Края Безмолвия 10. Волшебные Значки

Рурро чувствовал себя, как большой сундук со старым барахлом. Он вроде бы нужен для чего-то, но ужасно мешает в узком логове. В первый день он отсыпался в отведённом ему углу подвала. Пауу предлагал комнаты, но охотник сам попросил тихое тёмное - но тёплое - местечко.

Златые глаза плохо переносят сияние морды Пекаря. Этот подлец когда-то сделал себе медную морду и постоянно лопает горячие пирожки, пьёт горячее синее или даже серое питьё, коему нет именования. И всё затем, чтобы медный лоб и щёки не остывали. В тёплое время он каждую ночь начищает их, чтобы сверкать особенно ярко. В холодное - лишь иногда. Шаман утверждал, что у Пекаря застывает мазь для чистки.

Мудрец куда скромнее, да и дел у него полно - одно полотно небес прибить и разгладить чего стоит! И в тепло, и в стужу Великий Мудрец выглядит почти одинаково. Прячется за пологом, видимо занят своими значками-мудростями. Лишь на пару тёмных времён в полторы двадцатки он позволяет себе отдохнуть, полежать на покрывале всем своим ликом. Хотя какой то отдых? Покрывало-то прибить надо!

Гладкие, оказывается, считали совсем не так, но на то они и гладкие. Пекаря они звали Солнцем, а Мудреца, оказывается, даже не ведали к кому причислить - к самкам или к самцам. То ли Луна, то ли Месяц.

Пауу выслушал путаные рассуждения Рурро - ну не шаман он, чтобы гладко чесать языком - и долго хохотал, но отнёсся по-доброму. Сказал, что возможно и так, что может гладкие (люуди) ошибаются. Он взял тонкую палочку с железным наконечником и перенёс слова охотника на белую бумагу, покрыв её синими значками посредством жидкости из пузатой банки.  Рурро тогда чуть шею не свернул, пытаясь заглянуть в белый лист. Это его слова? Они обрели свою жизнь? Они застыли в синих знаках и теперь тот, кто может разобрать их, услышит голос Рурро через много лет?

Пауу, скаля зубы, подтвердил - да, сможет. Это называется сохранением знаний и сведений. Таким образом мудрецы люудей передают знания последующим поколениям и другим мудрецам. Один придумал "дас пулвер", польвору, и преобразил слова в значки, рассказав, как её сделать не одному, не двум, а пяти двадцаткам других гладких за короткое время.

Рурро обдумал это, лёжа на каменном полу недалеко от жаркой печи. Вот как, выходит, гладкие преуспели в мудростях! Своими значками они сохраняют придуманное в разные времена и тот, кто разбирает знаки, может повторить придуманное за много лет до него. Но кроме мудростей они сохраняют сведения о прошедших сражениях, обдумывая (а-на-ли-ззз) как поступил тот или иной вожак и к чему это привело.

Они записывают значками разные события, они передают друг другу слова по-дружески или для того, чтобы получить жёлтые или серые кружочки в обмен на нужную вещь. Оказывается значками можно даже заменить эти кружочки, а потом получить их, показав в "дас банк" лист со значками и хитрой вязью, которая называется  "подпись" и которая есть у всех взрослых гладких.

Сказания златооких передавались шаманами и стариками, но постепенно изменялись по забывчивости или от того, что кто-то не так расслышал какое-то слово. Вот если бы у них были значки! Может, им бы удалось вернуться на Мрану, где теплее и обильнее добыча? На нынешнем месте добыча скудна, вот и приходится брать дары железнозубых.

Отлежавшись, Рурро принялся изучать окрестности и покончил с этим за несколько часов. Ему страшно не понравился вонючий пруд на чистом ручье - от него несло так, что даже запах, исходивший от пятнистой синеватой шкуры Пауу и то не так глаза резал. Последний пояснил, что этот пруд появился недавно, после взрыва боевого механизма, когда погиб старший в их логове, но и нападавший вожак был убит одним отважным разведчиком из люудей.

- Мы его засыплем, - заверил Рурро Пауу. - Не только ты чуешь эту проклятую вонь. Так воняет пережжённый актолит, им тут всё покрыло.

- Ааа-то-ли-и-ит? - переспросил Рурро и узнал совершенно потрясающую вещь.

Оказывается, шаманы гладких различны по силе и способностям. Кто-то умеет говорить с деревьями, травами  и плодами, кто-то - заживлять раны, а иные - наносить их. Есть шаманы, что укрепляют камень или дробят его, есть те, кто лучше заговаривает железо или мёртвое спиленное  дерево. Есть даже такие, что могут послать лодке с тряпицей или тряпочному облаку попутный ветер, но таких мало.
 
