправился в родильный дом, где Екатерина уже начала рожать…
Всю дорогу с работы сегодня он вспоминал тот день, который застыл в его памяти тридцать два года назад. Вернувшись около семи часов вечера и скинув ботинки, Николай Михайлович остановился напротив зеркала в прихожей. Недолго рассматривая невысокого, поседевшего человека с круглым лицом и уставшими глазами, он направился на кухню и достал бутылку холодного пива, с которой уселся в кресло напротив телевизора.
Несколько жадных глотков освежили его, и он оглядел аккуратно убранную Полиной комнату в поисках телевизионного пульта. Заметив его на комоде в углу комнаты, он выругался, не желая вставать из уютного кресла. Сделав ещё несколько глотков пива, Николай Михайлович покосился на пульт, словно тот намеревался улизнуть от уставшего хозяина.
Николай Михайлович поднялся и почувствовал усталость вместе с лёгким опьянением.
— Вот чёрт! — выругался Николай Михайлович. — Шестьдесят — не тридцать. Не побегаешь уже.
Шурша тапками, он добрел до комода, и в это мгновение в прихожей раздался звонок. Николай Михайлович замер от неожиданности, затрудняясь вспомнить, когда в последний раз слышал этот дребезжащий звук.
«Может, ошиблись дверью? — подумал он и, не двигаясь, прислушался к тишине, которую вновь разрушил многократный и назойливый звонок. — Кто бы это мог быть?»
Николай Михайлович отправился в коридор, который теперь был наполнен бесконечным и, видимо, последним отчаянным звонком незваного гостя.
— Привет, Николай Михайлович! Узнаёшь? — На пороге стоял худощавый мужчина среднего роста с густыми, но небольшими ухоженными усами и взъерошенными волосами. Визитёр был в костюме с расстёгнутой на несколько пуговиц рубашкой и с ослабленным галстуком. Гость широко улыбался, обнажив крепкие белые зубы, очевидно, ожидая от удивлённого Николая Михайловича тёплого приёма.
— Я… — смутился Николай Михайлович, рассматривая провинциальный костюм гостя и неестественно распухший портфель, который мужчина придерживал под мышкой, в то время как в другой руке держал бутылку коньяка.
— Не мучься, Михалыч, — гость громко и раскатисто захохотал, — Александр Кулагин? Ну? Вспоминаешь?
— Сашка, — растерянно улыбнулся хозяин. — Откуда ты!? Сколько же лет прошло… Да тебя не узнать совсем!
— Пустишь? А то топчемся на пороге. Неудобно как-то.
— Конечно, давай проходи, — Николай Михайлович неловко обнял гостя. — Снимай-ка свой пиджак, а то душно у нас. Я, знаешь, боюсь этих кондиционеров — всегда простываю. Давай-ка, проходи в комнату, а я перекусить соберу. Сам только с работы пришел.
Александр поставил бутылку на журнальный столик и присел на подлокотник кресла, осматривая квартиру Николая Михайловича, в которой он не бывал около десяти лет. Жилище Николая Михайловича сильно изменилось с тех пор. Небольшая трехкомнатная квартира была со вкусом отремонтирована, а в комнате стояла отличная европейская мебель.
Кулагин крутил головой, щурясь и приглядываясь к фотографиям, которые были развешаны на каждой из четырех стен гостиной в стильных багетах. Гость всё же не удержался от любопытства и встал с кресла, желая внимательнее разглядеть семейный фотоархив.
Николай Михайлович скрупулёзно разместил фотоснимки в определённой последовательности, создав из них настоящую хронологию своей жизни. Оригинальности в снимках Александр не нашёл, поскольку это были портреты или малохудожественные групповые кадры, дорогие лишь для хозяина квартиры. На всех снимках, как водится, блистали улыбки и всеобщая радость, которой так не хватало Николаю Михайловичу на протяжении всей жизни.
Александр остановил взгляд на лучезарном портрете супруги Николая Михайловича. Кулагин помнил душевные рассказы о Екатерине, которыми делился отчаявшийся отец с новорождённой дочкой на руках. Александр тогда терпел эти истории с известной долей безразличия, свойственной всякому молодому человеку, оказавшемуся невольным слушателем бед другого. Многими годами позже, когда он сам стал отцом, он с ужасом представлял, как Николай Михайлович растил дочь один, хотя и не без помощи соседей и нянек.
