Разговор с самим собой теория речевого мышления Вы

Разговор с самим собой: теория речевого мышления Выготского.
Содержание.
Введение.
1. Психология в контексте культуры и истории.
2. Главные принципы.
3. Спор с самим собой.
4. Метатеория.
5. Этапы теории Выготского.
6. Метатеория Выготского.
7. Кризис.
8. Философский уровень методологии
9. Общенаучный уровень методологии.
10. Выготский – методолог.
11. Спиноза.
12. Антифизиологизм Выготского.
13. Целостность.
14. Биологическое и социальное у Выготского.
15. Гегель.
16. Марксизм.
17. Поиски своей теории.
18. Три этапа Выготского.
19. Детерминизм.
20. Теория Выготского.
21. Интенциональность.
22. Принцип системности.
23. Принцип опосредования.
24. Противоречие.
25. Источники и механизмы развития.
26. Активность.
27. Предмет психологии.
28. Реальность.
29. Антиэмпиризм Выготского.
30. Метод анализа по единицам.
31. Смысл и значение.
32. Культурно-деятельностная парадигма.
33. Постенклассическая психология Выготского.
34. Математика.
Заключение.

Введение.
«Ни одна наука не сталкивается с таким количеством сложных вопросов, запутанных проблем и противоречий, как психология. Поэтому здесь нельзя сделать ни шагу, не продумав всё заранее и не предусмотрев множество нюансов», — так ещё сто лет назад писал о психологии Лев Выготский.
Казалось бы, за сто лет любая наука должна была бы заметно продвинуться вперёд. Но если посмотреть на современную психологию, особых изменений не видно.
Психология и сейчас находится в непростом положении. С одной стороны, у неё есть очевидный предмет для изучения — это наш внутренний мир, то есть то, что мы переживаем и ощущаем каждый день, когда просыпаемся и сталкиваемся с реальностью. Казалось бы, такие вещи должны были бы открыть для психологии новые горизонты и сделать её совершенно особенной наукой, не похожей на естественные науки.
С другой стороны, у психологии много критиков. Некоторые вообще считают её ненастоящей наукой и даже предлагают отказаться от самого слова «психология». Среди самих специалистов всё чаще говорят о том, что психология себя изжила.
В такой ситуации у психологии два пути: либо психологи признают свои ошибки, и эта наука просто исчезнет, либо они наконец найдут способ доказать, что психология — это серьёзно.
Но вообще, большой вопрос: можно ли считать психологию настоящей наукой? Ведь то, что мы сегодня называем наукой, появилось всего 400–500 лет назад, примерно со времён Галилея. Но разве древних мыслителей — Платона, Аристотеля, Архимеда — нельзя назвать учёными? Если судить по строгим правилам, которые придумали в XIX веке, то психология на звание науки не тянет. Считается, что у настоящей науки должен быть чёткий предмет изучения и свои методы. А у психологии с этим до сих пор проблемы: учёные никак не могут договориться, что именно она изучает, да и с методами всё не так просто. Конечно, психологи стараются уточнить свои понятия, но получается это далеко не всегда.
Но если смотреть шире, то наукой можно назвать любое направление, где люди пытаются разумно объяснить то, что наблюдают в жизни. Если исследователи создают систему понятий и категорий для описания своего предмета — значит, это уже похоже на науку.
Психология появилась не на пустом месте — она выросла на стыке двух больших областей: естественных наук (таких как биология или физика) и философии. Поэтому до сих пор идут споры: к чему ближе психология — к естественным или к гуманитарным наукам? Но, похоже, правильный ответ — ни к тем, ни к другим. Психология — это особая наука, ведь её главная задача — помочь человеку понять самого себя.
Конечно, психология возникла не в 1879 году. Это случилось го-раздо раньше. Люди начали задумываться о своём внутреннем мире ещё тысячи лет назад, когда впервые попытались разобраться, что же такое человек и почему мы чувствуем и думаем именно так. А 1879 год — это просто момент, когда психологи решили подойти к изучению души по-научному, по образцу естественных наук. Именно тогда и начался так называемый «кризис психологии», который, по сути, не решён до сих пор.
Наши научные взгляды во многом зависят от того, как мы вооб-ще смотрим на мир. Например, в Древней Греции жил учёный Птоле-мей. Он считал, что Земля — это центр Вселенной, а Солнце и все пла-неты вращаются вокруг неё. Сейчас нам это кажется смешным, но для людей того времени это было так же очевидно, как для нас сейчас тот факт, что Земля вращается вокруг Солнца (это открытие сделал Ко-перник). Если бы кто-то две тысячи лет назад сказал, что не Солнце ходит вокруг Земли, а наоборот, его бы, скорее всего, сочли сумасшед-шим или шутником. Люди бы просто показали на небо: «Смотри, Солнце встаёт на востоке и идёт по небу — разве это не доказатель-ство?»
Это противоречие между тем, что мы знаем, и тем, что видим своими глазами, всегда интересовало учёных. Особенно подробно об этом писал психолог Лев Выготский.
Психологи до сих пор не до конца понимают, как вообще рождаются новые взгляды на мир. Но иногда появляются люди, которые предлагают идеи, полностью меняющие наше представление о реаль-ности. Часто сами эти гении даже не задумываются, насколько их от-крытия важны. Но после их открытий мы все начинаем смотреть на мир совсем по-другому — как будто оказываемся в новой системе ко-ординат.
Может быть, и наши современные научные представления через сотни лет покажутся потомкам наивными и смешными? Но пока мы живём здесь и сейчас и верим в то, во что верим.
О чём была психология в конце XIX — начале XX века?
В то время у психологии не было одного общего предмета. Каж-дый учёный или направление считали главным что-то своё.
- Вундт изучал сознание.
- Фрейд и гештальт-психологи тоже говорили о сознании, но каждый по-своему.
- Бихевиористы (например, Уотсон) утверждали, что психология должна заниматься только поведением, а всё остальное — не важно.
- Были и другие школы, например, Вюрцбургская и французская социологическая, и у каждой был свой взгляд на то, что изучать.
Чем психологические «школы» отличаются от научных?
В обычных науках (биологии, физике) «школа» — это просто группа учёных, которые изучают какую-то часть общего предмета. Например, одни биологи исследуют клетки, другие — вирусы. Никто не спорит, что биология — это наука о жизни.
А вот в психологии всё было иначе. Каждая «школа» пыталась навязать всем остальным своё понимание предмета:
- Бихевиористы говорили: «Психология — это только поведе-ние!».
- Гештальтисты отвечали: «Нет, только гештальт!».
- Фрейдисты настаивали: «Главное — бессознательное!».
Получается, в других науках предмет есть, а в психологии его как бы и нет. Все говорят про «психику», но никто не может точно объ-яснить, что это такое. Для одних это что-то таинственное внутри нас, для других — просто работа мозга.
Видя этот хаос, Лев Выготский хотел найти для психологии прочную основу, чтобы она стала настоящей наукой. В условиях совет-ской идеологии он решил, что такой основой может быть марксизм. Хорошо это или плохо — другой вопрос, но хотя бы какая-то философ-ская опора появилась. У других направлений такой опоры не было.
Но даже идеи Выготского не смогли сделать психологию «насто-ящей» наукой в то время. Да и сейчас с этим всё ещё много проблем.
Психологи перепробовали множество разных подходов, но так и не смогли договориться, что же на самом деле должна изучать их наука. В итоге многие просто перестали задумываться над этим вопро-сом. Все стали делать вид, что предмет психологии и так всем понятен и не требует объяснений. Но на самом деле никто толком не знает, что это такое! Просто все притворяются, будто занимаются чем-то очевид-ным. Именно в этом, как считал Выготский, и заключается одна из главных проблем современной психологии — у неё нет чёткой методо-логии, то есть общего подхода к изучению своего предмета.
Сегодня в отечественной психологии практически не осталось серьёзных теоретических разработок. Если вдруг и появляются какие-то интересные идеи, они тут же тонут в потоке практических трендов и «лайфхаков».
Даже в советское время ситуация была иной. Да, западные кол-леги часто упрекали советских психологов в излишней академичности и оторванности от жизни. На это советские учёные отвечали, что нель-зя отрывать психологию от её корней — в их случае это была марк-систская философия.
Но после распада СССР всё изменилось. Практические психоло-ги словно решили взять реванш за прошлую «скучную» теорию. В итоге теоретические основы не просто высмеяли — их вообще выбро-сили за борт. Как будто Вильгельм Вундт (один из основателей психо-логии) вернулся из прошлого и заявил: «Хватит заниматься филосо-фией и абстракциями, пора быть практичными!».
Сейчас люди всё реже берутся за книги. И, возможно, в этом есть свой смысл. Недаром говорят: «меньше знаешь — крепче спишь». Су-дя по всему, современные психологи спят очень спокойно.
Вместо того чтобы размышлять о сложных вещах, они увлек-лись одной простой идеей: главное — это практика. Нужно освоить набор техник, чтобы справляться с собой и с этим непонятным миром. А философствовать и искать глубокий смысл — это лишнее.
Но если психологи сами перестали задумываться о сути своей науки, на их место тут же приходят другие. Это всевозможные само-званые гуру и «специалисты», которые с гордостью заявляют: «мы академиев не проходили».
Они заполонили телевидение и интернет. Из-за этого у многих людей возникает закономерный вопрос: а не является ли вся психоло-гия просто собранием шарлатанов, которые хотят только одного — нажиться на чужих проблемах?
В нашей стране никто точно не знает, сколько всего психологов. Называют очень разные числа:
- Бывший президент Российской академии образования Ю. П. Зинченко говорит примерно о 20 000 специалистах.
- По другим данным, каждый год вузы выпускают больше 5 000 психологов. Если прикинуть за 30 лет, получится около 150 000 чело-век с дипломом.
- А в интернете можно встретить и вовсе фантастические цифры — мол, в России аж 2,5 миллиона практикующих психологов.
Скорее всего, эти цифры отражают разные группы:
- 20 000 — это настоящие профессионалы с профильным образо-ванием и документами.
- 150 000 — все, кто когда-то получил диплом психолога, даже ес-ли не работает по специальности.
- А вот 2,5 миллиона — это те, кто просто прошёл какие-нибудь короткие курсы или вообще сам себя так назвал.
Получается, что на одного настоящего психолога приходится примерно 100–150 «самозванцев».
Но проблема не только в количестве «специалистов». Важно, чем они занимаются. Ещё полвека назад известный психолог Пётр Галь-перин писал: практическими психологами часто работают и врачи, и педагоги, и социологи — и у них неплохо получается. Главный вопрос: может ли профессиональный психолог сделать что-то лучше, чем эти «неспециалисты»?
Тогда казалось, что вот-вот психология станет самостоятельной наукой, и только настоящие профи будут помогать людям. Но прошли десятилетия, а ситуация не изменилась. Можно повторить слова Галь-перина хоть сегодня — всё останется по-прежнему.
Похоже, психология остановилась в своём развитии ещё 150 лет назад. Всё началось с Вильгельма Вундта, который объявил, что со-здал новую, научную психологию. С 1879 года, когда он открыл свою первую лабораторию, психологи пытаются построить «настоящую» науку.
Но мало кто сегодня помнит, что сам Вундт довольно быстро разочаровался в этом подходе. После 1900 года он забросил естествен-нонаучные методы и увлёкся «психологией народов» — то есть стал изучать культуру и историю, а не только мозг и рефлексы. До самой смерти в 1920 году он работал уже в гуманитарном ключе.
Даже Эдвард Титченер — один из самых ярых учеников Вундта и фанат научного подхода — незадолго до своей смерти вдруг заявил, что психологам пора отказаться от методов естествознания и обратиться к экзистенциализму (философии человеческого существования).
Многие до сих пор уверены, что именно Вундт создал новую науку. Но если спросить, почему они так думают, внятного ответа обычно нет.
Самый популярный аргумент: «Он открыл первую в мире пси-хологическую лабораторию!». Иногда добавляют: «Он первым опреде-лил предмет психологии и ввёл научный метод — интроспекцию (са-монаблюдение)».
Но никто толком не объясняет: а действительно ли Вундт приду-мал новый предмет для науки? И можно ли считать его метод по-настоящему научным в том смысле, в каком это понимал основатель позитивизма Огюст Конт?
Психологию с самого её появления можно сравнить с Парацель-сом — знаменитым врачом XVI века. Он очень хотел помогать людям, но у него не было точных знаний о том, как устроен человек, и его ме-тоды были довольно туманными. Однако не помогать он не мог — это было бы неправильно.
Так развивалась любая наука: сначала люди просто пытались что-то делать, а уже потом появлялись строгие теории и методы. Пси-хология идёт по тому же пути. Она ещё не стала «идеальной» наукой, но помогать людям нужно уже сейчас.
Сегодня психологи словно загипнотизированы модными слова-ми: «новизна», «практика», «компетенции». Они будто специально стараются не думать о философии и глубоких вопросах. Мы так увлеклись скоростью и современными технологиями, что совсем за-были, куда едем.
Это похоже на то, как если бы мы мчались по скоростному шоссе, не глядя на знаки, и пропустили нужный поворот. Может быть, этот «поворот» — это теория Выготского? Возможно, нам стоит остано-виться, вернуться назад и найти ту самую развилку, с которой мы свернули не туда.
Рассказывать о Льве Семёновиче Выготском — одном из самых недооценённых советских психологов — и просто, и сложно.
Почему просто?
Потому что его идеи настолько глубокие и универсальные, что их можно «притянуть» практически к любой современной психологи-ческой школе или даже к другим наукам. В его работах каждый может найти что-то своё, поэтому современные исследователи часто исполь-зуют его имя для поддержки самых разных теорий.
Почему сложно?
Потому что по-настоящему понять Выготского очень трудно. Се-годня все любят повторять: «Выготский — наше всё». Но мало кто действительно вникает в суть его идей. Большинство людей знают только несколько его самых известных цитат, которые кочуют из ста-тьи в статью. А ведь сам Выготский был против такого поверхностно-го подхода и настаивал на том, что нужно строить собственную тео-рию, а не просто заучивать его слова.
Сразу скажу: эта книга — не пособие по практической психоло-гии. Здесь не будет советов, как наладить отношения или справиться со стрессом. Книга посвящена теории — тем самым сложным вопро-сам, на которых строится вся наука.
В центре внимания — теория Льва Семёновича Выготского. Это был удивительный человек. В 1924 году он, уже тяжело больной тубер-кулёзом, приехал в Москву и за какие-то 10 лет успел сделать для пси-хологии больше, чем другие — за всю жизнь. Его идеи оказались настолько глубокими и сложными, что лучшие умы до сих пор не мо-гут их полностью «переварить». Если сравнить объём и значимость того, что он написал, с трудами таких гигантов, как Вундт или Пиаже, то Выготский явно окажется впереди.
Прошло уже сто лет с тех пор, как Выготский создавал свою тео-рию. Кажется, это много? Но если посмотреть на современную психо-логию, она всё ещё не выглядит зрелой наукой. Теория Выготского сейчас похожа на нераскрывшийся бутон — в ней скрыт огромный по-тенциал, который ещё только предстоит раскрыть.
Когда-то психолог Алексей Николаевич Леонтьев сказал, что психология — это наука XXI века. Тогда, в XX веке, молодым учёным это казалось преувеличением: казалось, что психология уже почти всё знает и осталось лишь уточнить детали. Но сегодня так уже никто не думает.
Сегодняшняя ситуация в психологии очень напоминает то, что было в физике в конце XIX века. Тогда многим учёным казалось, что физика уже закончилась. Все основные законы открыты, таблица Менделеева составлена — осталось только уточнять какие-то мелкие детали и коэффициенты.
Говорят, один молодой выпускник (это был Вильгельм Рентген, будущий изобретатель знаменитых лучей) пришёл к своему научному руководителю и попросил дать ему тему для исследования. А тот ему ответил: «Молодой человек, бегите отсюда! Наука завершена. Неужели вы хотите всю жизнь потратить на уточнение сомнительных цифр?»
С концепцией Льва Выготского сейчас происходит нечто похожее. Для многих психологов его теория — это уже что-то из учебников ис-тории. Все знают про «высшие психические функции» и «интериори-зацию». Кажется, что всё уже сказано тысячу раз и ничего нового тут не придумаешь.
Но если почитать современных исследователей, которые изучают Выготского, остаётся странное чувство недосказанности. Словно чего-то главного не хватает. Особенно мало внимания уделяют его послед-ним идеям — теории речевого мышления. А ведь именно там, в самом конце жизни, Выготский, похоже, и собирался сказать самое важное, но не успел.
Получается, что главное у Выготского до сих пор остаётся «за кадром» для большинства современных учёных.
В этой книге мы попробуем разобраться с одним важным вопро-сом, на который мало кто обращает внимание.
Сегодня многие авторы, которые пишут о Выготском, почему-то игнорируют его теорию речевого мышления. Это очень странно. Ни-кто не спорит, что такая теория у него была, но при этом никто не бе-рётся её подробно разобрать. Создаётся впечатление, будто её просто не существует.
Мы с вами попробуем это исправить. Конечно, нельзя понять Выготского, просто выдернув из его книг пару известных цитат. По-этому нам придётся начать с самого начала и разобраться во всём по порядку.