Различия по силе всегда огорчали гладких. Раньше у них было очень мало шаманов, один на - страшно сказать - толпу в половину тысячи двадцаток. Волк даже представить себе такую стаю не мог. Но один мудрец открыл способ собирать и усиливать некую "мощь волшбы". Пауу пытался ему объяснить откуда она берётся, но Рурро так и не понял. Каким-то образом в этом был замешан Великий Мудрец. Волк испытал гордость за Отца Златооких - без его Мудрости мир слаб и даже гладкие это признают. Для этого применялись вырезанные из зелёно-белого камня звёзды. Иногда звезду вырезали из серебра, а камень вставлялся в серёдку. Такие были прочней, но теряли в силе.

Серебро - это и есть тот серый металл, из которого делают кружочки с лицом гладких. Гладкие зовут их по-разному - мунзе, финанс, минци, гроши, гельдер, марка. Но это неважно. Суть та же - серый кружок, который можно обменять на вещь. Есть, оказывается, мунзе на листках, зовущиеся шипящим змеиным словом "а-шши-х-на-шии". Язык сломаешь. Эту "ашшшихх" можно обменять на мунзе в "дас банк". Их придумали потому, что серебра и золота мало, последнее тяжёлое и удобнее хранить деньги в листочках - они-то легче.   

Но вернёмся в звёздам, что прибавляют в силе шаманов. Средняя звезда - кон-цен-тра-тор весит немного, примерно как двадцать длинных пуль. Но использование таких звёзд позволяет слабым шаманам становится сильными, и теперь шаманов у гладких - один на пятьдесят двадцаток. А вот та звезда, что не выдержав сил, разорвалась изнутри, изгадив воду и землю вокруг пруда, весила - страшно подумать - почти одиннадцать тысяч пуль. Ру честно попытался представить сколько это и ему пришла меж ушей только огромная гора жёлтых маслянистых цилиндриков.

Рурро очень удивился, узнав, что далеко не все обладатели Даров Мудреца становятся шаманами. Оказывается, у гладких этому надо долго учиться и отдавать за мудрость мунзе. А другие шаманята просто не желают и идут иными путями, тем более, что путей великое множество.

От такого количества нового разболелся лоб и охотник, сославшись на ноющие лапы и спину, опять спрятался в тёплом логове - обдумывать услышанное.

Между тем, Пауль фон Эбсен пребывал в заботах и в восторге. Дело, наконец-то дело, для авиатора! Дирижабль "Амалия" вытащили из сарая, на грузовике привезли коричневые пузатые баллоны и начали наполнять резервуары гелием, лёгким газом, что не горюч, как водород, которым приходилось пользоваться раньше. Серая обшивка тяжело раздувалась под монотонный стук локомобиля с компрессором. Слуги укладывали багаж, готовя молодого господина к путешествию.

"Амалия" сама по себе невелика - её гондола может принять всего двенадцать  человек. Половина - экипаж: капитан-навигатор, механик и три-четыре аэронавта. Пауль сам мог быть навигатором, собственно, последний год войны он им и служил. Но не на таком дирижабле, а больше, намного больше, хотя и не на самом огромном. Его экипаж  составлял сто тридцать человек.

Механиком "Амалии" был Вилли Винтерс, потомок эмигрантов из Бранна. Дело в том, что позапрошлый тамошний кайзер, а точнее кинх, малость подвинулся умом и возгласил себя самим наместником Вечного на Земи. Поговаривали, кинх это сделал вовсе не от бешенства ума, но от бешенства плоти, дабы истинный Наместник Небес - Гранд-Кардинал, чья резиденция находится в Исламуре уже пять сотен лет - не мешал ему возлежать с десятком женщин сразу, почитая их детей, как за законорожденных. Его наследники, впрочем, не злоупотребляли подобным, но им очень пришлось по нраву получать доходы с церквей. Они изгнали монахов, отобрали монастырские земли и мастерские, сами стали назначать бишопов и патеров.

Гранд-Кардинал отлучил весь Бранн от Милости Вечного "покуда не придут в разум, не покаются в злодеяниях и не возвернут отторгнутое". Браннцы в ответ взяли бесстыжую моду в церквях показывать изваяниям святых задницы и срамные места, а после и вовсе срубили прекрасные статуи, сделав из своих церквей "подобие хлева", как писал один учёный путешественник из Диании, родины изящества, мод и искусств.  Но часть браннцев осталась верна старой вере и покинула родину в поисках пристанища. Вот так и образовались в Арганде крошечные браннские общины.

