Еврей

Оба моих дедушки Николай и Василий любили шахматы. В праздники, когда собиралась большая компания друзей и родственников, они вдвоем уходили на кухню, расставляли фигуры и начинали игру. Особым правилом у них было "пропускать стопочку" по поводу каждой "съеденной" шахматной фигуры. Таким образом игроки уравнивали шансы :)

Дедушка Николай выпивал только по праздникам в хорошей компании. А дедушка Василий без водки не мог прожить и дня. В войну он был танкистом, дошел до Берлина. То, что он выжил - случайность, но иначе никто не написал бы этих строк. Когда он приходил к нам и видел меня, то вместо приветствия кричал: "Ага, попался партизан! Сейчас мы его..." Было страшно, я прятался за шкаф, а дед Василий продолжал: "Ничего, мы все равно его найдем!".

Дедушка Николай, напротив, всегда был очень добрым и ласковым. Он брал меня на руки, подбрасывал под потолок и распевал: "Андрюшку в печечку, да на растопочку…". Это было весело, и я смеялся. Еще я помню, как он прыгал по комнате, изображая зайца, когда рассказывал, как укрывался от бомбежки в блокадном Ленинграде. Все, что рассказывал дедушка Николай, было смешным, добрым и веселым.

Здесь, раз уж зашла речь о прибаутках, я не могу не вспомнить и бабушку Клавдю. Как-то раз зимой она забирала меня из детского садика. По дороге домой я засмотрелся на работу снегоуборочной машины: два огромных железных рычага загребали снег, отправляли на транспортёр, который поднимал его вверх и комьями швырял в кузов грузовой машины. Бабушка, заметив мое восхищение хитрой траекторией движения рычагов, сказала: "Смотри, это руки Сталина". Вечером мама спросила меня, что я узнал нового. Я тут же сообщил ей, что видел "руки Сталина". Мама удивленно повернулась к бабушке, но у той как раз в этот момент что-то стало подгорать на кухне, и она быстро убежала. Впрочем, насколько я помню, какой-то разговор на кухне у них все же состоялся.

Дедушка Николай очень любил петь. В его репертуаре были "Хороши весной в саду цветочки...", "Темная ночь". И как будто из совсем другой жизни озорная лирика: "А слеза его горюцая кацилась прямо по щеке, по щеке она каци- кацилася, да прямо в валеный сапог" и еще какие-то совсем ныне забытые частушки: "А как я шла по Садовой, такая ситуация: издали канал, вблизи канализация".

В день Победы все собирались за столом. После первых громких, заздравных тостов дедушка Николай предлагал спеть и сам первым затягивал: "Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто погибал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, в горло вгрызаясь врагу...". Все подпевали сначала тихо и осторожно, но с каждой строкой песня звучала громче и увереннее. Однако, после второго куплета хитрый дедушка Николай вдруг замолкал сам и, как дирижер, решительным жестом останавливал хор: "Дальше я слов все равно не помню, следующий куплет мы пропустим...". Конечно, читатель моего возраста сразу поймет, в чем дело без объяснений: "Тост наш за Родину, тост наш за Сталина, тост наш за знамя Побед!". (Не могу не заметить, что именно этот куплет отличается совершенно непроизносимым сочетанием глухих звуков "т", "ст", "ш" и уродливой, рубленой последовательностью односложных слов: если их написал тот же автор, то в этом месте по его поэтическому чутью явно чем-то стукнули).

Когда все песни бывали спеты, начинался разговор "о политике". Обыкновенно изрядно подвыпивший дед Василий цеплялся к одному из гостей: скромному тихому мужчине в сереньком пиджаке и галстуке. Его звали Анатолий Маркович. "А ты, еврей, - начинал дед Василий, - где всю войну провел?". Чтобы не допустить ссоры женщины урезонивали деда: "Ну, прекрати. Чего ты к нему прицепился, он же еврей". "Ладно", - дед Василий был настроен миролюбиво и лично наполнял рюмку "оппонента". То, что еврей несомненно где-то отлынивал, абсолютно вписывалось в его картину мира и не вызывало ни злобы, ни ненависти, а скорее утверждало правильный порядок вещей. Затем провозглашался тост "за мир во всем мире", и праздничная атмосфера восстанавливалась.

Анатолий Маркович Гуревич никогда не обижался, не возражал. Он тихо и скромно сидел за столом, как бы подтверждая: ну да, еврей, что с меня взять... В конце 80-х, уже после смерти деда Василия, Анатолия Марковича рассекретили. Во время войны он, еврей, был резидентом советской разведки во Франции, руководил подпольным антифашистским сопротивлением. По его мемуарам был снят фильм "Красная капелла". После войны он вернулся в Советский Союз. Отсидел. Но тоже выжил.