1. Психология в контексте культуры и истории.
Сегодня под «культурно-исторической психологией» понимают разное. Если смотреть широко, то речь идёт о том, как культура и ис-тория влияют на нашу психику. Такой подход появился ещё у немец-ких учёных XIX века — например, у Штейнталя, Лацаруса и Вундта. Их считают основателями психологии народов. Сейчас похожие идеи встречаются в исследованиях, где сравнивают разные культуры.
В России у этого термина тоже есть свои особенности — каждый психолог вкладывает в него что-то своё.
Но чаще всего, когда говорят о культурно-исторической психоло-гии, имеют в виду теорию Льва Выготского и его учеников. Правда, и тут всё не так просто. Изначально Выготский разрабатывал свои идеи в конце 1920-х — начале 1930-х годов. Он говорил о том, что психика человека развивается с помощью «орудий» (например, речи), а внут-ренние процессы формируются из внешних (интериоризация).
Позже Выготский увлёкся связью речи и мышления. Он пришёл к мысли, что значение слова — это главная единица для анализа пси-хики. Сейчас многие считают, что культурно-историческая психология — это прежде всего теория высших психических функций. Иногда даже пишут: «культурно-историческая теория развития высших психиче-ских функций». Но на самом деле её важнейшая часть — это именно теория речевого мышления. Если уж называть вещи своими именами, то правильнее было бы говорить о «культурно-исторической теории речевого мышления». Мне кажется, именно теория речевого мышле-ния — это главный и завершающий этап всей культурно-исторической психологии.
После Выготского его идеи продолжил развивать Алексей Леон-тьев и его научная школа. Хотя учёные до сих пор спорят, чем именно отличаются теории Выготского и Леонтьева, многие считают, что тео-рия деятельности Леонтьева — это естественное продолжение куль-турно-исторической психологии. Невозможно говорить о Выготском, не упоминая Леонтьева, и наоборот.
Идеи Выготского легли в основу теории деятельности, а потом привели к огромному количеству исследований, посвящённых смыс-ловой сфере человека — тому, как мы находим смысл в жизни и своих поступках. Поэтому современную культурно-историческую психоло-гию можно рассматривать как результат работы Выготского, Леонтье-ва, их коллег и последователей.
Сегодня эти исследования ушли далеко вперёд по сравнению с тем, что задумывал сам Выготский. Особенно это касается темы смыслов. Работы таких учёных, как Асмолов, Братусь, Василюк, Зин-ченко, Леонтьевы (сын и внук А.Н.Леонтьева), Петренко, Соколова и многие другие, на первый взгляд могут показаться совсем не похожими на классическую теорию Выготского. Но если вспомнить про методо-логическую базу, которую заложил Выготский, становится ясно: все эти исследования опираются на его фундамент. Именно поэтому мы можем говорить о культурно-исторической психологии как о единой теории, которой уже почти сто лет.
Правда, сейчас эта теория стала настолько широкой, что многие предпочитают называть её не просто теорией, а культурно-деятельностной парадигмой. Эта парадигма объединяет всё больше ис-следователей не только в России, но и во всём мире.
Сегодня гуманистические идеи, на которых строится культурно-историческая психология, могут стать отличной основой для сближе-ния с другими современными теориями. Особенно перспективной ка-жется связь с психологией, опирающейся на философию экзистенциа-лизма — сейчас она очень популярна.
Само название теории Выготского — «культурно-историческая» — объединяет два важных понятия. Считается, что этот термин по-явился уже после смерти Выготского (его предложил Д. Б. Эльконин). В этом названии отражены две главные линии его учения. Но слова «культура» и «история» здесь понимаются не так, как в обычной жиз-ни.
Для Выготского «культура» — это не только искусство, театр или музыка. Это вообще всё, что создано человеком: любые предметы, знания, правила, технологии. Даже мы сами — часть этой культуры! Ведь каждого из нас «создают» родители, учителя, друзья и все, кто нас окружает. Получается, что человек — это тоже своего рода «культур-ный артефакт».
И слово «историческая» в названии теории Выготского не совсем точное. Было бы логичнее назвать её «культурно-генетической». Но раз уж термин «культурно-историческая психология» прижился, важ-но понимать, что «история» здесь — это не просто прошлое. Для Вы-готского это слово означает, что человек живёт не только своим лич-ным опытом. Он пользуется опытом всех предыдущих поколений, а также наследием, которое досталось нам ещё от животных предков.
Получается, что культурно-историческая психология заставляет задуматься о двух вещах:
- Онтогенез — как развивается отдельный человек.
- Филогенез — как развивался весь человеческий род.
Выготский рассматривал человека как часть природы, у которо-го уже есть определённые врождённые свойства, полученные от пред-ков.
Чтобы было понятнее, приведу пример. В середине 80-х годов на докладе Георгия Щедровицкого в Пятигорском институте произошёл спор. Люди не поняли именно эту «историчность» теории Выготского. Они спорили о том, что значит «культура» и «история» в психологии, потому что привыкли думать об этом слишком узко.
«Литвинов. … Я трактую содержание как отображение друг на друга, по крайней мере, трех разнородных образований, относящихся к разным мирам - аналогично тому, как вы работаете с оргдеятельност-ной и онтологической досками на ОД-играх. Трактую одно как отно-сящееся к другому...
Щедровицкий: Я понял. Но откуда у вас берется содержание?
Литвинов. Речевое действие, любое сигнальное действие третьего плана опредмечивает отношения между двумя первыми планами в ре-зультате того, что оно таким образом организовано. Так появляется со-держание...
Щедровицкий: А какие первые два?
Литвинов. Нижний назовем планом «денотатов», или планом «опыта»...
Щедровицкий: А я не понимаю. Этого же нет. В деятельности лю-дей ничего этого нет. Откуда вы все это берете? Я возвращаюсь к про-блеме смысла - нашему основному расхождению. На мой взгляд, когда вы начинаете обсуждать тему понимания, вы безосновательно закла-дываете массу предпосылок, которых в мышлении и деятельности нет. Вы предполагаете, что смысл есть, что содержание есть, что денотаты уже есть. Откуда они берутся?
Литвинов. Нет-нет-нет. Я же сейчас не предъявляю вам результа-ты. Я показываю, каким образом некоторые ваши проблемы - для ме-ня не проблемы.
Щедровицкий: Вы постулируете существование такого количе-ства сущностей, какого я представить себе не могу. У вас мир челове-ческого сознания заполнен огромным числом несвойственных ему сущностей. А я исхожу из того, что сознание есть tabula rasa...».
Конечно, никто не думает, что Георгий Щедровицкий не пони-мал, что такое опыт, или считал участников своих знаменитых «орга-низационно-деятельностных игр» «чистыми листами» (людьми без всякого опыта). Просто в его теории само понятие «опыт» считалось лишним и даже мешало. А вот для Выготского в его культурно-исторической психологии категория «опыт» была очень важна.
При этом Выготский спорил с теми, кто считал человека просто биологическим существом, продуктом природы. Он предложил свою теорию: психика человека развивается не только по законам биологии, но и благодаря истории и культуре.
Главное в его подходе — идея о том, что человеческая психика меняется в ходе истории и по мере взросления каждого из нас. Природ-ные механизмы психики преобразуются, когда человек усваивает культуру — язык, знания, правила — общаясь с другими людьми. То есть наше мышление и поведение формируются не только генами, но и тем, что мы перенимаем у общества.
В начале XX века в психологии была очень популярна так назы-ваемая «теория двух факторов». Её придумал немецкий психолог Ви-льям Штерн. Суть этой теории простая: развитие ребёнка — это ре-зультат действия двух независимых сил.
С одной стороны — наследственность (то, что мы получаем от природы, от родителей).
С другой стороны — среда (всё, что нас окружает: семья, школа, культура).
По этой теории биологическое и социальное — это как два раз-ных потока, которые извне влияют на человека и формируют его внутренний мир. Из-за этого до сих пор встречаются попытки изме-рить, чего в нас больше — «биологического» или «социального». Люди хотят найти какую-то формулу, чтобы посчитать «процент» влияния генов и среды на нашу психику.
Если довести эту идею до абсурда, получится вот что. Представь-те стадо, где пасутся коровы и лошади. С точки зрения двухфакторной теории, это просто две разные группы. Но нам ведь хочется найти об-щее слово, чтобы назвать их всех сразу. В жизни мы говорим: «пасутся животные».
Выготский делает что-то похожее. Он считает, что нельзя просто складывать «мышление» и «речь» как два отдельных кирпичика. Нужно найти такую единицу анализа, в которой они уже объединены.
При этом Выготского интересует не внешняя оболочка, а именно внутреннее содержание психики. Когда он анализировал кризис в пси-хологии, он говорил, что нужно искать причины не где-то далеко (например, в политике или экономике), а внутри самой науки.
Точно так же он поступает и с вопросом о развитии мышления. Он ищет не внешние признаки, а внутренние силы, которые застав-ляют речевое мышление развиваться. По его мнению, только изучая такую «единицу», где мышление и речь уже слиты воедино, можно по-нять, как меняется внутренний мир человека.

2. Главные принципы.
Мы все живём в мире аксиом — то есть принимаем на веру ка-кие-то утверждения, даже не задумываясь, почему это так. Мы редко об этом говорим и почти никогда не анализируем.
Все знают, что у математиков есть аксиомы — например, что кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. В других науках вроде бы тоже есть такие базовые идеи, но о них редко вспоми-нают.
Так устроена и психология.
Современная наука говорит, что такие аксиомы тоже хорошо бы доказывать, но мы пока не умеем этого делать. Поэтому мы просто со-глашаемся: «кратчайшее расстояние между двумя точками — пря-мая». А почему? Математик ответит: «Я так вижу». Это ему дано его восприятием.
А вот что значит «я так вижу» — это уже вопрос к психологам. Но и психологи, по сути, попадают в тот же замкнутый круг: они тоже опираются на какие-то базовые, недоказуемые вещи.
Мы принимаем аксиомы на веру, без доказательств. Но всё, что мы потом строим на их основе, должно быть строго доказано. Получа-ется странная штука: мы возводим огромное здание науки на довольно шатком фундаменте, но при этом каждый уверен, что его мнение — ис-тина. Как сказал один умный человек: «Всё, что скрыто внутри нас, ждёт, чтобы его раскрыли, как теорему, спрятанную среди аксиом».
Всё начинается с очень простого, но неразрешимого вопроса: а существует ли вообще внешний мир? Многие учёные пытались это до-казать, но ни у кого не получилось. Мы чувствуем, что мир вокруг есть, можем потрогать стол или увидеть дерево. Но доказать это с по-мощью логики невозможно. Мы всё время упираемся в то, что просто «так есть», и с этим ничего не поделаешь. Это и есть та самая «дан-ность», которую нельзя вывести из других утверждений.
Аксиомы — это такие утверждения, которые мы принимаем как истину без доказательств. Первые аксиомы придумали ещё древние греки, но на самом деле люди пользовались ими всегда, даже до появ-ления науки.
Самая первая аксиома, которую понимает каждый из нас: мир существует. Мы не можем это доказать, просто чувствуем — вот он, вокруг нас. Даже знаменитый философ Иммануил Кант говорил, что невозможность доказать существование внешнего мира — это настоя-щий научный конфуз.
Часто люди ждут от учёных ответов на вопросы, на которые наука просто не может ответить. Особенно если речь идёт об аксиомах. Единственный возможный ответ: «Не нравится моя аксиома? Приду-майте свою и стройте на ней свою теорию!»
В конце XIX века учёные задумались: а правильно ли вообще строить науку на утверждениях, которые нельзя доказать? Например, «я так вижу». А если у человека плохое зрение? Или он вообще слепой? Тогда приходится говорить о какой-то «норме» — например, что большинство людей видит так-то. Но разве то, что видит большин-ство, — это всегда истина?
Получается, даже в науке всё не так просто: иногда приходится опираться на то, что кажется очевидным большинству, но не является доказанным фактом.
Долгое время учёные вообще не заморачивались такими вопро-сами. Их интересовали отдельные кусочки реальности — они просто собирали их, как пазл, чтобы понять, как устроен наш мир. Например, важно было разобраться: звезда на небе — это просто светящаяся точ-ка или дырка в небесной сфере? А аксиомы — ну, это же само собой ра-зумеющиеся вещи, которые не требуют доказательств. Тем более, ма-тематика, построенная на этих аксиомах, всегда давала красивые и ло-гичные результаты.
Но потом выяснилось, что математика — это не что-то единое и монолитное. Она тоже строится на интуиции и аксиомах, которые принимаются на веру. В конце XIX века математики вдруг задума-лись: а что, если аксиомы — это не абсолютная истина? Ведь их никто не доказывает, а математика при этом считается самой строгой наукой. Получается, у самой строгой науки нет по-настоящему строгого фун-дамента!
В результате возникло целое философское направление — фено-менология. Его основателем стал немецкий математик Эдмунд Гус-серль. Он задумался: а что вообще такое математические аксиомы и откуда они берутся?
Гуссерль предположил, что в нашем сознании есть два уровня. Первый — это то, что мы ощущаем и представляем: образы, картин-ки, впечатления от внешнего мира. А за этим скрывается другой, го-раздо более глубокий уровень, где живут так называемые феномены — особые элементы, которые мы обычно не осознаём.
Первый уровень Гуссерль назвал ассерторическим сознанием (это то, что мы просто воспринимаем), а второй — аподиктическим со-знанием (это уже сфера безусловного, необходимого знания). Именно феномены, по его мнению, формируют нашу картину мира и опреде-ляют, как мы видим и понимаем всё вокруг. И вот в этом «феномено-логическом пространстве», как считал Гуссерль, и рождаются аксиомы — те самые основы, на которых строится математика и другие науки.
Чтобы было понятнее, о чём речь, можно привести пример из размышлений известного советского философа М.К. Мамардашвили. Он ввёл понятие «фиксированные точки интенсивности». Что это зна-чит?
Дело в том, что любое понятие в науке может использоваться двумя способами: либо как предмет исследования (то есть его пытают-ся объяснить), либо как объяснительный принцип (то есть оно само всё объясняет и считается очевидным).
Например, когда мы говорим о «деятельности» ребёнка или о внутренней деятельности, большинству кажется, что тут и объяснять нечего — все и так понимают, о чём речь. Но некоторые учёные, например А.Н. Леонтьев, задаются вопросом: а что такое деятельность на самом деле? И тогда это понятие становится предметом исследова-ния. Леонтьев разрабатывает целую теорию, где деятельность — это сложное целое, включающее мотивы, цели, потребности, смыслы и многое другое.
То же самое происходит с такими понятиями, как душа, сознание, воля, мышление, воображение. Психологи постоянно ими пользуются, но редко кто пытается объяснить, что они значат на самом деле.
Для любой теории нужен объяснительный принцип — то есть какое-то одно понятие, через которое объясняются все остальные. Например, В. Вундт в своей теории (она называется волюнтаризм) бе-рёт за основу понятие «воля». Он не объясняет, что такое воля, а про-сто говорит: воля — это то, что организует элементы сознания. В бихе-виоризме таким принципом становится поведение, у когнитивистов — познание. Во всех этих случаях базовое понятие считается само собой разумеющимся и не требует объяснений.
Есть много слов, которые кажутся нам абсолютно понятными: реальность, свобода, счастье. Кажется, что тут объяснять? Но если по-просить кого-то рассказать, что это такое на самом деле, сразу стано-вится ясно — объяснить это очень трудно. Над этими вопросами фило-софы ломают голову уже сотни лет, и до сих пор нет однозначных отве-тов. Как только мы начинаем исследовать такие понятия, сразу появ-ляется куча новых вопросов, на которые наука пока не может отве-тить.
Вернёмся к идеям Гуссерля и его феноменологии. По его схеме, человек взаимодействует с внешним миром так: сначала информация из мира попадает в наше ассерторическое сознание — это то, что мы просто воспринимаем и осознаём. Дальше, за этим уровнем, находится зона феноменов (аподиктическое сознание) — там живут наши глубин-ные, часто неосознаваемые переживания. А ещё глубже — бессозна-тельное.
Чем ближе к внешнему миру происходит обработка информации, тем больше в ней логики и рациональности. А чем глубже мы уходим внутрь себя, тем меньше там слов и объяснений — там больше чувств и переживаний, которые трудно выразить словами. Получается, что чем глубже уровень сознания, тем сложнее определить, что именно там происходит.
На самой границе между сознанием и бессознательным находятся такие понятия, которые невозможно объяснить, но именно они опреде-ляют всё остальное. Они как фундамент: объясняют всё вокруг, но са-ми остаются загадкой. Именно их Мамардашвили называл «фиксиро-ванными точками интенсивности». Эти «точки» — словно погранич-ные столбы: с одной стороны — то, что мы можем объяснить, с другой — то, что объяснить нельзя, в это можно только верить.
В глубине нашего сознания (Гуссерль называл это аподиктиче-ским сознанием) рождаются самые главные убеждения человека — те самые аксиомы, которые мы принимаем без доказательств. По мнению Гуссерля, пока мы не разберёмся, как работает это глубинное сознание, нельзя всерьёз заниматься наукой в привычном смысле. Ведь обычная наука имеет дело только с тем, что мы можем наблюдать и описывать (это ассерторическое сознание).
Получается, что все современные науки — физика, биология, психология и другие — работают только с внешними явлениями и фактами. Но чтобы по-настоящему обосновать свои аксиомы, каждой науке нужна своя особая, глубинная наука — аподиктическая. Она должна изучать именно те основы, на которых строятся все выводы и теории. И пока такая глубинная наука не разберётся со своими осно-ваниями, обычные науки не могут быть уверены в истинности своих знаний.
Когда учёные осознали важность аксиом, они вдруг поняли: без психологии не обойтись! Ведь аксиомы — это то, что уже есть в нашем внутреннем мире. Так в науке появилось направление психологизм: его сторонники считают, что любое исследование должно начинаться с психологического анализа, ведь именно психология помогает понять, откуда берутся исходные убеждения и как они влияют на наше знание о мире.
В науке часто бывает так: разные учёные выдвигают идеи, кото-рые, на первый взгляд, противоречат друг другу, но при этом у каждо-го находятся свои убедительные аргументы. Это говорит о том, что на самом глубоком уровне — в области базовых убеждений, или, как го-ворят, психологической аксиоматики — мы не всегда чётко определя-ем, с чего начинаем свои рассуждения.
Именно такие размышления подтолкнули некоторых исследова-телей внимательнее присмотреться к аксиомам науки. Начали они с математики. Основатель феноменологии Эдмунд Гуссерль по образо-ванию был математиком, и его философия как раз посвящена изуче-нию научных оснований.
Математика начинается с простого — с понятия «единица». Но даже здесь всё не так однозначно. С одной стороны, единицей может быть любой отдельный предмет, который мы видим: яблоко, стол, лошадь. С другой стороны, философы вроде Платона считали, что за множеством похожих вещей стоит некая общая идея — например, «лошадность», которая присуща всем лошадям. Вот эту «идею» и можно считать настоящей единицей.
Но дальше начинаются настоящие загадки. Что такое отрица-тельная единица? Или мнимая единица? Где в реальном мире найти то, что соответствует иррациональным числам, например, корню из двух? Конечно, половине яблока можно сопоставить число ;. Но что такое 1/п или корень из двух? Где те «вещи», которые им соответству-ют?
Такие вопросы кажутся простыми, но именно с них математики начинают задумываться об основах своей науки. Обычно мы об этом не задумываемся, но когда появляются неразрешимые противоречия, приходится искать новые пути.
Например, Зигмунд Фрейд решил заняться бессознательным — у него был практический интерес: он хотел найти новый способ лечить людей, поэтому его идеи быстро стали популярны. А у Гуссерля был чисто философский подход: он хотел создать особую науку о феноменах — о тех глубинных основах, которые каждая наука должна исследо-вать сама для себя.
Мы редко задумываемся о самых глубоких, базовых основаниях науки — обычно это происходит только тогда, когда в науке случается настоящий кризис. Так было и на рубеже XIX–XX веков: физики от-крыли, что атом можно расщепить. А ведь раньше считалось, что атом — это мельчайшая, неделимая частица материи (так считал ещё древ-негреческий философ Демокрит). Вдруг эта основа физики пошатну-лась, и учёным пришлось пересматривать свои взгляды.
Именно в такой переломный момент Лев Семёнович Выготский начал создавать свою теорию. У него была своя главная, аксиоматиче-ская идея: человек свободен. Поэтому центральный вопрос, которым он задавался в своей культурно-исторической психологии, звучал так: «Как устроены механизмы свободы?» Может показаться, что это странный или даже парадоксальный вопрос для науки, но если иссле-дователь по-настоящему увлечён темой, он не остановится на полпути. А интерес Выготского к этому вопросу был очевиден и очень глубок.

3. Спор с самим собой.
Часто бывает так, что один и тот же автор в разных своих рабо-тах — а иногда даже в одной и той же книге или статье — высказывает мысли, которые прямо противоречат друг другу. Чтобы это увидеть, не нужно далеко ходить за примерами.
Возьмём Льва Выготского. Вот одна его цитата: «Какой-либо ре-флекс в его ответной части (движение, секреция) сам становится раз-дражителем нового рефлекса той же самой системы или другой систе-мы». Если не смотреть на имя автора, можно подумать, что это напи-сал Джон Уотсон — основатель бихевиоризма, или кто-то из его учени-ков. Здесь явно чувствуется подход бихевиоризма: всё объясняется че-рез рефлексы и стимулы.
А вот другая цитата того же Выготского: «Окружающую дей-ствительность мы воспринимаем так, как шахматист воспринимает шахматную доску: мы воспринимаем не только соседство предметов или смежность их, но и всю действительность со смысловыми связями и отношениями». Если не знать автора, можно решить, что это слова Карла Роджерса, Абрахама Маслоу или, например, О. К. Тихомирова — психологов, которые уделяли много внимания смыслу и внутрен-ним переживаниям.
Но обе эти цитаты принадлежат одному и тому же человеку — Льву Выготскому. Его взгляды были гораздо шире и сложнее, чем у представителей какой-то одной психологической школы.
Возьмём для примера другого известного психолога — А. Н. Леонтьева. В своей книге «Деятельность. Сознание. Личность» он пи-шет, что всю нашу деятельность можно разделить на три уровня.