Пауль очень гордился своим дирижаблем. Он сконструировал "Амалию" сам, внеся новшества в стандартный проект. У "Амалии" было две машины, установленные на пилонах слева и справа от гондолы. Трёхлопастные полосатые винты приводились в действие двумя газовыми турбинами. Но, в отличии от большинства, Пауль использовал в турбинах не жутко взрывчатый водород, а горячий газ, образованный безвоздушным тлением дерева. Два газгольдера прижимались к бокам гондолы и сообщались с ней посредством герметичных люков, чтобы можно было пополнить запасы прямо в воздухе. Правда для этого машину надлежало отключить и расхолодить. Каждый из моторов направлял струю воздуха на своё рулевое перо, имелось и третье, большое, в корме баллона. Если бы не необходимость хранить "Амалию" в старой конюшне,  фон Эбсен предпочёл бы полужёсткий баллон, но увы, приходилось довольствоваться мягким, что снижало скорость дирижабля до 70 лиг/час.

Балластный резервуар был разделён на пять отсеков и снабжён особым насосом, чтобы можно было закачивать балластную воду без посредства аэродромных служб.
 
Белый каучуковый баллон раздулся, выпятил маленькие наплывы на корме, явил миру имя дирижабля и алую застеклённую гондолу. Пауль никогда не рассматривал "Амалию" как средство для дальних вояжей, а потому кают в салоне не было. Только рубка и кубрик отделялись от удобного салона с мягкими диванами и столом. Вообще, конечно, будет тесновато. Но лучше хоть какой-то дирижабль, чем вовсе никакого!

- Херр барон, - обратился к Паулю Винтерс. - Нам необходима замена вала, в этом трещина.

Фон Эбсен, только что безмятежно наблюдавший за погрузкой, немедля подошёл к открытому кожуху левого двигателя и ахнул: по телу выступавшего из турбины вала змеилась продольная чёрная трещина, а скорее - раковина. Это был так называемый промежуточный вал, сцепленный с валом турбины посредством муфты с вставленным в серёдку стальным квадратным сухарём. На другом его конце вал уже через кольцевую шестерню соединялся с надвинутым на него воздушным винтом. Надвинутая на вал шестерня тоже треснула. Нечего было и думать взлететь с такими поломками.

- Надо заказать вал в Альвигейле, у нас запасного нет, - виновато пояснил Винтерс.

- Разве мы не сможем изготовить его сами, в нашей мастерской? - спросил с надеждой Пауль, но коренастый седоусый Вильям виновато развёл руками:

- Я бы выточил вал, но не возьмусь выточить шестерёнчатую коронку, херр барон.

Пауль схватился за голову.

Пока они посредством газет найдут мастера, пока договорятся о заказе, перешлют образец или чертёж... Неделя, не меньше!

- Пауу? - проурчал знакомый голос за спиной.

Фон Эбсен оглянулся. Волчард, оказывается, притащил свои пожитки - карабин и плотный длинный мешок с ремнём. Он стоял, скалясь, на задних лапах, поигрывая пушистым хвостом, в трёх шагах от них.

- Беда, Рурро, - в отчаянии Пауль упёр три пальца в лоб. - Мы не летим. Поломка!

Волчард молча приблизился и когтем потрогал трещину. Между тем Винтерс с аэронавтом Грегором Бонке начали отсоединять расколовшийся вал.

- Вал мы выточим, - пояснил волчарду Пауль. - Но это! - он ткнул в шестерню.

- У Пауу есть... - зверь оскалился. - Горячий дом, где на чёрном железе бьют  по красному железу?

Барон некоторое время стоял столбом.

- Кузница? - неуверенно переспросил кто-то из дворни. - А то как же, господин волк. Есть.



Пауль фон Эбсен не верил своим глазам. Он держал в руке ещё горячую, закалённую в масле, кольцевую шестерню. Положив изделие, вышедшее из-под шерстяных лап, на газету, маленький учёный начал при помощи транспортира и штангенциркуля сверять размеры и углы. Вечный! Даже мастерская не изготовит с большей точностью! И ведь это не зуборезный станок поработал, а кузнечные молоты и молоточки в когтистых лапах. Поразительно!

- Где ты этому научился, Рурро? - спросил совершенно очумевший от замеров фон Эбсен. - Это же великое умение! Ты самый лучший кузнец, которого я только встречал!