Александр, впрочем, как и многие другие, не знал и догадаться не мог о тех мучениях, что разрывали душу Николая Михайловича, когда он получил свидетельство о смерти жены раньше свидетельства о рождении дочери. Одному Богу было известно, как в перепачканных на кладбище брюках рыдал он возле белой детской кроватки с резной спинкой, держа в руках портрет Екатерины с поминального стола и всматриваясь в лицо спящей малышки. Как бессмысленно и тщетно вопрошал он, задыхаясь от слёз: «За что?» — и как безмолвен был в тот миг Создатель. Никто не ведал, чего стоило Николаю Михайловичу полюбить Полину, чьё появление на свет прервало жизнь самого дорогого для него человека. Какие только греховные мысли не посещали его, прежде чем девочка стала смыслом его и жизнью его.
Александр трудоустроился на мебельный завод, когда Полине было уже пятнадцать лет, и она переходила в старшие классы. Увидев её фотографию, Кулагин замер, едва узнавая знакомые черты высокой, нескладной девчонки в короткой школьной юбке. Он не сразу разобрал, какого года была эта фотография, но она оказалась последней в череде семейных сюжетов, несмотря на то, что Полине уже было чуть больше тридцати лет.
— Михалыч, ремонт у тебя знатный. Помнишь, мы у тебя лет десять, наверное, назад «стенку» собирали!? — Кулагин развернулся, окинув гостиную оценивающим взглядом. — Так у тебя тогда совсем другой интерьерчик был.
— Помню, конечно, - крикнул с кухни Николай Михайлович. — Я уж выкинул ту мебель. А ремонтом Полина занималась, поэтому так современно всё получилось. У неё знакомая дизайнер была, она такой красивый проект сделала.
— Да уж, современно, — подтвердил Кулагин. — У тебя тут прям галерея! Это супруга твоя?
— Да, это Катя. Мы еще студентами были. Восьмидесятый год. Олимпиада.
— Красивая она у тебя.
— Да, — Николай Михайлович появился в комнате с большим блюдом в руках. — Красивая… только вот пожить не получилось. Как Полина родилась, так и …
— Михалыч, ну что ты, ей Богу! — Александр бережно выхватил блюдо с нарезанной колбасой и сыром из дрожащих рук Николая Михайловича и, поставив его на столик рядом с бутылкой, усадил хозяина в кресло. — Жизнь ведь продолжается, а ты… Ну, прости меня, дурака. Ты ж мне рассказывал всю историю тогда на заводе. Помнишь? А я вот…поверь, совсем не хотел тебя обидеть. Ну…Михалыч!
— Ладно, ты и ни при чём тут, просто в последнее время вспоминаю её часто, и чего-то сегодня опять нахлынуло вдруг, — Николай Михайлович шмыгнул носом. Не обращай внимания, сейчас всё пройдёт…
— Я вот коньяк привез. Сам-то я уже не особо увлекаюсь, но такую встречу можно рюмочкой отметить. Давай по маленькой, а то я измотался в вашей Москве за сегодня. Второй раз за месяц приезжаю. И вот здорово, что тебя застал. Я ведь неделю назад к тебе приходил, но дома никого не было. Я, знаешь, адрес то твой помню, а сам думаю, может ты переехал и квартиру продал. Честно говоря, уж и не надеялся на встречу. Контактов-то нет никаких. И вот ты дома оказался! Я сразу решил, что судьба значит.
— Судьба? — несколько удивился Николай Михайлович.
— Да, судьба, — Александр разлил коньяк по рюмкам. — Давай-ка за встречу, а потом я тебе все расскажу. Не поверишь!
Александр подмигнул Гончарову и выпил рюмку коньяка.
— За встречу! — улыбнулся Николай Михайлович и опрокинул рюмку.
— Помнишь, как ты «драл» меня тогда на заводе? Когда за брак распек меня перед все бригадой и премии лишил? Ох, и разозлил ты меня тогда страшно, но все по справедливости было… — Александр улыбнулся и снял пиджак. — А помнишь, как ты меня с конвейера снял и из цеха взашей выгнал, когда я спинку кровати запорол? Мужики потом надо мной неделю издевались.
— Конечно, помню. А ты что думал, я тебя по головке поглажу, — улыбнулся Николай Михайлович. — За свои поступки надо отвечать.