1. Отдельные деятельности — это то, чем мы занимаемся, потому что у нас есть какой-то мотив (например, хотим есть или учиться).
2. Действия — это уже конкретные шаги, которые мы совершаем для достижения цели (например, идём в магазин или открываем учеб-ник).
3. Операции — это самые мелкие детали, которые зависят от си-туации (например, как именно мы берём ручку или набираем текст).
Это деление знают практически все студенты-психологи в России.
Но вот в другой своей книге — «Проблемы развития психики» — Леонтьев пишет уже о другом. Он говорит, что наше сознание состоит из двух главных частей: смысла и значения. Они как кирпичики, из которых строится всё, что происходит у нас в голове.
И тут возникает вопрос: а как это связано с его же теорией дея-тельности? Ведь есть известный принцип: единство сознания и дея-тельности. Получается, что «кирпичики» сознания (смысл и значение) — это то же самое, что «единицы» деятельности (действия и опера-ции)? Считает ли сам Леонтьев, что сознание устроено примерно так же, как и деятельность? И вообще, как всё это между собой связано?
Эти вопросы показывают, что даже у одного автора теория может быть не такой простой и однозначной, как кажется на первый взгляд.
Возьмём две цитаты одного и того же автора — английского фи-лософа XVIII века Джорджа Беркли.
В первой цитате он говорит так:
«Странно, но большинство людей уверены, что дома, горы и реки существуют сами по себе, отдельно от нашего разума. Но если поду-мать, это же нелепо! Ведь всё, что мы видим и ощущаем, — это просто наши собственные идеи и ощущения. Разве может какая-то идея суще-ствовать, если её никто не воспринимает?»
Прочитав это, можно подумать, что Беркли — солипсист. Солип-сизм — это философская позиция, согласно которой существует только моё собственное сознание, а весь остальной мир — лишь плод моего воображения. Обычно к этому подходу прибегают как к методу: чтобы отделить то, в чём мы абсолютно уверены, от того, что является лишь догадкой.
Но вот вторая цитата из той же книги:
«Всё, что мы видим, слышим, осязаем или как-то иначе воспри-нимаем или мыслим, остаётся таким же достоверным и реальным, ка-ким было всегда».
Эту фразу мог бы спокойно сказать и обычный материалист — человек, который считает, что мир существует независимо от нас.
Возникает вопрос: как эти два противоположных утверждения уживаются в одной и той же работе? Как Беркли удаётся не противо-речить самому себе?
Вот как можно переписать этот текст более простым и популяр-ным языком:
Давайте разберём ещё один пример — на этот раз из философии Гегеля. Гегель знаменит тем, что создал целую философскую систему, в центре которой стоит понятие «абсолютный дух». Обычно его объяс-няют так: абсолютный дух — это бесконечная, всеобъемлющая субъек-тивность, то есть что-то вроде вселенского сознания.
Для современного читателя Гегель — это главный представитель объективного идеализма, то есть идеи о том, что в основе всего лежит не материя, а некая духовная реальность. Но тогда возникает вопрос: а что же такое природа? Ведь она вроде бы существует сама по себе, от-дельно от духа.
Однако у самого Гегеля в «Науке логики» мы читаем совсем дру-гое: природа не является чем-то застывшим и самостоятельным. По Гегелю, только через дух природа обретает свой смысл и истину. А дух, в свою очередь, не может быть просто чем-то противоположным при-роде — он становится настоящим духом только тогда, когда включает в себя природу как нечто преодолённое, «снятое».
Получается, что абсолютный дух — это не просто «субъектив-ность», а ещё и результат преодоления природы. Но тогда возникает вопрос: что же такое дух на самом деле — самостоятельная сущность или результат развития природы?
В итоге у многих авторов, даже у самого Гегеля, можно встретить высказывания, которые кажутся противоречивыми. И тут возникает главный вопрос: как вообще относиться к таким противоречиям в философии?
На этот вопрос можно посмотреть по-разному. Сначала может показаться, что авторы таких теорий просто не в себе — мол, у них то ли память подводит, то ли с логикой проблемы. Но эта версия слиш-ком уж экстравагантна, да и никаких исторических подтверждений такому нет, так что её можно сразу отбросить.
Есть и другой вариант: возможно, эти учёные просто меняли свои взгляды вслед за политической обстановкой в стране. В принци-пе, это более правдоподобно — ведь известно, что окружение и идеоло-гия сильно влияют на научные взгляды. Особенно это обсуждалось в отношении Выготского и Леонтьева в конце XX века. Но и эту версию мы не можем принять: в их работах нет прямых указаний на то, что они меняли мнение именно из-за политики или давления власти. Всё, что мы видим, — это обычное влияние общества и идеологии на науку, ничего необычного.
По нашему мнению, чтобы разобраться в таких вопросах, нужен особый подход. Придётся создать специальную теорию — назовём её метатеорией, — которая сможет объяснять такие противоречия и не будет сама себе противоречить. Именно с такой метатеорией мы и под-ходим к исследованию теории речевого мышления. Конечно, не все де-тали этой метатеории пока проработаны идеально, но у автора она есть, и она действительно работает.

4. Теория теорий.
В современной психологии, особенно в практической, сложилась любопытная ситуация. Психологи до сих пор не могут договориться, что именно означают слова «эклектическое» и «интегральное». Обыч-но этими терминами называют подход, когда специалист использует в своей работе уже существующие теории, методы и приёмы из разных направлений.
Например, в одном исследовании говорится, что гештальттера-пия опирается на идеи из гештальтпсихологии, философии, психоана-лиза, экзистенциальной психологии и даже восточной философии. Дру-гой автор анализирует больше десятка психопрактических систем и более пятидесяти разных психологических практик. А интегральная психология Кена Уилбера вообще объединяет данные из более чем ста теорий и практик.
Когда психологи так активно заимствуют идеи у других, возни-кает вопрос: не становится ли их подход просто «эклектикой»? Многие специалисты используют этот термин, чтобы подчеркнуть: они берут лучшие наработки из разных школ и объединяют их в своей работе. Причём часто такой подход считают плюсом — мол, благодаря этому создаётся что-то новое и целостное.
Но если заглянуть в историю науки, окажется, что у слова «эк-лектика» раньше был совсем другой смысл. Обычно так называли ме-ханическое смешение чужих идей без какой-либо внутренней связи — просто набор разрозненных частей. Этот термин пришёл из искусства, где эклектикой называли простое смешение разных стилей и идей, а не создание чего-то по-настоящему нового.
Современная психотерапия уже довольно далеко продвинулась в этом направлении. Некоторые специалисты считают, что можно про-сто взять по одному-два приёма из разных направлений — например, из бихевиоральной, экзистенциальной, когнитивной терапии, гештальта или арт-терапии — и успешно использовать их в работе с разными клиентами. Такой подход и называют эклектикой.
Иногда это действительно работает, особенно если психотерапевт хорошо чувствует клиента и умеет подобрать для него подходящий ме-тод. То есть, по сути, действует как настоящий художник, подбирая ин-струменты под конкретную ситуацию.
Но проблема в том, что некоторые психологи-практики начина-ют заявлять, что таким образом они создают свою собственную, уни-кальную психологическую теорию. А вот это уже спорно. Просто сло-жив вместе разные приёмы, нельзя получить что-то принципиально новое — целое не всегда лучше суммы своих частей.
Совсем другое дело — интегративный подход. Здесь исследова-тель изначально рассматривает свой предмет как единое целое. Например, чтобы понять, что такое стол, нужно сначала увидеть его именно как стол, а не просто набор ножек и столешницы. Конечно, можно изучать эти части по отдельности, но только поняв, для чего вообще нужен стол, можно разобраться, зачем ему нужны ножки и сто-лешница и как они между собой связаны.
Чтобы создать свою собственную теорию, исследователь сначала должен иметь чёткое представление о том, что именно он изучает. Это представление складывается у психолога не на пустом месте — оно за-висит от его личных убеждений, ценностей и даже философских взгля-дов. Например, кто-то склоняется к материализму, кто-то — к идеа-лизму или эмпиризму. Как говорят философы, у исследователя всегда есть какое-то «предзнание» — то есть он уже заранее что-то знает или предполагает о предмете.
На основе этого общего представления психолог строит свою мо-дель того, что он хочет изучать. Он может брать идеи из разных направлений — например, из гештальтпсихологии, бихевиоризма или когнитивизма. Но эти идеи не просто сваливаются в одну кучу: они встраиваются в уже готовую картину мира, которую создаёт сам ис-следователь. Всё это объединяется в единую, целостную теорию, где каждый элемент занимает своё место по внутренней логике автора. Такой подход и называется интегративным.
Есть и ещё одна важная причина, почему нужна метатеория. Де-ло в том, что человек — это очень сложное существо, и его нельзя рас-сматривать только с одной стороны. Во-первых, у каждого из нас есть тело, как и у других живых существ. Благодаря телу мы можем взаи-модействовать с окружающим миром. Но на этом уровне ещё нет чело-веческого сознания — мир просто состоит из предметов и сигналов, ко-торые важны для выживания. Живые существа не осознают этот мир так, как это делает человек.
Психологию же интересует именно человек — а он появляется только тогда, когда возникает сознание человека. Только с появлением нашего сознания мы можем говорить о внутреннем мире, личности и всём том, что изучает психология.
Сознание — это вторая важная часть того, что делает человека человеком. Как только появляется сознание, человек начинает заме-чать своё тело и задумываться: «А что это такое — моё тело? Зачем оно мне нужно?» Вместе с этим возникает интерес и к окружающему миру: «А что это вообще вокруг меня?»
Появляются вопросы, а вместе с ними — желание найти на них ответы. Так и зарождается естествознание — наука о природе.
Чтобы выжить, человеку нужно разбираться в окружающем ми-ре, делить вещи на части, понимать, из чего они состоят. Животные тоже так умеют, но только человек делает это осознанно.
Логично предположить, что всё вокруг состоит из каких-то са-мых маленьких, неделимых частичек. Первыми эту мысль высказали древние греки — Левкипп и его ученик Демокрит. Они считали, что всё в мире, даже душа человека, состоит из мельчайших частиц — ато-мов.
Если это так, то и изучать мир можно так: разобрать всё на са-мые мелкие элементы, понять, что они собой представляют, а потом «собрать» из них целое и понять, как устроен этот предмет или явле-ние.
Именно благодаря этой особенности нашего сознания и появи-лось то, что мы называем естествознанием. Сегодня в науке очень по-пулярен позитивистский подход: считается, что изучать мир нужно, двигаясь от простого к сложному — сначала разобраться с самыми мелкими частями, а потом собрать из них целое. В обыденной жизни многие думают, что наука именно так и работает: берёшь по кусочку, изучаешь, а потом складываешь всё вместе. Такой подход часто назы-вают эклектикой — когда просто собирают разные части, надеясь по-лучить что-то цельное.
Но сами учёные смотрят на науку иначе. Например, философ Карл Поппер говорил, что на самом деле мы почти ничего не знаем наверняка — мы можем только строить догадки. Наши предположе-ния часто основаны не на строгой науке, а на своего рода вере в то, что в мире есть законы и закономерности, которые можно открыть. Он сравнивал современную науку с «поспешными и незрелыми предвос-хищениями» и даже «предрассудками». То есть наука — это не просто механическое собирание фактов, а творческий поиск, где многое стро-ится на интуиции и предположениях.
Поппер отмечает, что научный прогресс можно описать и проще: мол, наука движется вперёд за счёт того, что учёные накапливают но-вый опыт и лучше упорядочивают уже имеющиеся знания. Такое объ-яснение, конечно, не совсем неверно, но оно слишком упрощённое. Оно напоминает старую идею Фрэнсиса Бэкона, который считал, что наука — это просто сбор множества фактов (как сбор спелого винограда), из которых потом можно «выжать» истину. По его мнению, нужно снача-ла наблюдать и экспериментировать, а потом уже строить теории. Этот подход до сих пор вдохновляет некоторые новые науки, которые пы-таются копировать методы физики, думая, что так и надо делать.
Но оставим в стороне рассуждения Поппера о том, как работает наука. Для нас сейчас важнее другое — то, что есть у человека ещё од-на особая способность. Кстати, сам Поппер тоже имел её в виду. Эту возможность впервые чётко описал философ Джон Локк ещё в XVII веке. Он назвал её рефлексией. Именно на этой идее построил свою психологию Вильгельм Вундт.
Рефлексия — это способность человека наблюдать за собствен-ным сознанием, как бы «оглядываться» на свои мысли и чувства. Бла-годаря этому появляется совершенно новый уровень познания: чело-век может анализировать не только мир вокруг, но и самого себя, свои поступки и внутренние переживания.
Есть люди, которые умеют так воздействовать на собеседника, что у того как бы отключается способность к рефлексии — то есть че-ловек перестаёт замечать свои мысли и анализировать свои поступки. В таком состоянии он становится очень внушаемым. Это похоже на гипноз, транс или другие изменённые состояния сознания. Мы часто говорим в таких случаях: «Я был сам не свой» или «Меня будто бес по-путал». В этом состоянии человек может не замечать противоречий в своих рассуждениях и поступках. Так, например, работал известный психотерапевт Милтон Эриксон.
Но есть и другой вид рефлексии — когда один учёный или иссле-дователь анализирует мысли и идеи другого. Это уже уровень филосо-фии. Именно такой подход мы и используем в этой книге: мы размыш-ляем над одной из самых значимых психологических теорий XX века — культурно-исторической психологией Выготского. Проще говоря, перед вами — попытка посмотреть на теорию Выготского вдумчиво, с разных сторон и в целом, соединяя разные идеи в единую картину.

5. Как развивалась теория Выготского.
Обычно современные исследователи считают, что теория Выгот-ского — это нечто цельное и законченное, где главные идеи — это высшие психические функции и интериоризация (то есть переход внешних действий во внутренние). Но нам кажется, что взгляды Вы-готского менялись со временем, и его теория — это скорее цепочка этапов, где каждый новый шаг строился на предыдущем.
Вот как это выглядело.
Первый этап (примерно до 1927 года). В это время Выготский в основном опирался на идеи американского психолога Джона Уотсона. Тот считал, что поведение человека можно объяснить простой схемой: стимул — реакция. То есть на что-то воздействуют извне (стимул), и человек реагирует.
Но уже тогда Выготский начал сомневаться: может быть, пра-вильнее рассматривать не отдельные реакции, а целые акты поведе-ния?
Чтобы объяснить, как работают рефлексы, он использовал срав-нение, которое придумал русский физиолог Иван Павлов. Павлов го-ворил, что наша нервная система похожа на телефонную станцию: сигналы поступают, а «телефонистки» (нервные центры) их переклю-чают на нужные «провода» (мышцы или органы).
Выготский с этим не совсем соглашался. Он считал, что всё го-раздо сложнее и драматичнее. Для него нервная система — это не спо-койная станция, а место «штурма»: на мозг одновременно обрушива-ется огромное количество сигналов извне, и между ними идёт настоя-щая борьба. Большинство сигналов отсеивается, и только самые сильные «прорываются» дальше.
Для иллюстрации он взял образ у английского физиолога Чарль-за Шеррингтона — «воронка». У этой воронки широкое горлышко, куда попадает много сигналов, но узкий выход, через который могут пройти только самые мощные. Это похоже на панику, когда все пыта-ются выбежать через одну дверь: прорвётся только тот, кто сильнее всех толкается. Для Выготского на этом этапе главным было именно это — сила раздражителя: кто «громче кричит», тот и определяет дальнейшее поведение.
Выготскому не нравился такой «механический» подход к челове-ку. Он спорил с бихевиористами, которые считали, что поведение мож-но полностью предсказать, зная все внешние воздействия. Как говорил основатель бихевиоризма Джон Уотсон, если знать все реакции мла-денца и все влияния среды, можно вырастить из него кого угодно — хоть Моцарта, хоть Сальери. Нужно только правильно выстроить це-почку «стимул — реакция».
Но Выготский считал, что всё гораздо сложнее. Дело не только в том, насколько силён внешний раздражитель (например, громкий звук или яркий свет). Главное — это то, что происходит внутри человека. Психолога интересует не просто сила сигнала, а то, как человек его пе-рерабатывает, какие внутренние механизмы включаются.
На следующем этапе (примерно до 1930–1931 года) Выготский вводит понятие «борьбы мотивов». Теперь он говорит не просто о ре-флексах, а о «инструментальных актах». Человек начинает использо-вать знаки (например, слова или жесты), чтобы управлять своим по-ведением. Знак — это как внутренний инструмент, который помогает нам выбирать, как поступить.
Именно благодаря знаку наше поведение становится по-настоящему человеческим. Это уже не просто автоматическая реакция, а осмысленное действие.
Чтобы объяснить эту идею, Выготский приводит знаменитый пример с Буридановым ослом. Представьте осла, который стоит между двумя одинаковыми стогами сена. Он голоден, но стоги абсолютно одинаковые, и он не может выбрать, с какого начать. В итоге он так и умирает от голода, потому что не может принять решение.
Выготский говорит: чтобы сделать выбор, когда варианты рав-ны, человеку нужен дополнительный стимул — например, внутренний знак или новое соображение, которое поможет склонить чашу весов в одну сторону.
Здесь Выготский подходит к самому главному для себя вопросу — к проблеме воли и свободы выбора. То, что раньше называли просто «волей», он теперь называет высшими психическими функциями.
По его мнению, волевое действие состоит из двух частей. Сначала нужно создать в себе особый «механизм воли» — то есть настроить себя на поступок. А потом этот механизм должен заработать. При этом «раздражители» (то есть причины или мотивы) не просто запускают действие, но и помогают выбрать, какой именно «механизм» сработает в данной ситуации. Эти причины Выготский и называет мотивами.
Но когда он пытается ответить на вопрос, есть ли у человека настоящая свобода выбора, он приходит к неутешительному выводу. Чтобы сделать выбор, человек может использовать жребий (например, подбросить монетку). Но тогда возникает новый вопрос: а как человек свободно решает, что ему вообще нужно использовать жребий?
Для Выготского любое действие должно иметь причину. Но в си-туации, когда вариантов несколько и все они одинаково привлека-тельны (как у Буриданова осла), нужен какой-то дополнительный мо-тив, чтобы сделать шаг. А если для выбора этого мотива тоже нужен жребий, то получается замкнутый круг: нужен жребий, чтобы решить, нужен ли жребий. И так до бесконечности.
Похоже, именно эти размышления и подтолкнули Выготского к тому, чтобы перейти от теории высших психических функций к созда-нию новой теории — теории речевого мышления.
Теория высших психических функций — это, пожалуй, самая из-вестная часть учения Выготского. Многие считают её главным дости-жением культурно-исторической психологии. Эта теория подробно описана в его работе «История развития высших психических функ-ций», которую сегодня называют классикой отечественной психоло-гии.
Но есть интересный факт: сам Выготский так и не опубликовал эту книгу. Похоже, он сам охладел к этой теме. Возможно, ему стало ка-заться, что эта теория слишком похожа на простую «механику», а он хотел создать в психологии что-то вроде «теории относительности» — нечто гораздо более глубокое и сложное. За то время, пока книга гото-вилась к печати, его взгляды ушли далеко вперёд. Его перестала устраивать схема, где всё строится только на инструментальном акте и интериоризации (то есть переходе внешних действий во внутренние).
Если рассматривать теорию интериоризации отдельно, она рис-кует превратиться в простую схему «учитель-ученик»: учитель вкла-дывает знания в голову ученика извне. В таком случае мы снова воз-вращаемся к старой идее: человек — это просто набор реакций на внешние стимулы.
Именно поэтому психолог А.В. Брушлинский в 1960-х годах кри-тиковал Выготского. Он справедливо замечал, что обучение — это не просто «вливание» знаний. Настоящее развитие — это когда меняется сам человек, его внутренний мир. Это похоже на то, как описывал вос-питание древнегреческий философ Платон: вместе со знаниями должна меняться и «душа» человека.
Выготский продолжал искать ответ на вопрос: что же делает че-ловека человеком? Он хотел уйти от простой схемы «извне — вовнутрь». В итоге он пришёл к новому ключевому понятию — «зна-чение».
Прежде чем говорить о «значении», важно отметить, что здесь Выготскому очень пригодились три закона, которые сформулировал философ Гегель:
- закон единства и борьбы противоположностей;
- закон отрицания отрицания;
- закон перехода количества в качество.
Суть в том, что в процессе развития (например, эволюции) рано или поздно появляется нечто совершенно новое, чего раньше не было. Так, в результате постепенных изменений (количественных) появился человек, который качественно отличается даже от самых умных обе-зьян.
Конечно, сразу возникает вопрос: а что такое это самое «каче-ственно»? Точно объяснить это сложно, но на интуитивном уровне мы все это понимаем.
Вот простой пример: ребёнок растёт, становится выше и тяжелее — это количественные изменения. Но потом приходит знакомый и го-ворит: «Как же ваш ребёнок изменился! Поумнел!» Вот это уже каче-ственное изменение. Дело не в сантиметрах и килограммах, а в том, что у ребёнка появились новые способности, новое мышление — он стал другим по своей сути.
По мнению Гегеля, такие качественные изменения происходят по двум главным законам: единства и борьбы противоположностей и от-рицания отрицания.
Суть в том, что человек развивается не просто потому, что на не-го что-то влияет снаружи. Внутри самого человека есть разные, порой противоречивые стороны (например, желания и запреты, старые при-вычки и новые стремления). Они борются друг с другом. В этой борьбе одна сторона как бы «побеждает» другую, но при этом рождается что-то совершенно новое — новый этап развития. Потом этот новый этап снова вступает в противоречие с чем-то внутри себя, и так появляется следующий качественный скачок.
Выготский считал, что именно так и появился человек. Это не просто животное, к которому «добавили» сознание. Возникло нечто принципиально новое — единый организм, где тело и сознание нераз-делимы.
Это не просто «единство», когда есть две части (тело и дух), кото-рые можно мысленно отделить друг от друга. Это «целостность». В че-ловеке нельзя найти кусочек, который был бы «только телом» или «только сознанием» — в каждой его частице есть и то, и другое. Эту целостность нельзя почувствовать или потрогать, её можно только по-нять умом. Именно это и пытается описать Выготский в своей теории.