- Железнозубые говорить деды, деды учить отцы. Отцы - нас, - кратко ответил волк, явно довольный произведённым эффектом.

- Прекрасно! - воскликнул Пауль. - Ну что же, осталось собрать двигатель и летим!

- Господин барон, - подошедший дворецкий Люви поклонился. - Вам телеграмма. - И подал на маленькой серебряной тарелке листок.

Рурро фыркнул. Его очень смешил этот обычай гладких сгибать спину и подавать всё на тарели. Зачем? Не проще ли просто протянуть полоску серой бумаги с чёрными значками в лапе? Но Люви считал иначе. Он выпрямился, отступил на шаг и вышел из прихожей, всё также держа крохотный подносик на трёх растопыренных пальцах согнутой в локте правой руки. На волчарда дворецкий смотрел либо с осуждением, либо безразлично, будто огромный зверь лишь предмет мебели. Ру иной раз подмывало попробовать тощую задницу на вкус, чтобы обладатель её не строил из себя каменный столб. Но он пришёл с миром - сам же говорил - так что приходилось терпеть.

 Пауль прочёл написанное и упавшим голосом произнёс:

- Брат в больнице. Его жестоко избили. Первым делом надо лететь в Дессау. Да рогуль подери, как же это случилось-то?!


Шестерню, сделанную златооким, нагрели в горячем масле, а вал положили в лёд. Затем Винтерс с Бонке вытащили и то, и другое, зажали вал стоймя в тисках и, аккуратно постукивая молотком, механик насадил кольцо с зубчиками на обточенный конец вала. Для верности перед шестернёй в отверстия с резьбой ввернули два болта с широкими головками - друг напротив друга.

Гораздо больше времени заняла балансировка вала. Его установили на место и пустили машину на ход. На кожух вала поставили стакан, наполовину залитый обыкновенной водой. Первый проворот выплеснул воду через край. Машину остановили, Винтерс осмотрел творение рук своих и вкрутил в одно из отверстий в середине вала толстый цилиндрик с прорезанным под шлиц торцом. Процедуру повторяли до тех пор, пока вода в стакане не стала лишь дрожать мелкой рябью. Цилиндрики вкручивали и чуть выкручивали, крыли весь белый свет рычащими злыми словами, пару раз провели по блестящему боку рашпилем. Поздно вечером механик утёр грязный лоб рукавом и сел прямо в мокрую траву.

- Готово, - простонал он.

- Уже темно, - заметил столь же грязный Пауль. - Мы устали. Примем ванну и спать. Отправимся на рассвете. Первая остановка - Штоббенберг. Там мы подберём наших друзей. Я телеграфировал Войцеху.


Волки - кто не знал - не очень любят купаться, но зато великолепные пловцы. Волк может проплыть до двенадцати лиг. Но Рурро был любопытен и пожелал узнать как это делают гладкие. Ванна его не впечатлила - корыто, притом маленькое, ведь волчард в полтора раза больше рослого человека. Но превращение чумазых люудей в чистых оценил. Запах мыла был ужасен для подвижного чуткого носа, но в логовах гладких и так полно противных запахов. Один "та-а-бак" чего стоит. Это та штука, дым сушёных листьев которой вдыхают гладкие. Фу-у-у! Пакость!

Зато Ру оценил другое - из блестящей жёлтой штуки лилась тёплая вода! Он осмотрел убранство общей ванной и ушёл поваляться в мокрой траве с островками снега, так шерсть чистится лучше. Затем он побежал на дальний край распадка и немного поплескался в ручье выше вонючего пруда. Пробежка туда-обратно немного взбодрила, но суматошный день утомил и Ру, снова нарушив обычай златооких спать в то время, когда в небесах бесчинствует Пекарь, свернулся калачиком на своём плаще в углу горячего логова.

Отсвет огня в топках печей плясал по стенам, по лицам двух ночных истопников. Жилистые люди в грязных, закопченных робах играли в карты за столом, иногда подбрасывая в одну из трёх пастей чёрные горючие камни. Ру уже знал, что огонь греет воду в огромном баке, а водяной дым пробирается по каналам в стенах, нагревая и их, и логово.

Дом затих, лишь иногда кто-то легко проходил наверху, заставляя чуткие уши подрагивать. Скрипели ножные мехи, которыми поддавали в топки воздуху, тихо скрежетали лопаты служителей пламени. Брат-ветер этой холодноватой ночью начала мая не гулял, а тоже где-то отлёживался, наверное. Он старался все прошлые двадцатки тёмных и светлых времён, устал, наверное.