— Знаю, Михалыч, знаю. Я уже давно твою науку переосмыслил. Во многом ты был прав. Если бы не ты, то я бы никогда до начальника цеха не добрался. И теперь вот директором фабрики не стал бы. Я тебе, Михалыч, правда, многим обязан и спасибо тебе сказать хочу. Не драл бы ты меня тогда, я бы так на конвейере и забивал бы шканты по сей день. Да и спился бы, наверное.
— Ладно тебе, — смутился Николай Михайлович, — на какой же фабрике ты директор теперь?
— В N-ске.
— Подожди, а не туда ли тогда за юбкой убежал и смотри-ка, — Николай Михайлович дружески засмеялся, — юбка тебя до директорского кресла довела.
— Да, было дело, — Александр пригладил ладонью усы и, разлив коньяк по рюмкам, выпил, не дожидаясь собеседника. — Я уж и развестись успел. Такой заразой оказалась, даже вспоминать не хочу. Как денег не стало, и я в долгах сидел, так она мне всю плешь с тёщей проела и выгнала. А как зарабатывать начал, так проснулась. Звонит день и ночь.
— А дети-то есть?
— Есть, дочка. Шесть лет. Вот фотография, - Александр открыл бумажник и достал фото. – Она у меня красавица. Прямо принцесса маленькая.
— На тебя похожа.
— Похожа, — Александр поцеловал фотографию и бережно спрятал её обратно в бумажник. Он помолчал некоторое время, собираясь сказать что-то важное. — Михалыч, я юлить не хочу. Ты знаешь я человек прямой. Я ведь к тебе по делу приехал.
— По делу? – ухмыльнувшись, спросил Николай Михайлович. — По какому же?
— Я, Михалыч, как уже сказал, директор большого производства в N-ске, - Александр улыбнулся.
— Молодец, - искренне порадовался Николай Михайлович. – Как же ты так умудрился?
— Ох, даже не спрашивай. Там удивительная история случилась, — Кулагин задумался, собираясь с мыслями. — Где-то месяца три назад город избавился от фабрики и продал через аукцион. У нас поменялся владелец и хозяином стал некий Тишлер Борис Юрьевич. Тогдашнего директора, прохиндея какого свет не видывал, враз уволил. Потом главного снабженца — так на том вообще пробы ставить негде. Крутой мужик этот Тишлер оказался, знаешь, крепкий такой хозяйственник. Ну, по фабрике разные слухи пошли: мол разгонят всех, продадут и тому подобное. А он взял и назначил собрание в актовом зале. Пришел с коллективом знакомиться. Собрался народ весь расфуфыренный, а бухгалтерия так напудрилась, что не узнать никого. Много говорил про перспективы, про инвестиции всякие, про стратегию и спрашивает: мол, кто хочет высказаться? Я же замначальника цеха был, а меня этот бывший директор в старшие мастера разжаловал ни за что. Думаю, скажу как есть, а то вся эта шушера отмолчится и при новом хозяине будет чаи попивать. Пусть хоть знает, что не одно ворье на фабрике работает.
— Ну ты, Сашка, даешь! — рассмеялся Николай Михайлович. – Смело!
— А чего мне терять-то? Ну, выгонит, так уеду я к черту из этого N-ска, и поминай как звали. Выхожу на трибуну и как выдал ему всё: про станки изношенные, про цеха с текущими каждый год крышами, про столовую с тараканами… В общем, нарезал ему правды полные карманы. А народ слушает, боязливо поддакивает, а в конце уж хлопать стали.
— А он что же? Молчит и слушает?
— А что ему сказать-то? Он тоже по фабрике ходил и всё своими глазами видел, — Кулагин разлил коньяк по рюмкам. — Я, правда, струхнул потом. Ругал себя. На кой черт, думаю, я наговорил с три короба?. Кому вся эта правда нужна? А он вдруг встает и говорит прямо при всех: «Вы, Александр Евгеньевич, готовы представить свое видение модернизации фабрики? Я в своей жизни демагогов много видел, а если вы человек дела, то и предложение дать сможете грамотное», — Кулагин, цитируя Бориса Юрьевича, как мог, старался изобразить его тон. — Я, Михалыч, прямо завелся. Ты меня знаешь! Говорю: «Дайте неделю, и представлю план по всем направлениям». Народ тут прямо взбеленился… Выкрикивают из зала, поддерживают.
— Сашка, бунтарь ты был, бунтарем и остался.
— Михалыч, а куда отступать-то? Ждать, пока нас китайцы сожрут или итальянцы? Я ему и про это сказал, — улыбнулся Кулагин.