6. Метатеория Выготского.
Метатеория — это такая теория, которая помогает разобраться во всех спорных и противоречивых идеях какого-либо автора. Чтобы метатеория была по-настоящему полезной, она должна ответить на два главных вопроса.
Во-первых, нужно найти инварианты — то есть такие элементы, которые остаются неизменными и всегда присутствуют в том, что мы изучаем. Проще говоря, это что-то постоянное, что можно найти в лю-бом случае. Например, историк Лев Гумилёв считал, что у человека всегда есть «ощущение этнической близости» — это и есть его инвари-ант. Французский философ Мишель Фуко называл инвариантом «смысловое ядро», которое определяет суть человека.
Во-вторых, метатеория должна учитывать знаменитую теорему Гёделя, которая говорит о том, что в любой сложной системе всегда найдутся вещи, которые нельзя доказать или опровергнуть внутри са-мой системы.
Если говорить проще: метатеория — это способ объяснить все спорные моменты в идеях автора, найдя в них что-то общее и неизмен-ное, и при этом не забывать о границах логики, о которых предупре-ждал Гёдель.
Что отличает человека от всех остальных живых существ?
Главное отличие — это наше сознание, которое формируется об-ществом. Мы не просто мыслим, а делаем это с помощью языка, логи-ки и правил, принятых в обществе. Всё, что не проходит через эти «фильтры», остаётся на уровне подсознания.
Можно сказать, что человек — это природа, которая начала осо-знавать сама себя. По мнению философа Гегеля, человек — единствен-ное существо, которое смотрит на мир через призму сознания. Но тут возникает интересный вопрос: насколько мы действительно отлича-емся от животных? Ведь наше сознание не появилось из ниоткуда — у него должны быть какие-то общие корни с другими живыми суще-ствами. Возможно, есть некая «базовая клеточка», которая объединяет нас с остальным животным миром.
Выдающийся психолог Лев Выготский задумался: в чём главное отличие человека от его «меньших братьев»? Он заметил, что у всех живых существ есть что-то общее в поведении — например, условные рефлексы. Это когда организм учится реагировать на определённые сигналы. Но у человека, по мнению Выготского, всё устроено сложнее.

Чтобы разобраться, он обратился к опытам Ивана Павлова. Павлов доказал: если человек начинает осмысливать происходящее, обычные условные рефлексы у него перестают работать. Особенно ин-тересно это проявлялось в экспериментах со словами. Если человек воспринимал слово просто как набор звуков (как сигнал), рефлекс со-хранялся. Но как только слово становилось для него символом, при-обретало смысл — механизм рефлекса ломался.
Получается, слово — это то, что делает человека особенным. Благодаря слову мы по-новому понимаем мир. Условный рефлекс по-могает животным реагировать на важные вещи, а слово для человека становится не просто сигналом, а целым символом, который открыва-ет новые горизонты.
Если смотреть на развитие природы как на смену старого новым, то в каждом новом существе сохраняется что-то от прошлого. Новое не отменяет старое, а включает его в себя. Поэтому в любом организме есть и что-то общее с предыдущими формами, и что-то уникальное.
Выготский считал, что задача психолога — найти эту «клеточку души», то есть простейшую единицу психики, в которой уже заложены все главные свойства человека. Но чтобы это сделать, нужно изучать не отдельные понятия, а то, как они связаны между собой. По Выгот-скому, понятия объединяются не случайно и не просто по ассоциациям, а по сути своей природы — по принципу общности.
Л. С. Выготский считал, что изучать сложные вещи нужно не по частям, а как единое целое. Для этого он предложил особый метод — анализ по «единицам». Но, несмотря на интерес к этой идее, психологи так и не стали широко её использовать. Почему? Возможно, дело в том, что Выготский не дал чётких математических правил, как применять его подход на практике. А ведь его метод — это попытка сделать пси-хологию более точной, почти математической.
Что такое «единица» у Выготского? Это не просто отдельный элемент, а нечто, что отражает суть целого явления. По сути, это фило-софское понятие — «единичное», которое выражает главные свойства объекта. Выготский, будучи филологом, хотел найти такие «единицы» и в психологии, чтобы описывать сложные процессы максимально точно.
Интересно, что в науке вообще сейчас стараются искать такие базовые, неизменные элементы — инварианты. Например, в физике и математике это давно норма. В XIX веке лингвисты тоже искали такие универсальные структуры в языке, и Выготский был под влиянием этих идей. Он считал, что научное слово должно быть как математиче-ский знак — точным и однозначным. А язык обычной психологии, по его мнению, слишком расплывчатый и неточный.
Получается, что идея Выготского была слишком «математич-ной» для своего времени. Психология тогда просто не была готова к такому подходу, хотя многие учёные и сейчас мечтают о более строгих, научных описаниях психологических явлений — особенно когда речь идёт о необычных или парадоксальных открытиях.
Есть и ещё одна сложность. Чтобы создать общую теорию о тео-риях (метатеорию), нужно подняться на уровень выше — как бы по-смотреть на всё со стороны. В XX веке математик Курт Гёдель дока-зал: чтобы полностью понять какую-то систему, нужно выйти за её пределы и рассмотреть её как часть чего-то большего. Эта идея сейчас используется везде — даже в психологии. Например, в психотерапии человеку часто помогают выйти на уровень самосознания: не просто осознавать свои мысли и чувства, а видеть себя со стороны, как бы «над» ситуацией. Это и есть тот самый «метауровень», о котором гово-рил Гёдель.

7. Кризис.
В конце XIX века психология переживала серьёзный кризис. До этого она в основном занималась философскими вопросами — напри-мер, как связаны душа и тело. Но когда учёные начали активно внед-рять в психологию эксперименты, всё усложнилось.
Эксперимент — это метод, который пришёл из естественных наук, таких как физика или биология. Там учёные изучают внешние, материальные объекты: их можно увидеть, потрогать, измерить и даже разобрать на части, чтобы понять, как они устроены.
Однако с психологией такой подход не сработал. И вот почему:
1. Психику нельзя увидеть или потрогать. В отличие от камня или растения, мысли и чувства не существуют отдельно от человека. Мы не можем положить «радость» под микроскоп.
2. Психика — это внутренний мир. Предмет психологии — это то, что происходит внутри нас. Его нельзя наблюдать со стороны, как фи-зический объект.
Из-за этого психология всегда стояла особняком от других наук. Учёные чувствовали, что привычные научные методы здесь не подхо-дят, и это создавало ощущение, что психология — какая-то «другая», не такая, как физика или биология.
В начале XX века многие психологи думали, что психику челове-ка можно «разобрать на части», как механизм. Они хотели найти са-мые простые «кирпичики» или «атомы» сознания — элементарные частицы психики, из которых складывается всё остальное.
Но такой подход оказался ошибочным. Когда учёные начали изу-чать только отдельные кусочки — например, только память, только внимание или только восприятие, — они «потеряли» самого человека. Психика перестала быть чем-то цельным и превратилась в набор раз-розненных функций. Это явление назвали элементаризмом, и именно оно стало одной из главных причин кризиса в психологии. Послед-ствия этого кризиса ощущаются до сих пор: до сих пор есть специали-сты, которые изучают только память, только мышление и так далее, не видя общей картины.
В это непростое время и появилась теория Льва Выготского. Ему повезло: его главные открытия пришлись на период самых жарких споров между разными психологическими школами. Часто именно в такие кризисные моменты рождаются самые смелые и новые идеи, ес-ли у учёного есть талант.
Выготский был именно таким человеком. Он не стал делить пси-хику на части, а посмотрел на неё по-новому, объединив разные подхо-ды. В итоге он пришёл к важному выводу: нельзя изучать психику по кусочкам. Основной единицей анализа должно быть значение. То есть важно не то, из каких деталей состоит мысль, а то, какой смысл она несёт для человека.
Лев Выготский считал, что психология должна быть совершенно новой — не просто обновлённой версией старой науки, а чем-то прин-ципиально другим. Он называл такую психологию диалектической, общей или просто психологией, потому что, по его мнению, только та-кой подход может вывести науку из кризиса. Выготский был уверен: чтобы создать новую психологию, нужен новый метод — такой же мощный, как тот, с помощью которого Карл Маркс писал свой знаме-нитый «Капитал». При этом Выготский не хотел просто брать пару цитат у классиков и строить на них теорию. Для него было важно, чтобы психология опиралась на методологию марксизма, но при этом говорила на своём, психологическом языке.
В психологии долгое время спорили: что важнее — тело или со-знание? Одни считали, что всё начинается с тела: оно получает ин-формацию, а потом уже «переваривает» её внутри. Другие думали, что сначала работает сознание, а тело — просто его инструмент. Но и те, и другие разделяли человека на две части. А ведь ещё Аристотель гово-рил: человек — это не просто тело и не просто сознание, а их единство. Только через две тысячи лет Алексей Леонтьев предложил называть это деятельностью. Но в начале XX века об этом подходе почти забыли, а теория деятельности только начинала развиваться.
Если считать, что человек состоит из двух разных «субстанций» — тела и сознания, сразу возникает вопрос: как они вообще взаимо-действуют между собой?
Некоторые учёные (их называют материалистами) считали, что сознание — это просто побочный продукт работы тела, что-то вроде ненужного рудимента, который достался нам от далёких предков. По их мнению, сознание не играет никакой особой роли. Например, Чарльз Дарвин полагал, что человеческие эмоции со временем могут вообще исчезнуть, потому что они были нужны животным для выжи-вания, а человеку уже не так важны.
Другие психологи (их называют идеалистами) думали совсем иначе. Для них именно сознание — главный «орган», который связы-вает человека с миром, а тело — это уже что-то второстепенное. Они считали, что всё начинается с сознания, а тело — лишь его инстру-мент.
Учёных, которые считали, что тело и сознание — это две совер-шенно отдельные и независимые друг от друга сущности (так считал ещё Декарт), стали называть дуалистами. Они долго пытались понять, как именно связаны между собой психика и физиология, но так и не смогли найти точный ответ. Это стало сильным аргументом в пользу дуализма: мы до сих пор не знаем, как именно работа нервной системы превращается в наши мысли и чувства. Конечно, нейрофизиологи научились вызывать определённые психические состояния, воздей-ствуя на мозг (например, с помощью стимуляции), но вызвать абсо-лютно одинаковые мозговые импульсы у разных людей при одинако-вых воздействиях пока не получается.
В начале XX века психология оказалась в глубоком кризисе. Ка-залось, что наука разрывается между этими двумя подходами. Но уже к концу XIX века многие психологи поняли, что ни материализм, ни идеализм не могут объяснить все факты. Например, как мысли и эмо-ции могут влиять на тело (и наоборот). Всё чаще учёные говорили о том, что нужна совершенно новая методология, которая поможет вый-ти из этого тупика.
Так появились новые направления:
- Культурно-историческая теория (Выготский).
- Экзистенциальная психология (Роджерс, Маслоу).
- Психологическая теория деятельности (Леонтьев).
Лев Выготский, размышляя о кризисе в психологии, не согла-шался с теми, кто считал, что проблема — в существовании «множе-ства разных психологий». По его мнению, главная причина — это эм-пиризм, то есть чрезмерная опора только на опыт и наблюдение. Он выделял два вида такого подхода: натуралистический (когда человека изучают как часть природы, по аналогии с животными) и интроспек-тивный (когда психологи пытаются понять психику только через са-монаблюдение).
Выготский приводил простой пример: когда психологию пыта-ются применить на практике (например, в педагогике или медицине), она часто оказывается бесполезной. Старая психология просто не вы-держивает столкновения с реальной жизнью. Поэтому, считал он, ну-жен совершенно новый подход — новая методология. Он называл это «диалектикой психологии», то есть наукой, которая рассматривает развитие и противоречия в психике.
Интересно, что в конце XIX века психологи думали, будто кризис касается только их науки. Но примерно в то же время учёные из дру-гих областей тоже заговорили о кризисе. Например, физики столкну-лись с тем, что их главный предмет — материя — начал «исчезать». Раньше думали, что атом — это мельчайшая, неделимая частица. А потом оказалось, что атом можно расщепить на ещё более мелкие ча-сти. Возник вопрос: а есть ли вообще предел делимости? Где заканчи-вается материя? Это стало настоящей проблемой для физики.
Именно в это время появились идеи, которые привели к созда-нию теории относительности Эйнштейна. А в гуманитарных науках эти открытия породили сомнения в том, что наши знания о мире могут быть абсолютно точными и окончательными.
Кризисные явления наблюдаются не только в психологии и фи-зике, но и в других научных областях. Например, в гуманитарных науках, особенно в истории, сейчас происходят значительные измене-ния. Мы видим, как меняются интерпретации исторических событий, и это вызывает вопросы о том, как оценивать те или иные факты. На телевидении часто обсуждают, стоит ли углубляться в исторические детали или лучше сосредоточиться на современных проблемах. Мно-гие зрители считают, что история — это не только про прошлое, но и про настоящее, и поэтому они поддерживают тех, кто предлагает рас-смотреть исторические аспекты. Однако важно отметить, что сама ис-торическая наука сталкивается с трудностями в оценке различных ин-терпретаций.
Математики были одними из первых, кто заговорил о кризисе в своей области. Математика считается основой многих наук, но психо-логи часто не уделяют ей должного внимания. Это может быть одной из причин, почему психология не имеет четкого концептуального ап-парата. Психологи из разных школ могут использовать одни и те же термины, но понимать их по-разному. В результате многие направле-ния психологии больше напоминают искусство, чем строгую науку. Например, психотерапевты иногда не могут объяснить, почему один из них успешен, а другой, с аналогичной квалификацией, сталкивается с трудностями.
В современном научном мире приоритет естественно-научной парадигмы уже не кажется таким однозначным, как это было раньше. Это также стало одной из причин кризиса в психологии. Интересно, что кризис в психологии совпадает по времени с кризисом в естество-знании. Это отметил еще С.Л. Рубинштейн, который считал, что кри-зис психологии — это не только проблема самой науки, но и отражение более широких методологических и философских вопросов, затраги-вающих многие области знаний. Таким образом, кризисные явления в психологии нельзя рассматривать в отрыве от состояния других наук.

8. Философские основы психологии.
Психологи не могут игнорировать философию. Любая теория в психологии так или иначе опирается на определённые философские идеи. Каждый психолог должен понимать, на каких философских принципах строится его работа. Но при этом важно не забывать, что задача науки и философии — смотреть на привычные вещи под новым углом. Как сказал философ Дэниел Деннет, учёные и художники стара-ются «сделать привычное странным». Именно такой необычный взгляд мы видим у Выготского.
До середины XIX века никто не сомневался: психология — это часть философии. Хотя уже тогда появлялись экспериментальные направления, например, психофизиология и психофизика, где учёные изучали связь мозга и психики.
Всё изменилось с появлением Огюста Конта. В 1844 году он пред-ложил свой знаменитый «закон трёх стадий»: человечество развивает-ся от религиозного мышления через философское к научному. XIX век стал эпохой веры в науку, и психологи тоже хотели быть настоящими учёными. Правда, сам Конт не считал психологию наукой. Но когда Вильгельм Вундт открыл первую психологическую лабораторию, пси-хологи наконец заявили: «Мы вышли из тени философии! Теперь пси-хология — настоящая наука, а не просто схоластика».
Огюст Конт заявил, что в XIX веке мышление людей наконец-то стало по-настоящему научным. Он назвал такой подход «позитивиз-мом». По мнению позитивистов, настоящая наука должна соответство-вать нескольким строгим правилам.
Во-первых, научные результаты должны быть повторяемыми. Если один учёный что-то открыл, то любой другой, проведя такой же эксперимент в тех же условиях, должен получить тот же самый резуль-тат.
Во-вторых, наука должна быть математической. Всё, что можно, нужно измерять и выражать в цифрах.
В-третьих, предмет и методы исследования должны быть объек-тивными. Это значит, что учёный изучает не свои фантазии, а реаль-ные факты, которые можно проверить. Именно поэтому в науку так активно вошёл эксперимент — он стал главным и почти единствен-ным способом получить достоверные знания.
Именно на этих принципах строил свою психологию Вильгельм Вундт. Он взял методы из естественных наук (физики, физиологии) и применил их к изучению психики. Он проводил эксперименты так же, как это делали естествоиспытатели.
Так в психологии появился свой предмет и свои научные методы. В конце XIX — начале XX века шёл активный процесс «научного пе-реустройства» психологии. Высшей точкой этого процесса стал бихе-виоризм Джона Уотсона, который считал, что психология должна изу-чать только то, что можно наблюдать и измерять — поведение челове-ка.
Сейчас происходит интересный поворот. Если раньше психоло-гия стремилась отойти от философии, то сегодня всё наоборот. Напри-мер, психолог, который работает в экзистенциально-гуманистическом подходе, понимает: без знания философии ему не обойтись. Чтобы по-настоящему понять внутренний мир человека, нужно разбираться не только в современных идеях, но и в мыслях философов Средневековья и даже Античности.
Оказывается, нельзя помочь человеку, если смотреть на него только как на набор функций или реакций. Человека нужно воспри-нимать как единое целое, а это можно сделать только с помощью мышления и философских размышлений. Как вообще можно понять другого человека, если не думать о смысле его жизни, о его ценностях и сущности?
Некоторые философы считают, что любое размышление — это уже философия. То есть философия — естественное состояние для лю-бого человека. Но даже если не соглашаться с этим, ясно одно: люди любят рассуждать об абстрактных вещах. Что такое «человечность»? Что делает человека человеком? Почему мы отличаемся от лошади? Только тем, что у нас две руки, а не четыре ноги? Или есть что-то большее? На эти вопросы и должна отвечать философия.
Есть мнение (и оно становится всё популярнее), что настоящий философ — это своего рода психотерапевт. Например, известный французский философ XX века Мишель Фуко считал, что философия — это практическое искусство. Она учит человека быть собой, то есть «заботиться о себе». Но речь не о физическом здоровье. «Забота о себе» — это работа над своей человечностью, над тем, чтобы жить осмыс-ленно.
Для этого нужен наставник — философ, который понимает, что такое человек. Но таких людей всегда было мало. Поэтому в Древнем Риме философы были личными советниками только у императоров и других избранных людей.
Получается, что по-настоящему понять человека можно только с помощью философии. Эксперименты тут помогают, но далеко не все-гда и не во всём. Давайте разберёмся, что такое эксперимент на самом деле.
Главная цель любого эксперимента — убрать всё лишнее, чтобы осталась только одна чистая причина и одно следствие. Классический пример — опыты Ивана Павлова с собаками.
Представьте: собака бегает по улице, лает, виляет хвостом — жи-вёт своей жизнью. А теперь представьте ту же собаку в лаборатории: она привязана, у неё трубка во рту для сбора слюны, еду дают строго по расписанию. Всё, что мешает учёному (лай, виляние хвостом, дви-жения), — убирается. Это и называется «очищение переменных». Экс-периментатора интересует только слюна и нервы, а всё остальное — «шум», который мешает.
Но ведь в реальной жизни человек — это не только память или мышление. Человек — это целая личность, которая чувствует, пере-живает, смеётся и грустит. Как говорит психолог Лев Выготский, запо-минает и мыслит не «память» или «мышление», а человек целиком.
Выходит, что только философ может по-настоящему понять че-ловека? Не совсем. Если бы философия могла дать все ответы, она давно стала бы единственной наукой. Но людям нужны и реальные доказательства — факты, которые можно проверить.
Поэтому философия не может существовать в отрыве от науки. Философские идеи должны подкрепляться экспериментами и наблю-дениями. Только тогда теория будет считаться серьёзной.
Раньше, в конце XIX века, учёные попытались полностью отде-лить факты от философии. Выготский считал это большой ошибкой. Его теория появилась как раз в то время, когда наука пыталась за-быть о философии, но он показал: чтобы понять человека, нужны и философия, и эксперименты вместе.