— Тут ты прав, конечно. Сейчас конкуренция большая, — Николай Михайлович с неподдельным интересом слушал Александра.
— В общем, прошла неделя, и звонит его новая секретарша, нашу-то, прежнюю «доярку» вместе со старым директором выперли, — и говорит, что ждут от меня сегодня план. Я уж все подготовил и доложил, как мог. Зря, может, кипятился, но вошел к нему в кабинет старшим мастером, а вышел директором фабрики.
— Ничего себе.
— Да, вот такая история, — Кулагин удовлетворенно улыбался, заметив, как его рассказ поразил Николая Михайловича. — Вот я уже несколько месяцев и кручусь день и ночь.
— А как ты хотел? Взялся — вези. Теперь никуда не денешься.
— Так и везу, Михалыч, везу. Сейчас вот реконструкцию будем делать. Борис Юрьевич собирается кредит большой брать. Я уже и оборудование присмотрел. Не поверишь, половину Европы объездил, даже в Китае был. Нашел! — Александр довольно улыбнулся. — Теперь вот тут к банкиру одному ходил по протекции. Борис Юрьевич направил. Средства серьезные на развитие дадут, обязательно дадут. Банкиры эти, конечно, те еще прохиндеи, но суммы реальные и процент подъёмный. Прорвёмся!
— Ты всё такой же упорный, как и был. Не свернуть тебя, — Николай Михайлович слушал с удовольствием целеустремленного ученика.
— Не свернуть, Михалыч, теперь уж никак не свернуть. Теперь меня сам чёрт не свернёт. Мне только помощь нужна.
— Помощь?
— Да, — Кулагин пристально уставился на Николая Михайловича. — Нужен ты мне, Михалыч, на фабрике. Не с кем мне новое производство поднимать. Я вот, знаешь, ехал и думал о тебе всю дорогу. Думаю, дадут денег, а кто у меня всем этим заниматься будет? И понимаю, что некому.
— Да уж прям и некому?
— Нет, специалисты, конечно, есть, но всё — молодёжь нового пошиба или совсем старые. Мне, знаешь, опереться там не на кого. Спина мне нужна, крепкая спина. Понимаешь? Опыт твой, трудолюбие, авторитетность, порядочность, в конце концов. Ты только представь, ведь не меньше миллиарда дадут, а то, может, и больше. Деньжищи-то какие! Я же за них в ответе. Разве я могу доверять кому-нибудь больше, чем тебе? Я же тебе, как себе, доверяю.
— Понимаю, — захмелел Николай Михайлович. — Только как же ты всё это решил устроить?
Александр встал из-за стола, нервно прошёлся по гостиной и, остановившись посередине, махнул рукой:
— Поедем ко мне! Замом моим будешь! — глаза Кулагина азартно засверкали.
— Я… — Николай Михайлович не нашёлся, что сказать, и выпил коньяк. — Да ты хоть бы предупредил, а то прямо вываливаешь вот так с порога. Разве так можно?
— Михалыч, я всё обдумал, — Александр вновь сел напротив и внимательно посмотрел на Гончарова. — Там, если с умом подойти, то реконструкции на год-полтора. Зарплату я тебе положу достойную. Квартиру от фабрики сниму, какую скажешь. Михалыч, прошу тебя!
— Я вот так, с наскока, не могу. Мне надо всё обдумать. Я тебе вот так, за две минуты, не отвечу. Я же не могу всё бросить. Работу, дочь…
— Какую работу, Михалыч? «Сторожить» эти бараки ржавые? Ездил я как-то посмотреть наш завод — ностальгия пробрала. Меня на проходной не пустили. Я снаружи через забор глянул и… там уж только цеха с прогнившими крышами остались. Охранник сказал, что под склады сдаёте, производство давно мёртвое. Кто там вообще сейчас работает? Видел, мужики какие-то курят возле проходной. Тьфу! Пьянь одна. За что тебе там цепляться? У нас-то люди работать готовы… это же не Москва, это Россия. Разницу понимаешь?
— Не говори так, — с обидой в голосе произнёс Николай Михайлович.
— Да, мне самому тошно от этого зрелища было, — Александр характерным жестом схватился за горло. — Только один хрен — завод «умер». Чего ты там делаешь-то? Штаны просиживаешь за тридцать тысяч? Ты же до мозга костей инженер, управленец. Вот увидишь, снесут там всё к чёртовой матери, да барыгам землю под рынок отдадут. Будто ты не знаешь, как это делается?
— А как я дочь оставлю?
— Дочь!? Сколько ей лет уже? — Кулагин задумался. — Уж если мне сорок пять, то ей…
— Тридцать два.
— Тридцать два! Взрослый человек, — Александр закурил, не спрашивая разрешения. — Замужем?
— Нет, она…
Дверь в квартиру открылась. Мужчины услышали шаги Полины. Не подозревая о госте, она устало скинула туфли, повесила пиджак и расстегнула верхние пуговицы блузки, в которой провела весь этот изнурительный день. Подойдя к гостиной, девушка замерла: посреди комнаты со всклокоченными волосами и сигаретой в зубах стоял незнакомый мужчина, а рядом сидел захмелевший отец. Всё это напоминало затянувшееся производственное совещание.
— Здрасьте, — тихо сказала Полина, поспешно застегивая блузку. — Пап, это что за дела?
— Это дочка Александр Кулагин, мой ученик и коллега… друг … вот, приехал в гости. Ты помнишь его?
— Александр Евгеньевич Кулагин, — гость поправил галстук и протянул руку Полине.
— А ты его совсем не узнаешь? Помнишь, он тебе в детстве велосипед сломал?
— Нет, пап, я про велосипеды уже давно не помню, — она не стала пожимать руку Александру и прошла мимо, желая открыть дверь на балкон.
Александр проводил её взглядом и понимающе подмигнул Николаю Михайловичу.
— Полин, ты не смотри так на нас. Мы сейчас всё уберём.
— Полина, вы извините, что я без приглашения, — Александр виновато пожал плечами. — Так получилось, и отца не ругайте, пожалуйста. Я ведь в последней надежде зашел. Знаете, какой он у вас человек…
— Знаю, — резко ответила Полина, принявшись собирать со стола остатки закуски. — Сейчас сляжет с сердцем и потом всю ночь умирать будет и в скорую названивать.
— Полина, не сердитесь. Я уже ухожу. У меня самолёт через два часа, а мне ещё до аэропорта добраться надо, — Александр обратился к Николаю Михайловичу. –Михалыч, вот тебе визитка, подумай. Позвони мне обязательно. Решишь отказаться, все равно позвони и откажись, а я поеду. Бывай, рад был тебя видеть, и позволь мне тебя обнять.
Александр неловко склонился над Гончаровым и обнял его, после чего взял портфель и направился в коридор, где к нему подошла Полина.
— Полина, я уже немножко выпил и мне теперь легче сказать будет. — Александр взялся за ручку входной двери, — Мы, возможно, уже никогда больше с вами не увидимся, и вы извините меня за такой вот визит. Просто… поддержите отца. Он вам все расскажет. Николай Михайлович редкий человек. До свиданья. И удачи вам.
Гость быстро справился с замком и ушел. Полина некоторое время в растерянности смотрела на дверь, чувствуя неловкость от того, как повела себя.
— Пап, что случилось? — Полина вернулась в гостиную.
— Да все нормально, дочка, — Николай Михайлович глубоко вздохнул, — зря ты так с ним. Он нормальный мужик, и мы столько лет не виделись, а он, видишь, специально нашел меня. Приехал Бог знает откуда и по адресу нашел меня.
— Пап, прости. Я просто дико устала, да и выглядит всё это... Зачем он прокурил всю квартиру?
— Знаешь, дочка, Александр пригласил меня к себе на год-полтора. Там помочь ему надо на фабрике. Он директор. Один, говорит, не справляется. Приезжал в Москву за кредитом и заехал ко мне.
— Куда пригласил? — с удивлением произнесла Полина.
— В N-ск, а что? Что тут такого? — Николай Михайлович продолжал говорить.
— Нет ничего, просто я… — Полина отвлеклась на звонок мобильного телефона и подняла указательный палец, попросив отца помолчать. — Да, слушаю.
— Полина Николаевна, вас беспокоит Мария, секретарь Сергея Петровича Дубенского. Завтра у вас собеседование с вашим непосредственным руководителем Германом Сергеевичем Зиминым, — сообщила секретарь. — Вам будет удобно в двенадцать часов?
— Конечно, — Полина занервничала и прикусила нижнюю губу. — Ровно в двенадцать я буду у вас.