9. Общенаучные правила.
Иногда учёные делают такие важные открытия, что их идеи начинают использовать не только в своей науке, но и в других обла-стях. Например, один известный российский учёный Владимир Бехте-рев пытался объяснить с помощью рефлексов не только поведение жи-вотных, но и психологию человека, и даже общественные процессы.
Ещё один пример — Николай Бернштейн. Он придумал принцип обратной связи в организме, и этот принцип оказался настолько по-лезным, что его стали применять не только в психологии, но и в тех-нике, например, в кибернетике и бионике.
Есть ещё понятие гомеостаза — это когда система поддерживает внутреннее равновесие. Этот принцип сначала появился в биологии, а теперь его используют везде: от социологии до инженерных наук.
Похожая история произошла с теорией ноосферы Владимира Вернадского. Он предположил, что существует «сфера разума», кото-рая развивается вместе с природой и обществом. Сегодня этой идеей занимаются учёные из самых разных областей.
Когда научные идеи становятся настолько универсальными, что их применяют в разных науках, их называют общенаучными принци-пами.
Иван Павлов открыл условные рефлексы и считал это законом физиологии. Он всегда подчёркивал, что занимается только физиоло-гией высшей нервной деятельности, а не психологией. Павлов даже штрафовал своих сотрудников, если они говорили о собаках как о су-ществах, которые «думают» или «вспоминают». Для него это была строгая граница между науками.
На самом деле, до сих пор спорят, кем считать Ивана Павлова. После получения Нобелевской премии он занимался уже не столько физиологией, сколько именно поведением животных. Поэтому знаме-нитый психолог Джон Уотсон называл Павлова своим предшественни-ком, а многие психологи считали его одним из основателей бихевио-ризма — направления, которое изучает поведение. Павлов даже пред-ставлял советских психологов на международных конференциях.
Но самое важное здесь не то, как называть специальность Павло-ва, а то, что его идея об условных рефлексах оказалась очень полезной для самых разных наук. Психологи начали использовать этот принцип для объяснения поведения, социологи — для анализа общества, а ки-бернетики — для создания систем управления. То же самое произошло и с принципом рефлекторного кольца, который открыл Николай Бернштейн.
В итоге такие идеи становятся универсальными — их начинают применять в самых разных областях, и они превращаются в общена-учные принципы.
Лев Выготский всю свою научную жизнь поддерживал идеи Ива-на Павлова и не отказывался от них. А вот к теории Константина Корнилова он относился очень критически. Корнилов пытался напря-мую применить открытия Павлова к человеку, утверждая, что реак-ции людей ничем не отличаются от реакций животных. Выготский с этим был не согласен: он считал, что человеческие реакции — это со-всем другое, качественно новое явление. Кстати, сам Павлов тоже го-ворил о том, что нельзя просто так переносить законы поведения жи-вотных на человека.
При этом в психологии используют не только естественно-научные методы (как у Павлова), но и философские идеи. Это обыч-ный путь для науки: брать открытия из разных областей. Выготский тоже не был исключением — он активно использовал и философские подходы в своих работах.
В своей работе «Исторический смысл психологического кризиса» Лев Выготский показывает себя как сторонника идей Гегеля, но рас-сматривает их через призму марксизма. Есть известная мысль Ленина: «Нельзя понять Маркса, не зная Гегеля». По отношению к Выготскому это тоже верно: чтобы по-настоящему разобраться в его теориях, нуж-но знать и Гегеля, и Маркса. По сути, вся научная работа Выготского — это попытка перенести философские идеи Гегеля и Маркса в психо-логию, сделать их понятными и применимыми для изучения человече-ской психики. То же самое можно сказать и о теории деятельности Алексея Леонтьева — её тоже невозможно понять без знания этой фи-лософской традиции.
Интересно, что в Советском Союзе к людям, которые читали оригинальные труды Маркса или, тем более, Гегеля, относились с большим подозрением. Считалось, что всё уже написано в учебниках, и лучше не придумаешь. Самостоятельно трактовать классиков было почти запрещено — это считалось опасным вольнодумством. Такой подход, кстати, не уникален для СССР. В Средние века, например, по-хожие ограничения существовали в религии: когда вальденсы (группа свободомыслящих монахов) просили разрешения проповедовать, им разрешили это только с кучей условий, а похожему движению гумила-тов вообще отказали. Получается, трактовать классику всегда разре-шали только под строгим контролем!
Лев Выготский считал, что создать новую психологию можно только на основе диалектического материализма. Он рассматривал со-знание человека как живой, реальный организм. Но при этом Выгот-ский не сводил сознание только к материальным вещам, которые можно потрогать или увидеть. Для него сознание было реально суще-ствующим, но состояло из двух частей: материальной основы и духов-ной (идеальной) составляющей.
В советской философии такое сочетание называли «органической системой». Похожие идеи можно найти у Карла Маркса, а позже — у Алексея Леонтьева. Интересно, что что-то похожее было и у Гегеля: его «абсолютный дух» — это не просто что-то абстрактное, а результат развития природы, то есть тоже содержит в себе реальную основу. В этом смысле идеи Гегеля стали прообразом для марксистского пони-мания органической системы.
Вот на таких принципах и строится культурно-историческая психология Выготского. Её вершиной стала теория речевого мышле-ния. В основе его подхода — учение Павлова о рефлексах и марксист-ская переработка философии Гегеля.

10. Выготский – методолог.
В истории психологии даже появилось целое направление — «выготсковедение». Такого внимания среди отечественных учёных удостоился, пожалуй, только Михаил Бахтин. Исследователи до сих пор спорят, кем же на самом деле был Лев Выготский.
Всё дело в том, что его путь в науке был очень необычным. Он начинал как искусствовед: писал диплом о «Гамлете» и работал над диссертацией «Психология искусства». Потом он занялся психологией и сначала выглядел как бихевиорист — учёный, который изучает только поведение. А в своих последних работах, особенно в книге «Мышление и речь», он уже близок к символизму. Современные ко-гнитивные психологи тоже считают его одним из своих основателей, потому что его исследования развития понятий — это классика для изучения мышления.
В итоге мнения о Выготском очень разные. Все согласны, что он занимался психологией, но некоторые, например, Георгий Щедровиц-кий, считали его скорее методологом, чем психологом.
Сложно вспомнить другого учёного, которому так трудно подо-брать место в науке. Его теория очень многогранна: разные идеи как будто повторяют друг друга, но относятся к разным уровням. Сам Вы-готский считал, что наука должна быть согласована с реальностью — то есть законы мышления должны соответствовать законам бытия. Только такая наука, по его мнению, может по-настоящему понять че-ловека. Этот подход он взял у Фридриха Энгельса. Современные фило-софы и психологи тоже говорят: чтобы понять человека, наука должна учитывать все особенности человеческого бытия и использовать под-ходящие методы исследования.
В течение XX века теорию Льва Выготского называли по-разному: и бихевиористской, и символистской, и даже литературовед-ческой. Кажется, что с годами его идеи становятся только интереснее и современнее. Поэтому сегодня психологи сравнивают их с когнитивной психотерапией, а исследователи обращают внимание на то, как Выгот-ский рассматривал диалектическое мышление.
Но самое важное в его наследии — это, конечно, методология. Именно здесь находятся ключевые моменты, которые делают его тру-ды актуальными и сегодня. Один из таких моментов — особое отноше-ние Выготского к научным фактам.
Выготский утверждал, что в науке нет простого разделения на «голые факты» и «абстрактные теории». Он говорил, что даже самая абстрактная научная идея всегда содержит в себе частичку реальности. И наоборот: любой, даже самый простой и очевидный факт уже вклю-чает в себя элемент научной абстракции. То есть факт и понятие всегда слиты воедино.
Что это значит на практике? Его ученик Алексей Леонтьев объ-яснял это так: если мы рассматриваем поступок человека не просто как внешнее событие, а с учётом его внутреннего мира, мотивов и установок, то это уже психологический факт. Его нельзя понять в от-рыве от личности.
Это прямо противоположно подходу позитивизма, который был очень популярен среди естествоиспытателей. Позитивисты считали, что главное в науке — это «чистые факты», то есть то, что можно уви-деть или измерить. Они были уверены, что теории нужны только для объяснения фактов, а сами факты важнее любых интерпретаций, по-тому что они объективны и не зависят от мнения учёного.
Лев Выготский пришёл к выводам, которые прямо противопо-ложны взглядам позитивистов. Он считал, что настоящее научное ис-следование — это не просто сбор и описание фактов, как это делают, например, журналисты или регистраторы. Наука должна постоянно создавать новые понятия, объяснять факты через них и таким образом двигаться вперёд. По Выготскому, наука работает не с конкретными предметами (например, с отдельным растением или животным), а с аб-стракциями — общими научными понятиями, такими как «жизнь» или «сознание».
Более того, он утверждал то, что для науки начала XX века каза-лось почти скандальным: наука не зависит от чувственного восприя-тия. То есть для понимания мира недостаточно просто смотреть и слушать — нужно уметь мыслить абстрактно, строить теории и поня-тия.
Если попытаться определить, кем был Выготский в мире науки, то его справедливо назвать прежде всего методологом психологии. Он разрабатывал не просто теории о человеке, а сам подход к исследова-нию психики, работал с научными понятиями и методами, которые позволяют по-настоящему изучать человека.
Критики могут сказать: у Выготского нет ни одной работы, ко-торая была бы целиком посвящена только методологии. Но сам Вы-готский отвечал на это так: есть два способа оформлять научные ис-следования. В одном случае методологию пишут отдельно, как введе-ние или приложение. В другом — она пронизывает всю работу, стано-вится её внутренним стержнем. Он сравнивал это с животными: одни носят скелет снаружи, как улитка раковину, а у других кости внутри, и это гораздо совершеннее. Выготский считал второй способ лучшим и всегда использовал именно его.
Единственная его статья, где он прямо и подробно рассуждает о методологии психологии, — это «Исторический смысл психологиче-ского кризиса». В ней он изложил своё видение общей теории психоло-гии, а во всех остальных работах старался воплотить эти идеи на практике.
Сегодня методологи считают, что методология — это форма ре-флексии, то есть осмысления собственной деятельности. Но тут важно различать два вида рефлексии. Есть субъективная рефлексия, о кото-рой писал Джон Локк: это когда человек размышляет о собственных мыслях и чувствах. А есть более широкая рефлексия, когда целое научное сообщество анализирует, как оно работает, какие методы ис-пользует и к чему это приводит. Именно такая рефлексия и лежит в ос-нове настоящей методологии.
Чтобы разобраться в методологии, нужно сначала понять, что такое метод и чем вообще занимаются учёные. Для этого важно по-смотреть на науку как бы со стороны — увидеть общую картину: ка-кие способы и приёмы используют исследователи, как они вообще вза-имодействуют с тем миром, который изучают. Ведь любое исследова-ние — это всегда общение с реальностью, и чтобы это общение было успешным, нужны специальные инструменты.
Сегодня наука по-новому смотрит на то, как создавать такие ин-струменты. Раньше считалось, что задача учёного — буквально «вы-тянуть» у природы все её секреты. Такой взгляд был популярен ещё со времён Фрэнсиса Бэкона. Но сейчас всё чаще говорят: главное — не выпытывать, а уметь задавать природе правильные вопросы. Именно грамотно сформулированный вопрос становится тем самым инстру-ментом, который помогает двигаться вперёд.
Когда учёные работают с природой, они постоянно придумывают новые способы, как с ней «общаться» — и это тоже часть методологии. Здесь важно не только использовать уже известные методы, но и созда-вать новые. А это — отдельная сложная задача: чтобы придумать но-вый научный инструмент или подход, нужно всё тщательно продумать и осмыслить. Ведь создание чего-то нового — это не то же самое, что просто взять готовый метод и применить его. Сначала новый инстру-мент придумывают, а уже потом используют.
Сейчас даже появилось целое научное направление, которое изу-чает, как именно создаются новые методы науки. Особенно это касает-ся экспериментов: про то, как разрабатывать новые эксперименталь-ные методики, написаны десятки статей и учебников. Есть даже специ-альная область — «теория эксперимента», где разбирают все тонкости этого процесса.
Если посмотреть на всё это со стороны, методология — это как наблюдение за жизнью учёных сверху. А сами учёные живут обычной жизнью: утром встают, завтракают, идут на работу — в лабораторию или к письменному столу. Кто-то пишет научные статьи, кто-то читает книги, чтобы поддерживать свои знания на уровне. В некоторых про-фессиях за это даже зарплату платят!
Учёные постоянно придумывают новые способы, как работать с природой. Но тут важно понимать: природа — это не только то, что мы видим, слышим или чувствуем. Это ещё и то, что скрыто от наших органов чувств. Сталкиваясь с настоящей жизнью, исследователи изобретают всё новые и новые подходы, чтобы лучше с ней взаимодей-ствовать.
Не все задумываются о том, что такое методология, но для любо-го исследователя — а особенно для психолога — это очень важно. Представьте: к психологу приходят самые разные люди — домохозяй-ки, бизнесмены, рабочие, учёные. У каждого своя история, свои про-блемы и свой взгляд на мир. Психологу нужно хотя бы немного разби-раться в том, что волнует его клиентов, в том числе в их профессио-нальных трудностях. И тут на помощь приходит методология — уме-ние видеть общую картину, не теряя при этом индивидуальности каж-дого человека.
Работы Льва Выготского — отличный пример. Он не просто со-бирал факты и делал выводы по шаблону. Для него важнее были раз-мышления о смысле этих фактов, а не сами данные.

11. Спиноза.
Есть древнегреческое слово «логос». Если заглянуть в словари, окажется, что у него десятки значений: это и «слово», и «смысл», и «закон», и «предложение», и много чего ещё. По сути, логос — это та-кое понятие, которое сложно перевести одним словом на другой язык. В психологии тоже встречаются похожие термины, например, «гештальт» — его тоже не объяснишь коротко и однозначно.
В Новом Завете есть известная фраза: «Вначале было слово». Но в оригинале на древнегреческом там стоит именно «логос», а не просто «слово». Некоторые считают, что ближе всего по смыслу к логосу рус-ское слово «закон». Тогда становится понятнее, почему философ Ге-раклит говорил, что миром правит логос. Он имел в виду не законы, которые придумывают люди, а некий изначальный принцип, по кото-рому устроен весь мир.
Логос — это как бы фундаментальное состояние бытия, главный закон жизни. Можно назвать это структурой: если что-то идёт вразрез с этой структурой, значит, нарушается сам логос. Получается, если мы пытаемся идти против этого внутреннего закона, то вредим сами себе. Логос — это то, что не даёт ничему существовать вне себя, и нарушить его невозможно: если нарушаешь — страдаешь сам.
Выготский искал что-то вроде главного объединяющего принци-па — своего рода «логоса» — для своей психологической системы. Он писал, что «слово — значение — смысл» — это единство речи и мыш-ления, и именно в этом видит тот самый логос. Для него логос — это одно слово, в котором неразрывно связаны мысль и речь.
Чтобы построить свою теорию, Выготский опирался на филосо-фию Бенедикта Спинозы. Современные исследователи часто отмечают, что Выготский очень интересовался идеями этого голландского фило-софа XVII века. Особенно в последние годы жизни Выготский часто обращался к трудам Спинозы. Он даже писал, что в учении Спинозы уже заложены все главные идеи его собственной психологии — о поня-тиях, эмоциях, воле и о том, как устроено сознание. Выготский считал, что развил эти идеи дальше и сделал их более понятными для психо-логии.
Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, давайте посмотрим на идеи Алексея Леонтьева — ученика и последователя знаменитого пси-холога Льва Выготского. Леонтьев считал, что развитие психики че-ловека происходит из-за противоречия между смыслом и значением — это главные элементы любой деятельности.
По его мнению, наше сознание и окружающий мир связаны через деятельность. То есть, не сознание напрямую взаимодействует с миром, как думали раньше, а именно деятельность. Поэтому границу нужно проводить не между миром и сознанием, а между миром и деятельно-стью.
Получается интересная вещь: с одной стороны, Леонтьев вроде бы возвращается к идеям Декарта, у которого сознание отделено от мира. Но, в отличие от Декарта, Леонтьев возвращает сознанию его телесную, чувственную сторону. Он рассматривает сознание как часть деятельности, а не как что-то отдельное.
Раньше в психологии было принято делить всё на два мира: внешний (материальный) и внутренний (сознание). Леонтьев же пред-ложил другое деление: есть предметная реальность и есть деятель-ность человека, которая включает в себя и внешние, и внутренние процессы. То есть, нет смысла делить деятельность на «внешнюю» и «внутреннюю» — это всё части одного целого.
В итоге возникает новая задача: нужно изучать, как именно свя-заны между собой разные виды деятельности человека и как они вли-яют друг на друга.
Давайте объясню проще.
В жизни человека постоянно происходит переход между тем, что он делает внешне (например, работает руками или говорит), и тем, что происходит у него в голове (мысли, планы, переживания). Эти перехо-ды — основа развития нашей деятельности как в истории человече-ства, так и в жизни каждого из нас. Такое возможно потому, что внут-ренняя (в голове) и внешняя (в действиях) деятельность устроены очень похоже. Это открытие — одно из самых важных в современной психологии.
У Выготского деятельность как предмет изучения отдельно не рассматривалась. Но именно его идеи подтолкнули Леонтьева к созда-нию теории деятельности. Леонтьев дополнил подход Выготского: те-перь человек взаимодействует с миром не только через мышление и речь, но и через реальные действия. Граница между человеком и ми-ром проходит не между «головой» и «телом», а между человеком и окружающим миром.
Некоторые считают, что психология Выготского и теория Леон-тьева — это две разные, даже противоположные школы. На самом де-ле, теория Леонтьева — это естественное продолжение и развитие идей Выготского. Она не противоречит, а органично вырастает из культур-но-исторической психологии.
В психологии есть мнение, что у Выготского вообще не было по-нятия «деятельность», поэтому его культурно-историческую теорию нельзя считать основой для теории деятельности, которую позже со-здал Леонтьев.
Однако в своей книге «Деятельный ум» А. А. Леонтьев объясня-ет: у Выготского понятие «деятельность» всё-таки встречается, но ис-пользуется оно не так часто и не как главный предмет исследования. Нельзя сказать, что Выготский совсем не знал этого термина, но и цен-тральным оно для него не было.
По мнению А. А. Леонтьева, Выготский начинает говорить о дея-тельности только тогда, когда объясняет, что такое высшие психиче-ские функции — то есть те сложные процессы, которые формируются у человека под влиянием культуры. Когда же речь идёт о простых, природных психических функциях, слово «деятельность» он не ис-пользует. Для Выготского деятельность — это способ объяснить имен-но культурную сторону жизни человека.
Получается, что понятие «деятельность» у Выготского уже появ-ляется, но оно не главное и не основное. Оно находится как бы на вто-ром плане по сравнению с такими понятиями, как «поведение», «со-знание» или «психическая функция». Но оно есть.
Давайте разберёмся на простом примере.
Вспомним Спинозу. Этот философ всегда стоял особняком — его идеи сложно отнести к какой-то одной «коробочке» в философии, и с Выготским в психологии похожая история: его подход тоже не вписы-вается в привычные рамки.
В чём суть философии Спинозы? Он спорил с Декартом. Декарт считал, что человек состоит из двух независимых частей — тела и со-знания (как будто у нас есть «коробка» с мыслями и «коробка» с те-лом). Спиноза же говорил: нет, тело и сознание — это не две разные вещи, а просто разные проявления одной и той же единой субстанции, которую он называл «бог-природа».
Выготский в психологии боролся с тем же самым разделением. Он считал, что нельзя рассматривать речь и мышление по отдельно-сти. За ними всегда стоит единый, целостный процесс — речевое мышление. Для Выготского, который понимал, что любая наука должна опираться на философию, было очень важно вернуть идеи Спинозы в психологию, но уже на новом, марксистском уровне.
Спиноза считал, что телесная и сознательная части человека — это одно целое. Именно эту мысль и пытался развить в психологии Выготский. Он показывал: когда мы говорим о смысле и значении слов, они всегда связаны с нашими эмоциями. Здесь Выготский полно-стью согласен со Спинозой, который утверждал, что интеллект (мыш-ление) и аффект (чувства) неразделимы.
Этому посвящена одна из самых интересных работ Льва Выгот-ского — «Учение об эмоциях». Он начал писать её ещё в 1933 году, но так и не закончил. Впервые эта работа была опубликована только в 1980-х под этим названием.
В ней Выготский спорит с популярной в то время теорией эмо-ций Джемса-Ланге. Суть этой теории в том, что сначала с нами что-то происходит на телесном уровне, а уже потом мы чувствуем эмоцию. Например, если в лесу встретим медведя, то сначала побежим, а уже потом испугаемся.
Выготский же приводит другие научные данные, которые это опровергают. Он рассказывает о теории Уолтера Кеннона и его учени-ка Филиппа Барда. По их мнению, у человека может быть много раз-ных эмоций, но физиологических реакций при этом не так уж и много. Позже Бард доказал, что телесные и душевные проявления эмоции возникают одновременно.
В итоге теория Кеннона и Барда выглядит так: когда что-то вы-зывает у нас эмоцию, таламус (это такой участок мозга) сразу отправ-ляет сигналы в две стороны — в кору головного мозга (мы осознаём эмоцию) и в автономную нервную систему (тело реагирует, например, сердце начинает биться чаще). То есть эмоция и телесная реакция происходят одновременно, а не по очереди.
Выготский считает, что такие эксперименты показывают: тело и сознание нельзя делить на «главное» и «второстепенное». Он пишет, что мышление и мозг развивались одновременно, а не одно после дру-гого. А вот Джемс и Ланге считали иначе: сначала реагирует тело, а уже потом появляется сознание. По мнению Выготского, это всё равно что объяснять историю человека только через биологию — такой под-ход он даже называет «расовой теорией».
Выготский, вслед за философом Спинозой, уверен: внутренний мир человека — это единое целое, его нельзя просто так разделить на части. Он делит этот мир на две стороны: интеллектуальную (всё, что связано со смыслом и значением) и аффективную (чувства, эмоции, иррациональное).
Для Выготского, как и для Спинозы, поведение и сознание — не разные вещи, а просто разные проявления чего-то одного, более обще-го. Это «что-то» — целостная субстанция. Именно она лежит в основе теории речевого мышления. Благодаря этой целостности у человека не бывает поведения без психики или психики без поведения — это всегда одно и то же. Как говорил сам Выготский: «Поведения без психики у человека так же не существует, как психики без поведения».
Лев Выготский задумался над тем, как объединить наше поведе-ние и наши мысли в единую картину. Его заинтересовала философия Бенедикта Спинозы, который считал, что весь мир устроен гармонич-но благодаря природе и Богу. Ведь у Спинозы главная мысль заключа-ется в том, что вся наша жизнь должна служить общей цели, словно лучи света собираются в одну точку. Эта цель, по Спинозе, воплощает-ся в идее Бога или природы.
Но Выготский пошел дальше. Он заметил, что философия часто отрывает идеи от реальной жизни. Вспомним Карла Маркса и Фри-дриха Энгельса, которые говорили: «Философы любят рассуждать о мыслях, забывая, что речь — это сама реальность наших идей». Вот почему Выготский решил соединить абстрактные размышления с по-вседневной жизнью.
Итак, главная мысль Выготского звучит примерно так: хотя че-ловеку сложно добиться гармонии между телом и душой, это вполне реально. Главное — научиться направлять свою жизнь к определен-ной цели, будь то любовь, творчество или наука. Человек способен вы-строить внутреннюю гармонию, даже если психология пока не объяс-няет, как именно это сделать.
Интересно отметить, что изначально Спиноза не привлекал большого внимания Выготского. Но ближе к концу своего пути, созда-вая теорию речевого мышления, ученый стал активно обращаться к философии Спинозы. Таким образом, Выготский не отвергал связь те-ла и души, предложенную Спинозой, а скорее уточнил, как именно эта связь действует в нашей жизни.

12. Человек — больше, чем биология.
Создание Вильгельмом Вундтом своей лаборатории — это пово-ротный момент, с которого и началась психология как настоящая наука. Об этом пишут во всех учебниках и рассказывают на лекциях будущим психологам. Конечно, некоторые считают, что корни научной психологии стоит искать ещё в философии Канта, но именно Вундт су-мел вывести психологию из области философских рассуждений и пре-вратить её в самостоятельную научную дисциплину.
Мы уже говорили о том, что без философии психология вряд ли стала бы наукой. Но сейчас хочется обратить внимание на другой важ-ный момент. Часто остаётся незамеченным то, как тесно психология связана с физиологией — наукой о работе нашего тела и мозга.
На самом деле психология связана не только с философией. Ещё сильнее она выросла из физиологии — науки о том, как работает наше тело и нервная система. Даже сам Вильгельм Вундт, которого считают отцом научной психологии, за несколько лет до открытия своей знаме-нитой лаборатории написал книгу под названием «Физиологическая психология».
Психологи того времени (да и сейчас многие тоже) хотели как можно дальше уйти от философии и быть похожими на настоящих учёных — на физиологов.
Вообще, психологи всегда старались брать пример с других наук. В XVII веке человека сравнивали с часовым механизмом: мол, всё ра-ботает по строгим законам. В XIX веке отец-Милль хотел построить психологию по образцу механики, а его сын придумал «ментальную химию», взяв за образец настоящую химию. Уже в XX веке появилась гештальтпсихология, которая пыталась сделать психологию похожей на математику. И, конечно, почти каждый психолог мечтал сделать свою науку такой же точной и строгой, как физика.
Но, пожалуй, больше всего на психологию повлияла именно фи-зиология. Это связано с тем, что психология когда-то вышла из биоло-гии, и многие учёные до сих пор считают её биологической наукой.
Если заглянуть в старые учебники по психологии, можно заме-тить интересную вещь: почти каждый автор начинал с того, что срав-нивал душевные процессы с устройством нервной системы. Иногда это выглядело довольно забавно — как если бы без этого психологию не воспринимали всерьёз.
Это немного напоминает советские времена, когда учёные в начале своих работ обязательно цитировали кого-нибудь из партийных лидеров — просто чтобы показать свою преданность идеям партии. А уже потом можно было спокойно писать о физике, биологии или пси-хологии.
Так же поступали и первые психологи: открыв любой учебник конца XIX — начала XX века (например, Вундта, Джемса или Гефдин-га), вы почти наверняка встретите длинную главу о строении мозга и о том, какая его часть отвечает за память, внимание или эмоции.
К середине XX века психологи стали реже ссылаться на физиоло-гию — наука начала обретать самостоятельность. Но вопрос, к чему всё-таки ближе психология — к естественным или к гуманитарным наукам, — так и остался открытым.
Л. С. Выготский попытался разобраться, к какой науке относит-ся психология. Он считал, что психология — это не часть биологии, а именно естественная наука. На первый взгляд это звучит странно, ведь сам Выготский был настоящим гуманитарием и, казалось бы, должен был защищать гуманитарный подход. Но у него было своё понимание естествознания, отличное от привычного в его время.
Некоторые психологи настаивают: объяснять психику можно только с помощью психологических понятий. Например, если мы изу-чаем память, то должны говорить только о сознании, воле, личности — а вот про мозг или нервную систему упоминать нельзя. По их мне-нию, психология должна искать свои собственные законы и не опи-раться на физику, биологию или социологию.
Однако, как отмечают современные исследователи, даже если психику нельзя полностью объяснить через физиологию (так же, как нельзя описать архитектуру здания только по свойствам кирпичей), многих учёных всё равно привлекает идея найти объективные, науч-ные объяснения для всего — и они снова и снова пытаются это сделать.
Сегодня в психологии нет единого мнения по этому вопросу. Мно-гие психологи считают, что понять психику можно только через изуче-ние работы мозга и нервной системы. Есть и такие, кто идёт ещё дальше: например, сторонники «квантовой психологии» уверены, что разгадать тайны души удастся, если разобраться в физических законах Вселенной.
Выготский придерживался другой позиции. Он считал, что пси-хологи не должны объяснять свои открытия с помощью терминов из других наук. Поэтому он снова и снова задавался вопросом: а в чём же уникальность предмета психологии?
По мнению Выготского, предмет психологии — это естественно-научный объект. Он состоит из двух частей: материальной основы и духовной составляющей. Кроме того, этот предмет развивается по сво-им внутренним законам. Поэтому психология не более биологическая наука, чем физика или химия — у неё свой собственный предмет и свои законы.
Если вдуматься, определение предмета естествознания у Выгот-ского может показаться необычным. Ведь из него следует, что природа как бы «одухотворена» целиком — получается что-то вроде панпси-хизма, когда даже у неживых вещей есть некое внутреннее начало. Но тут важно помнить: Выготский специально предлагал новый взгляд на мир, чтобы люди по-другому относились к природе.
К тому же сегодня, в XXI веке, такая идея уже не кажется стран-ной — многие учёные рассуждают о сознании и природе похожим обра-зом.
Главное для нас — не философские взгляды Выготского, а его научный подход, который он реализовал в теории речевого мышления.
Если коротко, для Выготского психология — это особая наука о естественном. Раз мы сами — часть природы, а сознание возникло естественным путём, значит, психология — раздел естествознания и не может быть чем-то другим.

13. Целостность.
Не знаю, почему люди так часто делятся на два лагеря: одни мыслят целостно, а другие — по частям (их ещё называют атомиста-ми). Есть интересная теория: возможно, человеком обезьяну сделал не труд (ведь труд уже требует человеческого сознания), а страх быть съе-денным своим же сородичем. Думаю, многие поймут, о чём речь — ведь выражение «быть съеденным на работе» знакомо почти каждому.
Но главное здесь другое. Авторы этой идеи, опираясь на работы советского историка и социолога Б. Ф. Поршнева, пришли к выводу: на Земле существуют разные «виды» людей. Получается, что те самые две партии — целостники и атомисты — это просто представители разных «пород».
Не знаю, был ли Выготский от природы целостником, но такой подход он развивал всю свою научную жизнь. Для него любой психоло-гический процесс изначально целостен. Именно поэтому принцип це-лостности стал ключевым в его школе. На Выготского большое влия-ние оказала гештальтпсихология, которая тоже считала, что целое не сводится к сумме частей. Даже его знаменитый пример с водой: моле-кула состоит из водорода и кислорода, которые горят, но сама вода огонь тушит — этот образ тоже пришёл из гештальтпсихологии.
В психологии всегда боролись два подхода: атомарный и целост-ный.
Яркие представители атомарного подхода — немецкий психолог Вильгельм Вундт и особенно его американский ученик Эдвард Титче-нер. Им противостоял американский философ и психолог Уильям Джеймс, который считал, что сознание нельзя раскладывать на про-стые кирпичики.
Атомисты рассуждали так: если в физике уже нашли «атомы» — мельчайшие, неделимые частицы, из которых состоит всё вокруг, — значит, и в психологии нужно найти такие же базовые элементы созна-ния. В конце XIX века, когда Вундт создавал свою школу, химия уже имела периодическую таблицу Менделеева, а физики считали, что вот-вот откроют все тайны природы. Даже знаменитый физик Рентген, ко-гда закончил университет, услышал от профессора: «Наука завершена, теперь осталось только уточнять мелкие детали».
Психологи решили пойти по тому же пути: найти «атомы» созна-ния — простейшие ощущения, образы, чувства — и законы, по кото-рым они соединяются. Тогда, считали они, психология станет настоя-щей, завершённой наукой.
Логика Вундта вполне объяснима: он хотел сделать психологию точной наукой, похожей на физику или химию. Его ученик Эдвард Титченер пошёл ещё дальше — он с ещё большим рвением защищал идею, что сознание можно разложить на простейшие элементы, как материю на атомы. При этом Титченер так увлекался, что, переводя книги Вундта на английский, просто выбрасывал всё, что хоть как-то намекало на целостность сознания. Он искренне считал, что эти идеи случайны и не соответствуют духу настоящей науки.
Сторонники целостного подхода думали иначе. Ярче всех их по-зицию выразил Уильям Джеймс. Он утверждал: даже если мы изучим все «атомы» сознания и законы их соединения, мы всё равно не пой-мём, как работает сознание в целом. Поток сознания — это не просто сумма отдельных элементов, а нечто большее. Джеймс приводил про-стой пример: если перегородить реку камнями, вода всё равно найдёт путь и потечёт дальше. Так и сознание — оно всегда больше, чем про-сто набор ощущений или мыслей.
Джеймс находил и реальные подтверждения своей теории. Когда мы о чём-то думаем, всегда есть какое-то едва уловимое чувство, кото-рое сопровождает наши мысли. Его трудно описать словами, но оно есть. Джеймс называл это «обертонами сознания» — как у музыканта есть свой неповторимый оттенок исполнения, так и у каждого челове-ка есть свои «обертоны», которые делают его сознание уникальным.
Получается, что сознание не складывается из отдельных частей как конструктор. Если обозначить элементы сознания как A, B и C, то целое (D) — это не просто A + B + C. Позже психологи стали говорить, что сознание неаддитивно — его нельзя получить простым сложением частей. Эту идею активно поддерживал Алексей Леонтьев: деятель-ность — это не сумма отдельных действий. А Лев Выготский выразил это ещё проще: мыслит не «мышление», а человек; запоминает не «па-мять», а человек; воспринимает не «восприятие», а человек.
Особое место принцип целостности занимает в гештальтпсихоло-гии. Здесь считается, что предмет психологии — это изначально неде-лимое целое, а не набор отдельных частей.
Основатель гештальтпсихологии Макс Вертхаймер пришёл к та-кому выводу благодаря своему знаменитому эксперименту. Он показы-вал людям две полоски, которые загорались по очереди с небольшим интервалом. Если этот интервал был очень коротким (50–250 милли-секунд), люди видели не две отдельные вспышки, а непрерывное дви-жение: казалось, что первая полоска «перепрыгивает» на место вто-рой. Этот эффект Вертхаймер назвал стробоскопическим движением (от греческого слова, означающего «кружение» или «вихрь»). Именно такие феномены стали доказательством того, что наше сознание рабо-тает по особым законам целостности — законам гештальта.
Суть принципа целостности в том, что у живых существ есть ка-чества, которые нельзя объяснить простой суммой частей. Примерно об этом говорил и Уильям Джеймс, когда описывал «обертоны созна-ния» — неуловимые оттенки, которые делают каждое сознание уни-кальным.
Интересную метафору целостности приводит Грегори Бейтсон. Он вспоминает, как в Англии проверяли поезда: специальный человек шёл вдоль состава и бил молотком по каждой буксе. Если где-то была трещина, раздавался фальшивый, диссонирующий звук. Так и в тексте или в мысли: целостность можно «простучать» и сразу услышать, если что-то не так. Часто легче заметить фальшь, чем описать, какой именно гармонии ты добиваешься.
Сторонники целостного подхода считают, что у целого есть осо-бые качества, которых нет у отдельных частей. Именно благодаря этому целое — это не просто сумма элементов, а нечто совершенно но-вое.
Для тех, кто привык смотреть на мир как на механизм, это зву-чит непривычно. Обычно под словом «целое» мы понимаем «един-ство» — когда несколько разных частей просто соединены вместе. Например, если два куска металла сварены между собой, они движутся как одно целое: если держать один, второй последует за ним. Это и есть единство.
То же самое можно сказать о деятельности человека. Она всегда состоит из «внутреннего» (мысли, мотивы) и «внешнего» (действия, ре-зультат). Если попытаться отделить одно от другого, мы получим две части, которые по отдельности уже не будут полноценной деятельно-стью — они не могут существовать друг без друга.
Лев Выготский сравнивал это с попыткой разрезать что-то по-настоящему цельное: психологический анализ наталкивается на такое «однородное целое», как на стену, и вынужден его разрушать, чтобы изучить части.
А теперь представьте: вы разделили деятельность пополам. Но даже в каждой из этих половинок всё равно останутся и «внутреннее», и «внешнее». Если делить дальше, в каждом маленьком элементе вы снова обнаружите все составляющие деятельности. Вот это и есть це-лостность — когда в каждой части сохраняется всё то же самое, что и в целом.
В одной философской книге приводится такой пример, чтобы объяснить, что такое целостность. Древние греки считали, что всё в мире состоит из четырёх первоэлементов: земли, воды, воздуха и огня. Они спорили, из чего состоит «единица» — может ли она быть смесью этих элементов?
Философ XX века приводит простой пример: возьмите стакан воды и бросьте туда горсть земли. Что получится? Мутная смесь. Но если подождать, земля осядет на дно, и вода снова станет чистой. То есть, даже если их смешать, они всё равно существуют отдельно друг от друга.
Из этого делается вывод: целое — это не то, что можно увидеть или потрогать. Его можно только понять умом.
Лев Выготский рассуждал похожим образом. Когда он изучал ре-чевое мышление, он подчёркивал: этот процесс состоит из двух частей — мышления и речи. Но увидеть или почувствовать «речевое мышле-ние» как единое целое мы не можем. Мы способны только представить его в уме, понять как особую связь мысли и слова.

14. Биологическое и социальное у Выготского.
Многие думают, что любая наука изучает просто какие-то вещи и их свойства. Например, биология — это про растения и животных, а физика — про камни и планеты. Но на самом деле всё сложнее. Наука смотрит не просто на вещь, а на то, как эта вещь ведёт себя в разных ситуациях, как она связана с другими вещами и как меняется. То есть наука изучает не «вещь саму по себе», а «вещь в отношениях» — в движении, в развитии, во взаимодействии с миром.
Например, один и тот же человек в истории — это участник со-бытий, а в экономике — покупатель или работник. Получается, всё за-висит от того, с какой стороны мы на него смотрим.
Человек не живёт в одиночку. Мы постоянно взаимодействуем друг с другом: работаем, дружим, спорим. Поэтому говорят, что чело-век — существо социальное. Наша жизнь невозможна без других лю-дей.
Марксизм утверждает, что в основе всего лежит материя. Всё, что нас окружает, — материально. Отношения между людьми (например, кто на кого работает) — это тоже материальные отношения. А вот наши мысли, чувства, культура — это уже «надстройка», то есть то, что появляется на базе этих материальных отношений. Сначала люди добывают еду и строят дома (материальная деятельность), а уже потом появляются искусство, законы и философия.
Но тут возникает вопрос: а что такое вообще эта «материя»? Обычный человек скажет: «Это всё, что я могу потрогать или уви-деть». Но учёные так не считают. Они говорят, что материя — это не просто «вещи вокруг», а сложная система понятий и категорий, кото-рую наш разум придумал, чтобы объяснить мир. Это как фундамент дома: мы его не всегда видим, но без него ничего не стоит.
Для психологии один из самых важных вопросов — как вообще устроена наша деятельность? Что делает человека человеком? Куль-турно-историческая психология не даёт прямого ответа на этот вопрос. Но если внимательно почитать работы ее создателя, видно одну инте-ресную вещь: Выготский старался не использовать слово «материаль-ное». Он предпочитал говорить «реальность».
Похоже, он чувствовал, что слово «материальное» может запу-тать психологию, если использовать его бездумно. Ведь психика — это не просто кусок материи, тут всё гораздо тоньше.
Выготский подробно разбирал очень важный вопрос: что силь-нее влияет на человека — его биология (то, что дано от природы) или общество (то, чему мы учимся у других)? Чтобы ответить на это, ему нужно было понять, как связаны простые и сложные формы поведе-ния.
Он использовал для этого интересное философское понятие — «снятие». Это слово пришло из диалектики Гегеля, и у него есть два значения:
1. Уничтожить или отменить (например, «отменить закон»).
2. Сохранить или оставить (например, «сохранить традиции»).
В русском языке есть похожее слово — «схоронить». Оно тоже означает и «похоронить» (уничтожить), и «спрятать на хранение» (со-хранить).
Выготский объяснял это так: простые, природные (биологиче-ские) реакции не исчезают совсем, когда человек становится взрослым и умным. Они как бы «схоронены» внутри сложных, социальных форм поведения. То есть они никуда не деваются, но теперь работают не сами по себе, а подчиняются более высоким, социальным правилам.
Важно понимать: биологическое и социальное в человеке — это не две равные части, которые просто стоят рядом. По Выготскому, со-циальное — главное. Оно управляет биологическим. Природные за-датки важны, но именно общество «лепит» из них настоящего челове-ка.
Один из известных психологов, А.В. Брушлинский, очень высоко оценил вклад Выготского в изучение этой темы. Он отметил, что идея о социальной природе психики — это центральный, самый важный узел всей теории Выготского. Если не понимать этого принципа, то не-возможно разобраться в других его идеях: как мы учимся (педагогика), как возникают болезни психики (патопсихология), как внешние дей-ствия превращаются во внутренние мысли (интериоризация) и как вообще происходит развитие человека.
Выготский не считал, что биологическое и социальное — это два врага, которые борются друг с другом. Он не говорил, что есть «про-стые» функции от природы и «сложные» от общества, и что они друг другу мешают.
Он понимал, что для работы психики нам нужен мозг и тело. Это база. Без биологических структур (мозга, нервной системы) не будет работать ни простейший инстинкт, ни самая сложная мысль. Высшие функции (например, речь или логика) строятся «поверх» базовых, природных, поэтому им тоже нужна биология как фундамент.
Но вот что интересно: Выготский считал, что новорождённый ребёнок — это не «биологическое существо» в полном смысле слова. Он, конечно, часть природы и у него есть природные рефлексы. Но называть его «биологическим» — значит ставить в один ряд с живот-ными.
Выготский очень аккуратно подбирал слова. Он говорил: функ-ции бывают «натуральные» или «природные», но старался избегать слова «биологические». Для него это было принципиально.
По Выготскому, разница между простыми и сложными психиче-скими функциями не в том, что одни «биологические», а другие «соци-альные». Причем, это не главное.
Главное для него было другое: человек — это изначально соци-альное существо. Мы живём по законам общества, а не только по за-конам природы. Психология для Выготского — это естественная наука (как физика или химия), но она не является частью биологии.
И если говорить совсем просто, то Выготского волновал не столько вопрос «индивид или общество». Его главный вопрос был: «Чем человек отличается от животного?» Вот в чём была суть его по-исков.