— Нет, к нам вам больше приходить не надо. После собеседования с Германом Сергеевичем вас проводят в отдел кадров. Все указания относительно вас уже отданы, и я официально подтверждаю ваше трудоустройство от имени Сергея Петровича. Осталось последнее формальное собеседование, а мы с вами свяжемся позже. Всего доброго.
— До сви… — вызывающий абонент отключился, и Полина не успела попрощаться.
— Кто это, дочка? — спросил Николай Михайлович, заметив настороженность в лице Полины.
— Папа, — Полина широко улыбнулась и обняла отца. — Папа, мне предложили работу. Пойдем, мое назначение отметим…
Полина прошла на кухню и включила чайник, пригласив отца пить чай.
— Дочка, ты выглядишь уставшей, — Николай Михайлович сел за кухонный стол и посмотрел на изнуренную поисками работы Полину.
— Как ты думаешь, ходить несколько месяцев по собеседованиям и выворачиваться там перед каждым? — Полина устало вздохнула. — Конечно, устанешь. Я уже выжатая как лимон. Слава Богу, хоть что-то нашла.
— Хорошее место?
— Не знаю ещё. Да и какая разница, пап? Везде одно и то же. Лишь бы платили, а остальное… — Полина на мгновение задумалась, прислушиваясь к бурлению воды в чайнике. — Ты мне лучше расскажи, что ты придумал с этим Кулагиным?
— Да вот… — Николай Михайлович прервался и с досадой покачал головой. — Все-таки зря мы так прогнали Александра. Он ведь с чистым сердцем, а мы…
— Да всё нормально, не переживай. Я ему напишу, извинюсь. Не забивай голову, — Полина выключила чайник и принялась возиться с чашками, заваривая чай. — Чего он хотел-то от тебя?
— Зовёт в N-ск фабрику мебельную поднимать. Поменялся, говорит, владелец и хочет производство заново на ноги поставить. В общем, предлагает переехать к ним. Условия обещает создать нормальные.
— Пап, ты чего? Чего ты там один делать будешь?
— Работать. И потом, — Николай Михайлович замолчал, пытаясь подобрать слова, — Полин, тебе свою жизнь надо устраивать. Квартиру мы ещё одну неизвестно когда купим, а жить тебе со стариком… неправильно это, совсем неправильно. Может, на новом месте найдешь себе…
— Папа, опять ты, — с укором произнесла Полина.
— А что? Я внуков хочу, — Николай Михайлович с натянутой улыбкой посмотрел на Полину.
— Папа.
— Тебе нормального мужика надо найти. Крепкого такого, который на ногах как на сваях стоит. Вот такого, — Николай Михайлович замешкался, пытаясь привести пример, — такого… такого, как Сашка.
— Какой Сашка, папа? Ты о чём? — с удивлением смотря на отца, произнесла Полина.
— А что? Уж он не хуже твоего этого последнего… чистоплюя женатого. Что ты всё с ним якшалась? Как его… Виталик?
— Валерий.
— Точно, Валерка.
— Да забудь ты про него. Нет его уже.
— Тоже мне, кобелёк хренов. Как я его тогда с лестницы только не спустил? Зря сдержался. Не мужик, а... тьфу! Был бы я помоложе, так я бы ему эти цветы с шампанским засунул бы куда надо. Как ты с ним вообще могла…
— Папа! Перестань!
— Извини, дочка, — Николай Михайлович поднялся со стула и обнял её. — Просто я переживаю за тебя, и ты — всё, что у меня есть и было все эти годы после смерти мамы. Я ведь для тебя одной и жил всегда. А сейчас… сейчас, понимаешь, прав Сашка, сижу на ржавом заводе, штаны протираю. А зачем? Не знаю…
— Зря ты выпил.
— Да ладно тебе, — Николай Михайлович сел обратно за стол и решительно посмотрел на дочь. — Уеду я. У нас на работе дела всё равно плохи, а новые хозяева и не заметят, что меня не стало. Плевать теперь всем на всех. И чего тут сидеть, если там хоть подзаработать можно. Ты же новую машину хотела… а я через год-полтора вернусь. А, как думаешь?
— Не знаю, пап, решай сам. — Полина поставила чай на стол. — Только ты сейчас кого уговариваешь? Меня или, может быть, себя?
— Год пролетит и не заметишь, — Николай Михайлович говорил, не обращая внимания на вопрос Полины, — тут вон шестьдесят лет пролетело за миг, а я всё чего-то жду… Поеду я, Полин? А? Подниму производство и вернусь, обязательно вернусь…