15. Гегель.
Лев Выготский с юности увлекался философией. Его однокласс-ники вспоминали, что ещё в школе он серьёзно изучал работы Георга Гегеля, пытаясь применить его идеи к истории.
Гегель — это настоящий гигант философии. Его учение о том, как развивается мир и мышление (это называется диалектикой), на сотни лет вперёд определило, о чём вообще будут думать философы. Для мыслителей XIX и XX веков Гегель стал такой же отправной точ-кой, как для современных психологов — Зигмунд Фрейд.
Фрейд создал психоанализ, и теперь почти любая школа психо-логии или психотерапии так или иначе сравнивает себя с ним: «Мы согласны с Фрейдом» или «Мы спорим с Фрейдом». С Гегелем в фило-софии происходит то же самое. Его идеи стали мерилом, с которым сверяют свои теории все, кто пришёл после него.
Величие философа или учёного, кстати, не в том, что он «прав» или «не прав». Оно в том, сколько внимания ему уделяют следующие поколения. Если по нему спорят и его изучают — значит, он действи-тельно важен. С этой точки зрения философия Гегеля — одно из глав-ных достижений человечества, наравне с психоанализом Фрейда.
Для нас, когда мы говорим о психологии Выготского, особенно важен один принцип из философии Гегеля — «снятие».
Гегель считал, что этот принцип управляет любой живой систе-мой. Он говорил, что даже человеческий дух — это «снятая природа».
Что это значит? Это значит, что дух не просто отбрасывает при-роду, а вбирает её в себя на новом уровне. Он сохраняет всё лучшее, что было в природе, но подчиняет это себе и поднимает на более высокую ступень развития. Это похоже на то, как Выготский описывал разви-тие психики: простые, природные функции не исчезают, а становятся частью сложных, человеческих.
Представьте себе любой предмет или живой организм, который меняется со временем. Например, гусеница превращается в бабочку. Кажется, что гусеница просто исчезает, а на её месте появляется что-то совершенно новое. Это механистический взгляд: старое ушло, пришло новое, и между ними нет ничего общего.
Но у философа Гегеля была другая идея. Он говорил, что разви-тие работает иначе. Когда появляется что-то новое, старое не пропада-ет бесследно. Оно как бы «сохраняется» внутри нового, но уже в изме-нённом виде.
Это значит две вещи:
1. Старое действительно исчезает как самостоятельная вещь. Мы больше не видим гусеницу.
2. Но самое главное — всё лучшее и важное из старого обязатель-но переходит в новое. Новое не возникает на пустом месте, оно строится на фундаменте старого.
Проще говоря, старое не умирает, а «хоронится» в новом, чтобы стать его частью.
Этот закон работает повсюду:
* История и культура. Мы пользуемся знаниями, которые нако-пили наши предки за тысячи лет. Язык, традиции, научные открытия — всё это «снято» из прошлого и живёт в нас сегодня.
* Психология. Знаменитый психолог Карл Юнг говорил об архе-типах. Это универсальные образы (например, образ матери или героя), которые живут в подсознании всех людей. Они достались нам «по наследству» от далёких предков.
* Генетика. Это самый наглядный пример. В ваших клетках есть ДНК ваших родителей, бабушек и дедушек. Вы — это новое поколение, но в вас «схоронена» вся информация о ваших предках.
Позже мы видим, что этот принцип «снятия» — ключ к понима-нию идей Льва Выготского. Он помогает разобраться не только в том, как развивается психика человека, но и в том, как развивалась сама психология. Именно этот закон привёл Выготского к мысли о том, что для изучения сложных явлений нужно искать особые «единицы» ана-лиза.
Чтобы понять идеи Выготского, нужно разобраться в одном из главных законов философии Гегеля — законе единства и борьбы про-тивоположностей.
Суть его проста: всё в мире развивается только потому, что внутри него борются противоположные силы. Если бы этого конфлик-та не было, ничего бы не менялось.
Особенно это касается всего живого. Живой организм — это не застывшая конструкция, а система, которая постоянно сама себя раз-вивает. А «мотором» этого развития как раз и служит борьба противо-положностей, которые живут внутри него.
Давайте посмотрим на простые примеры, чтобы стало понятнее:
* Биология: еда и отходы. В каждом живом организме (и в нас с вами тоже) одновременно идут два процесса:
1. Ассимиляция: мы берём из еды полезные вещества и «впиты-ваем» их, чтобы расти и получать энергию.
2. Диссимиляция: мы выбрасываем всё ненужное и вредное.
Эти процессы происходят одновременно. Когда амёба съедает бактерию, она в этот же самый момент её разрушает, чтобы забрать нужное. Одно без другого невозможно.
* Магнетизм: полюса. У любого магнита есть северный и южный полюс. Они противоположны, но они не могут существовать друг без друга. Это единое целое.
* Древняя мудрость. Вспомните символ «Инь и Ян»: чёрное и бе-лое, мужское и женское, свет и тьма. Они сплетены в круг, и в каждой части есть кусочек противоположной. Это идеальный пример того, как противоположности создают гармонию и движение.
Теперь главный вопрос: а как этот закон работает в психологии? Что в нашей психике борется?
Мы привыкли думать по правилам формальной логики. Это та самая логика, по которой мы учимся в школе:
* Мы пишем тексты, где одна мысль вытекает из другой.
* Мы строим планы на работе.
* Мы стараемся не противоречить самим себе.
Нам кажется, что мы всегда мыслим здраво и последовательно. Если в наших рассуждениях появляется абсурд или ошибка, мы стара-емся её исправить. Мы живём в мире причин и следствий, где «А» не может быть одновременно «не-А».
Но психология Выготского говорит о том, что за этим внешним порядком скрывается сложная внутренняя борьба противоположных начал, которая и толкает наше развитие вперёд.
Мы привыкли думать, что живём по законам формальной логи-ки — той самой, где всё чётко, по полочкам и без противоречий. Но на самом деле это не так.
В учебниках биологии всё идеально: киты — это млекопитаю-щие, а не рыбы. Это научная классификация, она подчиняется стро-гим правилам. Но в нашей голове всё работает иначе.
Психологи провели эксперимент (его автор — Дональд Норман). Они спросили у американских школьников: «С чем у вас ассоциирует-ся слово „рыба“?» Большинство ответило: «С китом». Хотя любой биолог скажет, что это ошибка. А вот со словом «птица» всё логично — все представляют воробья.
Получается, что наш внутренний мир живёт по своим, «непра-вильным» с точки зрения науки, законам. Мы мыслим не категориями из учебника, а образами и ассоциациями.
Возникает парадокс:
* Для общения с другими людьми мы используем формальную логику (чтобы нас поняли).
* А внутри себя мы живём по какой-то субъективной логике.
Психоаналитик Эрих Фромм даже придумал для этого специаль-ный термин — «парадоксальная логика». Он считал, что первыми эту идею описали философы Гегель и Маркс.
Раньше, в классическом естествознании (например, в физике), развитие представляли очень просто. Как в бильярде: один шар ка-тится, ударяет второй, тот начинает двигаться. Это называется меха-ническим детерминизмом: есть причина (удар) — есть следствие (дви-жение).
В психологии раньше тоже так думали (это называлось рефлек-сологией). Считалось, что поведение человека меняется просто потому, что на него что-то подействовало извне. Стимул ; реакция.
Такие объяснения пытаются выстроить простую цепочку:
сначала произошло событие А, оно вызвало Б, а из Б получилось новое качество В.
Но этот подход не учитывает главного: того, что развитие — это сложный внутренний процесс, а не просто передача энергии от одного предмета к другому.
Существует два принципиально разных способа объяснять, как всё развивается.
Первый способ — естественнонаучный. Он похож на физику или химию. Представьте бильярдные шары: один ударяет другой, и тот ка-тится. Развитие здесь — это просто цепочка причин и следствий, где одно событие толкает другое извне.
Второй способ — диалектический. Он подходит для объяснения развития живых организмов, в том числе и человека. Здесь всё слож-нее. Развитие происходит не потому, что кто-то снаружи толкнул, а благодаря внутренним механизмам. То есть внутри самого организма есть что-то, что заставляет его расти и меняться.
И вот тут начинается самое интересное. Чтобы организм мог развиваться сам по себе, внутри него должно быть нечто особенное. Это «нечто» должно быть двойственным, противоречивым. Оно долж-но нести в себе характеристики всего организма, но при этом состоять из двух противоположных начал, которые борются друг с другом.
Чтобы понять, в чём уникальность этого «внутреннего двигате-ля», нужно вспомнить о формальной логике. Её основы заложил ещё Аристотель.
Главный закон этой логики — закон тождества. Проще говоря: «А есть А».
Это значит, что предмет всегда равен самому себе в один и тот же момент времени.
* Стул, на котором вы сидите, не может в эту же секунду быть столом. Если вы отпилите у него ножки и прикрутите столешницу — это будет уже другой предмет и в другое время.
* Дерево за окном — это именно это дерево. Оно не может быть одновременно другим деревом. Если мы его спилим и посадим новое — это произойдёт уже потом.
Этот закон кажется абсолютно очевидным для нашей повседнев-ной жизни. Мы все меняемся: сегодня мы одни, а завтра будем другими (повзрослеем, наберёмся опыта). Но в данную конкретную секунду мы тождественны сами себе. Мы — это мы.
Диалектика же говорит, что для саморазвития нужно нечто, что этот закон нарушает. Нужно внутреннее противоречие.
С точки зрения обычной логики, всё просто: дерево — это дерево. Оно не может быть «не-деревом». Это кажется абсолютно очевидным и здравым. Мы так и живём: стул — это стул, а кошка — это кошка.
Но есть другая логика — диалектическая (или, как её называл психолог Эрих Фромм, «парадоксальная»). Она утверждает совершен-но невероятную вещь: А может быть равно В в одно и то же время.
Звучит как жульничество, правда? Знаменитый психолог Карл Юнг вспоминал, что в детстве он тоже так думал. Когда ему говорили «А равно А», он верил. Когда говорили «В равно В» — тоже. Но когда ему заявляли, что «А равно В», он считал, что его обманывают. И мы в повседневной жизни мыслим точно так же.
Однако диалектика строится именно на этом «жульничестве». Она говорит: чтобы что-то развивалось, оно должно быть противоре-чивым. В нём должно одновременно быть и «А», и «не-А».
Почему это важно для живого? Потому что живой организм — это не просто набор деталей. Это «двуединое» образование. Внутри него постоянно борются две противоположные силы.
Именно эта внутренняя борьба и есть тот самый двигатель, ко-торый заставляет организм расти и меняться.
Представьте себе маятник или весы. Чтобы они двигались, на них должны давить две противоположные силы. Если убрать одну ча-шу весов, движение прекратится. Так и с жизнью: если убрать проти-воречие (борьбу противоположностей), развитие остановится, и оста-нется просто мёртвый, застывший предмет.
Если посмотреть на то, как человек развивается, с точки зрения диалектики (или парадоксальной логики), мы придём к важному вы-воду.
Наше общение с миром — это не улица с односторонним движе-нием. Это постоянный обмен, который идёт в обе стороны одновре-менно.
1. Экстериоризация: это когда мы действуем, меняем мир вокруг себя. Мы строим, пишем, говорим, создаём что-то новое. Мы «выно-сим» себя во внешний мир.
2. Интериоризация: это когда мир влияет на нас. Мы учимся, впитываем информацию, получаем опыт, меняемся под воздействием того, что нас окружает. Мы «вбираем» мир в себя.
Главное здесь вот что: эти два процесса не происходят по очереди.
Это не так, что сначала мы пять лет только учимся (интериори-зация), а потом начинаем работать (экстериоризация). Нет! Это проис-ходит одновременно, в один и тот же миг.
Когда вы читаете эту статью (интериоризация — вы получаете знания), вы можете тут же написать комментарий или применить идею на практике (экстериоризация — вы действуете). Этот единый процесс можно назвать «интериоэкстериоризацией» — сложное слово, которое просто означает «жизнь в действии».
Чтобы лучше это понять, нам понадобятся два слова: «смысл» и «значение». Не будем сейчас углубляться в определения (мы разберём их позже), просто примем их как два состояния нашей деятельности.
И вот второй важный вывод диалектики: смысл и значение не могут существовать друг без друга.
В любой вашей деятельности в данный момент есть и то, и дру-гое. Это не «или/или», а «и/и».
Это не сумма двух разных частей, как конструктор Лего. Это единое целое. Выготский называл это единством в «аффективном по-ле» (то есть в поле наших чувств и мыслей).
Деятельность — это всегда «смыслозначение». Одно без другого просто не работает.
Это не так, что сначала мы пять лет только учимся (интериори-зация), а потом начинаем работать (экстериоризация). Нет! Это проис-ходит одновременно, в один и тот же миг.
Давайте вспомним пример, который мы приводили, чтобы объ-яснить логику древнегреческих философов. Они пытались понять, что такое «первооснова» всего сущего. Например, если сказать, что всё со-стоит из воды и земли, не стоит представлять себе просто грязную лу-жу с плавающими комочками. В философии «единство» — это не про-сто смесь, которую можно увидеть или потрогать. Это нечто большее: нужно представить себе не отдельные части, а цельную, живую систе-му, где всё связано и нельзя просто взять и отделить одно от другого.
Гегель говорил, что когда сталкиваются противоположности (например, два разных начала или идеи), возникает противоречие, ко-торое толкает всё к развитию и движению вперёд. Но важно понять: эти противоположности — не сами по себе, они всегда часть чего-то большего, целого. Это «целое» — как живой организм: оно может быть не только биологическим телом, но и, например, сложной психологи-ческой системой человека, которая тоже способна развиваться.
Поэтому, когда мы слышим о каком-то диалектическом проти-воречии (то есть о таком конфликте, который ведёт к развитию), все-гда нужно спрашивать себя: а частью какой общей системы, какого «организма» являются эти противоречия? Только так можно понять, как всё устроено на самом деле.

16. Марксизм.
Когда-то два молодых человека, оба любили философию, реши-ли вместе написать книгу. Один из них был юристом — ему нравились точные определения и строгие формулировки. Второй был публици-стом — его больше волновало, как тяжело живётся рабочим и бедня-кам в то время. Первого звали Карл Маркс, второго — Фридрих Эн-гельс.
При первой встрече Маркс не очень-то обрадовался знакомству с Энгельсом. Ему показалось, что Энгельс — типичный «младогегель-янец», то есть поклонник философии Гегеля, только молодой и не-опытный. У самого Маркса были свои претензии и к Гегелю, и к его молодым последователям. Но со временем они подружились и стали работать вместе.
В одной из своих первых совместных книг (она называлась «Немецкая идеология», но так и не была закончена и опубликована) Маркс и Энгельс писали:
«Самое главное в истории человечества — это то, что суще-ствуют живые люди. Поэтому первое, что нужно понять: как устроены эти люди физически и как они связаны с природой вокруг себя».
А чуть дальше они добавляли:
«Люди отличаются от животных по-разному: кто-то говорит — по сознанию, кто-то — по религии. Но сами люди начинают осознавать своё отличие от животных тогда, когда начинают сами производить всё необходимое для жизни. А это возможно только благодаря их физи-ческому строению».
Если кратко: Маркс и Энгельс считали, что история начинается с реальных людей и их телесной природы, а главное отличие человека от животного — способность трудиться и создавать всё необходимое для жизни.
В Советском Союзе марксизм часто изучали не по самим рабо-там Маркса, а по учебникам. То же самое было и с диалектикой Гегеля — её преподавали не по первоисточникам, а по пересказам. Даже же-лание читать Маркса, Энгельса или самого Гегеля вызывало у неко-торых людей подозрение: зачем читать оригиналы, если есть «пра-вильные» учебники?
Но если обратиться к самим Марксу и Энгельсу, их основные идеи хорошо изложены в книге «Немецкая идеология» (и ещё в «Тези-сах о Фейербахе»). С первым их утверждением легко согласиться: лю-бое исследование должно начинаться с человека. А вот второе вызыва-ет вопросы. Они пишут, что главный «конкретный факт» — это те-лесная организация человека. Но разве человек — это только тело? Ведь человек — это ещё и мыслящее существо. Если признать это, то, возможно, и у животных есть какие-то зачатки психики, или даже ду-ши. А если считать, что мысль появляется из ничего, это тоже странно.
Получается, что правильнее начинать с понятия «мыслящее те-ло». По сути, сказать «мыслящее тело» — то же самое, что сказать: мысль невозможна без тела.
Отсюда вытекает новое философское понимание человека: что-бы объяснить его существование, нужно рассматривать «субстанцию» (то есть основу всего) как то, что проявляется в двух формах — в пове-дении (как считают бихевиористы) и в сознании (как считают почти все остальные).
Так рассуждали только два известных мне мыслителя: Спиноза и Выготский. Оба до сих пор занимают в науке какое-то странное, «промежуточное» положение. Учёные не знают, к какому «-изму» их отнести. А те, кто всё-таки пытается их классифицировать, обычно за-писывают их в «материалисты».
Это полностью относится к Спинозе. Но и Выготский тоже под-ходит под это описание. У него есть не только теория высших психиче-ских функций (которую многие критиковали), но и теория речевого мышления. В её основе лежит идея «единицы психологического анали-за». Если первую теорию активно обсуждали и критиковали, то вто-рую чаще просто упоминают, но не разбирают по существу.
Важно помнить: теорию Выготского нельзя рассматривать как набор отдельных частей. Это единое, постоянно развивающееся уче-ние, и его вершиной стала именно теория речевого мышления.
В современной России марксизм часто считают чем-то ненауч-ным и даже вредным для отечественной психологии. Но на самом деле многие советские психологи, включая Льва Выготского, были маркси-стами. Без понимания марксизма сложно разобраться в истории нашей психологии.
Выготский строил свою теорию на идеях диалектики — то есть развития через противоречия. Но тут есть интересный момент: диа-лектика предполагает, что развитие происходит само по себе, а не по чьему-то приказу. А вот советская идеология того времени, наоборот, утверждала, что человек не может и не должен самостоятельно менять мир и общество. Получается, что идеи Выготского шли вразрез с офи-циальной линией партии.
Особенно рискованно было заниматься такими вопросами в начале 1930-х годов. Тогда в СССР уже считалось, что все проблемы развития «решены» решениями партии, и любой, кто продолжал ис-следовать эти темы, мог вызвать подозрения.
Интересно и то, что некоторые важные работы самого Маркса в СССР были опубликованы только в 1930–1950-х годах. Например, его «Экономико-философские рукописи 1844 года» появились в печати лишь в 30-е годы. Западный философ Герберт Маркузе обратил на них особое внимание, но за это его в СССР сочли отступником от «пра-вильной» линии.
Советские чиновники часто обходили стороной самые интерес-ные идеи Маркса. А вот психолог Лев Выготский, наоборот, взял их за основу своей теории. Он считал, что ключ к пониманию человеческой психики лежит в практической деятельности, или, проще говоря, в «производстве».
Выготскому были особенно близки мысли Маркса о том, что такое труд. Маркс писал, что труд — это не просто способ заработать на жизнь. Это процесс, в котором человек создаёт самого себя. Это «акт самопорождения», то есть деятельность, благодаря которой мы стано-вимся людьми в полном смысле этого слова. Для Маркса труд — это главная, специфически человеческая форма жизни.
Проще говоря, по Марксу, труд — это любое взаимодействие че-ловека с миром при помощи орудий.
Но Выготский пошёл дальше. Он утверждал, что труд — это не только то, что мы делаем на работе в «рабочее время». Это понятие гораздо шире. Чтобы объяснить эту мысль и показать, как человек взаимодействует с миром за пределами завода или офиса, Выготскому и понадобилась его знаменитая теория речевого мышления.
Советским психологам приходилось несладко. Чтобы их работы вообще опубликовали, им нужно было постоянно доказывать, что они — настоящие марксисты. Если в статье не упоминалась «нервная дея-тельность» или труды Маркса, это выглядело почти как бунт против власти. А за такое можно было серьёзно поплатиться.
Конечно, таким учёным можно только посочувствовать. Но это не значит, что все они были лицемерами, которые на каждой странице врали и в глубине души ненавидели то, о чём писали. Таких людей во-обще мало кто любит.
На самом деле среди советских учёных были и те, кто искренне верил в идеи Маркса. Они понимали, что его философия действитель-но важна для развития психологии. Автор полностью согласен с таки-ми исследователями, и в первую очередь — с Львом Выготским. Он был уверен: построить настоящую психологию без опоры на марксист-скую философию просто невозможно.

17. Поиск своей теории.
В январе 1924 года Лев Выготский, которому тогда было уже за 28 лет, приехал из Гомеля в Петроград. Он отправился на Второй все-российский съезд психоневрологов — важное событие для учёных того времени. Выготский окончил историко-филологический факультет Московского университета Шанявского. До этого он учился на юриста в Московском университете, но потом решил сменить специальность — родители хотели, чтобы он стал юристом, но его тянуло к гумани-тарным наукам.
В 1917 году он закончил учёбу, когда в России ещё было Времен-ное правительство Керенского. После этого Выготский вернулся в Го-мель, но тут начались тяжёлые времена: сначала немецкая оккупация, потом — освобождение этих земель Красной армией. Для Выготского и его семьи приход Красной армии был именно освобождением, ведь ок-купация принесла много горя.
И вот в 1924 году он узнаёт о съезде психоневрологов в Петрогра-де. Выготский отправляет туда свои тезисы, его приглашают высту-пить. На съезде он делает сразу три доклада! Там его замечает Алек-сандр Лурия — молодой учёный из Москвы, который работает секре-тарём в Московском психологическом институте. Лурия рассказывает о Выготском своему начальнику — новому директору института Кон-стантину Корнилову. Корнилов, кстати, стал директором после того, как на первом съезде в 1923 году выступил с докладом о «марксистской психологии». Именно после этого доклада выражение «марксистская психология» стало очень популярным и ассоциировалось прежде всего с Корниловым и его направлением — реактологией.
Есть такая известная поговорка: «новая метла по-новому метёт». В то время в советской психологии эта «метла» уже успела «вымести» Георгия Челпанова и «замести» Александра Лурию и Алексея Леонть-ева. Теперь очередь дошла и до Льва Выготского.
Если говорить проще, директор института Константин Корнилов согласился взять Выготского на работу, и тот стал научным сотрудни-ком Московского психологического института.
С весны 1924 года начинается история того, что сегодня мы называем культурно-исторической психологией. Этот период длился около десяти лет. В 1934 году Лев Выготский умер от чахотки (сейчас эту болезнь называют туберкулёзом). Как вспоминал известный совет-ский психолог Владимир Зинченко, Выготский «не успел испугаться» — он умер за три года до страшного 1937-го.
Но неприятности начались почти сразу после его смерти. Уже в 1935 году против Выготского потёк ручеёк пасквилей. Поясню: паск-виль — это не просто критика идей, а поток грязи и обвинений, когда человека пытаются выставить врагом или предателем под лозунгом «на чью мельницу он льёт воду».
К сожалению, такие кампании против неугодных авторов про-должались в советской науке вплоть до самого конца СССР. Менялись только лозунги. Например, классический вариант: «Я, конечно, Па-стернака и Солженицына не читал, но знаю, что они — враги совет-ской власти».
Под лозунгом «на чью мельницу он льёт воду» начали выходить статьи, брошюры и даже целые книги, посвящённые культурно-исторической психологии Выготского. В другое время это могло бы стать отличной рекламой для него и его школы. Но в 1936 году вышло знаменитое Постановление ЦК, и до середины 1950-х, до смерти Ста-лина, психология в СССР оказалась фактически под запретом.
Это не значит, что слова «психология» или «психолог» исчезли совсем. Их не запрещали официально. Но работать психологам можно было только в очень узких рамках, почти подпольно. Например, раз-решалось изучать детей или заниматься вопросами развития психики — это считалось «полубиологической» темой, как у Алексея Леонтье-ва. А вот любые темы, связанные с гуманизмом или экзистенциализ-мом, были под строжайшим запретом. Людей, которые этим занима-лись, сразу объявляли врагами: мол, они говорят о каком-то «экзи-стенциальном вакууме». Но какой может быть вакуум в душе... то есть в мозге советского человека, который занят созидательным трудом? Так рассуждала советская наука.
А теперь вернёмся в 1924 год. В это время во всём мире господ-ствовал бихевиоризм. В Америке — это теория Джона Уотсона, в Рос-сии — русская физиологическая школа Ивана Павлова. Оба учёных были полны сил и активно работали. Между их теориями даже про-слеживалась преемственность.
Бихевиоризм был очень удобен для властей. Уотсон прямо заяв-лял: он может «слепить» любого человека по заказу руководства. Хо-чешь — будет новый Шекспир, хочешь — новый Берия.
Лев Выготский попал в научную среду, где тогда царил бихевио-ризм. Не хочу никого обидеть, но он был человеком из провинции — приехал из Гомеля в настоящую научную столицу. Конечно, Москва и тогда была важным центром, а уж для российской науки — тем более. Главные города — Москва и Петроград.
Выготскому к тому времени уже 28 лет. А вокруг — молодые ре-бята, которым по 20, а они уже считаются опытными исследователями. Казалось, его взяли в компанию к Лурии и Леонтьеву просто так, для компании. Ну, или чтобы он бегал за папиросами для старших коллег. Как ещё объяснить приезд хорошего парня из Гомеля? Из глубинки... Ну, сказал что-то умное на съезде — пусть теперь попробует себя в Москве, «поварится» в этой среде.
Уже через год, в 1925 году, группу Выготского, Леонтьева и Лу-рии стали называть «тройкой». Все понимали: главный в ней — Лев Выготский. Но работать было очень непросто. В то время в науке гос-подствовал бихевиоризм, и от этого никуда было не деться.
Если почитать статьи Выготского тех лет, видно, что он исполь-зует много терминов из бихевиоризма. Он смотрит на поведение чело-века как на набор реакций на внешние раздражители. Из-за этого не-которые исследователи даже называют его самого бихевиористом.
Но Выготский был настолько разносторонним, что его пытались «записать» в самые разные направления. Сегодня американские учё-ные называют его основателем экзистенциальной психологии. Другие считают, что он — отец гуманистической психологии. У него и правда есть мысль: психология должна быть именно гуманистической, то есть ставить человека в центр.
Многие говорят, что он — один из основателей когнитивной пси-хологии, ведь в последние годы жизни он изучал, как работают знак и значение слова, то есть понятие.
А кто-то вообще считает, что он не психолог, а культуролог или семиолог — учёный, который изучает знаки и культуру. Известный советский философ Георгий Щедровицкий вообще говорил, что Вы-готский — не психолог, а методолог. Для него психология была просто поводом высказать свои главные идеи о том, как устроен мир, и «нарастить мясо» на свою методологическую концепцию.
Автор текста склонен с этим согласиться. Выготский создал со-вершенно новое мировоззрение, которое до сих пор не до конца понято и продолжает влиять на мировую науку. Он стал самым цитируемым русскоязычным психологом за рубежом. До него таким был Александр Лурия. Популярность Выготского за границей резко выросла в 80-е годы, когда его труды начали активно переводить в Германии и США. Он буквально в одночасье стал мировой звездой психологии.
Хотя книга «Психология искусства» так и не была опубликована, уже в ней — а написана она была ещё в Гомеле — Выготский задаётся очень важным вопросом: что такое эстетическая реакция человека? Он рассматривает её как особое качество, которое отличает нас от жи-вотных. Это не просто эмоция, а что-то уникальное, свойственное только людям.
Уже в 1925 году Выготский пишет статью «Сознание как пробле-ма психологии поведения». В ней он фактически выступает против би-хевиоризма. Для бихевиористов того времени (и даже для их последо-вателей) вопрос о сознании вообще не стоял — это считалось чем-то лишним и ненаучным. А Выготский смело ставит его в центр психоло-гии.
В 1927 году с Выготским случилась беда: он попадает в больницу с приступом чахотки. Врачи считали, что ему осталось жить всего не-сколько недель. То, что он создал в этот период, можно назвать его научным завещанием — это были самые важные и глубокие мысли, которые он успел оставить миру.
Говорят, перед смертью не лгут. Александр Лурия вспоминал, как Выготский, узнав, что ему осталось жить всего месяц-полтора (так сказали врачи), попросил пачку бумаги и начал писать. Этот текст опубликовали только в 80-е годы под названием «Исторический смысл психологического кризиса». Кстати, учёные до сих пор спорят, пра-вильное ли это название.
Вообще, удивительно, но многие важные работы Выготского при его жизни так и не были напечатаны. А ведь именно на них сегодня опирается вся культурно-историческая психология — их считают ос-новополагающими.
В этом тексте Выготский рассуждает о том, какой бывает мето-дология в науке. Он сравнивает её с двумя вещами.
1. Как панцирь у жука. Такая методология просто лежит сверху, прикрывает исследование. Труды с такой «бронёй» называют методо-логическими, но они не меняют сути того, что внутри.
2. Как скелет у млекопитающего. Такой скелет находится внутри и держит на себе весь организм.
Выготский говорил, что хочет заниматься именно такой, «внут-ренней» методологией. Она должна быть опорой для всей психологии, на которую потом нарастает «мясо» — конкретные исследования. А главная цель — понять, что такое человек, зачем он живёт и в чём за-ключается психологический смысл человеческого существования.
В своей статье «Исторический смысл психологического кризиса» Выготский заявляет: психологии пора меняться. Она должна стать марксистской. По его мнению, только на основе идей Маркса можно построить настоящую науку о человеке.
Но он не хотел просто надергать цитат из Маркса и склеить из них новую психологию. Выготский считал, что нужно понять сам ме-тод Маркса — то, как он исследовал свой предмет.
Выготский заметил: Маркс анализировал экономику не по ку-сочкам, а искал «единицу» — наименьшую часть, которая содержит в себе все главные свойства целого. Например, для экономики это товар.
Психологам, по мнению Выготского, тоже нужно найти такую «единицу» для своей науки. Это должна быть самая простая часть психики, в которой уже есть всё самое главное, что отличает человека.
Эта идея напрямую связана с критикой обычной эксперимен-тальной психологии. Выготский считал, что классический экспери-мент только всё портит. Учёные берут сложное явление (например, мышление), дробят его на мелкие части (переменные) и изучают их по отдельности.
Для чистоты эксперимента они стараются убрать всё лишнее. Классический пример — опыты Павлова с собакой. Чтобы получить точный результат, собаку привязывают, вставляют ей трубки в слюн-ные железы и сажают в изолированную камеру. Но разве так собаки живут в реальной жизни? Конечно, нет.
Выготский считал, что такой подход не годится. Психология должна изучать человека целиком, в его естественном состоянии.
Поэтому он и предложил взять метод у Маркса. А у Маркса глав-ное в человеке — это труд. Но труд — это не просто работа с 9 до 18. Это постоянное взаимодействие человека с миром с помощью орудий (молоток, ручка, компьютер).
Так родилась идея «орудийной опосредованности». Человек — существо, которое всегда что-то использует как посредник между собой и миром.
Если у бихевиористов главная схема — это «стимул ; реакция» (собака видит еду ; течёт слюна), то у Выготского появляется новое звено: «стимул ; средство (орудие) ; реакция».
Чтобы объяснить, как это связано с нашей психикой или «ду-шой», Выготский ввёл понятие «интериоризация». Это процесс, когда внешние действия с предметами превращаются во внутренние, ум-ственные операции.
Когда мы учимся что-то делать, сначала нам помогают внешние подсказки или инструменты — например, слова учителя, инструкции или специальные предметы. Постепенно всё это «перемещается» внутрь нашей головы: мы начинаем действовать уже не по внешней подсказке, а по внутреннему плану. То, что раньше было снаружи, ста-новится частью нас самих. Этот процесс называется интериоризацией.
В результате у нас в голове появляются новые «инструменты» — мы можем сами себе давать команды, использовать знаки и символы для управления своим поведением. Вместо того чтобы реагировать только на внешние сигналы, мы начинаем действовать по внутренним мотивам и с помощью внутренних знаков. Такие сложные действия и умения психолог Выготский называл высшими психическими функ-циями. Они отличаются тем, что:
- работают как система (всё связано со всем);
- появились у нас благодаря общению с другими людьми;
- управляются с помощью знаков и символов;
- мы можем ими управлять сознательно (произвольно).
Для Выготского особенно важна была именно произвольность — умение управлять собой. Он считал, что то, что раньше называли «во-лей», на самом деле и есть высшая психическая функция. Его очень интересовали механизмы свободы человека — возможно, поэтому его иногда называют одним из основателей экзистенциальной психологии. Его главная задача — понять, как человек становится свободным.
Все эти высшие психические функции связаны между собой: если «включить» одну, тут же отзовутся и другие, как струны в музыкаль-ном инструменте.
К 30-м годам у Выготского сложилась его теория высших психи-ческих функций и интериоризации. Но в 60-е годы известный совет-ский психолог Андрей Брушлинский (позже директор Института пси-хологии АН СССР) и другие учёные начали активно критиковать эту теорию. Они считали, что идея интериоризации у Выготского слиш-ком механистична — то есть слишком упрощённо объясняет сложные психические процессы. Именно теория интериоризации стала самой спорной и обсуждаемой частью учения Выготского.
Если говорить просто, интериоризация — это когда что-то внешнее становится внутренним. Представьте себе учеников как пу-стые коробочки, а учитель — как того, кто «закидывает» в них знания. Получается, что обучение — это просто наполнение головы информа-цией. Но если думать так, то человек становится похож на машину, ко-торая только поглощает и хранит данные. Именно так иногда описы-вают процесс современные когнитивные психологи. Не случайно Льва Выготского иногда называют одним из основателей когнитивной пси-хологии.
Но в такой схеме нет места свободе. Ведь свобода — это когда че-ловек сам действует, проявляет активность, а не просто «загружается» знаниями. В теории интериоризации человек выглядит пассивным: знания просто переходят извне внутрь, как будто их туда кладут.
К 1930–1931 году эти идеи были очень популярны. Например, Алексей Леонтьев написал книгу «Развитие памяти», где описал зна-менитый «параллелограмм развития памяти». Примерно тогда же Выготский написал свою работу «История развития высших психиче-ских функций». Правда, при жизни автора эта книга так и не была из-дана — она вышла только в 1960 году. Почему Выготский не стал её публиковать — точно неизвестно. Но, учитывая критику этой теории и то, что он ещё несколько лет продолжал работать над своими идеями, можно предположить: сам автор понимал, что эта теория — не окон-чательный ответ, а лишь промежуточный этап.
Несмотря на это, во многих учебниках теорию интериоризации и высших психических функций часто подают как главное достижение культурно-исторической психологии. Но, скорее всего, это не так. Это был важный, но всё же переходный этап.
Сам Выготский, похоже, осознавал недостатки этой теории и продолжал искать новые решения. Следующие три года стали очень важными: он разрабатывал теорию речевого мышления. В это время шли оживлённые споры с коллегами из так называемой Харьковской психологической школы (туда уехал Леонтьев и другие ученики Вы-готского). Эти дискуссии оказались очень полезными: именно благода-ря им и появилась та самая культурно-деятельностная психология, которую мы знаем сегодня. Возможно, без этих споров и критики не было бы такого мощного и интересного учения о развитии человека.

18. Три этапа Выготского.
Важно понимать: Лев Выготский не создал одну-единственную теорию, которую просто дорабатывал всю жизнь. На самом деле, у него было как минимум две большие теории. Сначала он разработал тео-рию высших психических функций (это про то, как у человека появ-ляются сложные умения и мышление), а потом — теорию речевого мышления (о том, как речь и мысль связаны между собой).
Но при этом все его взгляды менялись со временем. Это не зна-чит, что он отказывался от своих старых идей. Просто он их развивал, делал более глубокими и точными — как будто строил новый этаж на уже готовом фундаменте.
Выготский объяснял это так: и лягушка, и человек реагируют на то, что происходит вокруг. Лягушка видит летящего мотылька и пры-гает за ним. Человек читает роман Толстого и начинает думать, пере-живать, спорить с героями. В обоих случаях есть реакция на внешний стимул, но эти реакции совершенно разные по качеству.
Задача психологии — разобраться, в чём именно заключается это качественное различие между простыми реакциями животных и слож-ными реакциями человека.
Период с 1924 по 1927 год был для Выготского временем пере-смотра старых взглядов. В это время он активно критиковал так называемую рефлексологию — подход, который объяснял всё поведе-ние только простыми рефлексами.
Кульминацией этого этапа стала его работа «Исторический смысл психологического кризиса» (1927 год). В ней Выготский пере-осмыслил всё, что делал раньше, и заложил основу для своих будущих открытий.
До 1931 года длился второй этап работы. Его главные итоги опи-саны в книге «История развития высших психических функций», ко-торую автор так и не опубликовал. В это время учёные особенно инте-ресовались понятием «инструментальный акт». Они пытались по-нять, как внешние действия с предметами превращаются во внутрен-ние умственные процессы — это и есть теория интериоризации. Также активно изучали принцип опосредования: как человек использует раз-ные «инструменты» (например, знаки или слова), чтобы решать зада-чи.
Последний этап был посвящён развитию понятий. Всё заверши-лось размышлениями о том, что именно значение слова становится главной единицей для анализа психологии. Кульминацией этих иссле-дований стала теория речевого мышления, подробно изложенная в знаменитой книге «Мышление и речь».
Важно понимать, что книга «Мышление и речь» — это не совсем обычная научная монография, как мы привыкли видеть сегодня. На самом деле, это сборник разных текстов, которые Выготский писал в разные годы, а также несколько глав, созданных специально для этой книги. Самое главное — последняя глава: именно в ней Выготский из-ложил свою знаменитую теорию речевого мышления.
Есть ещё один интересный момент. В 1930 году украинское мини-стерство просвещения попросило Выготского помочь организовать школьную психологическую службу на Украине. Сам Выготский этим не занимался, но его ученики — Алексей Леонтьев и Александр Лурия — переехали в Харьков (тогда столицу Украины) и создали там так называемую Харьковскую психологическую школу. В неё вошло около пятнадцати человек, и многие из них потом стали известными совет-скими психологами, например, Пётр Гальперин, Пётр Зинченко, Алек-сандр Запорожец, Лидия Божович и другие. Именно в это время, когда работала Харьковская школа, Выготский и сформулировал свою тео-рию речевого мышления.
Сначала представители Харьковской школы не совсем поняли идеи Выготского. Они спорили с ним и даже обвиняли его в том, что он не придерживается марксистских взглядов, а его идеи напоминают теории французских социологов. Эти споры позже, в 80-х годах, стали причиной появления статей, в которых говорили о якобы личном конфликте между Леонтьевым и Выготским. Из этого делали вывод, что теория деятельности Леонтьева никак не связана с культурно-исторической теорией Выготского. Однако позже, благодаря усилиям Алексея Алексеевича Леонтьева и Дмитрия Алексеевича Леонтьева, это недоразумение было устранено. Они опубликовали письма Выгот-ского и Леонтьева друг другу, в которых, конечно, были критические замечания, но о каких-либо серьёзных конфликтах речи не шло.
Некоторые исследователи считают, что в творчестве Выготского можно выделить ещё один, ранний этап. Он отражён в его работах «О Гамлете» и «Психология искусства». Когда Выготский учился в уни-верситете Шанявского, для дипломной работы он выбрал свою люби-мую пьесу — «Гамлет». В этой статье есть слова, которые могли бы стать эпиграфом для любой курсовой или дипломной работы совре-менных студентов — и не только студентов. Выготский говорил о том, что любой предмет можно изучать с разных сторон, и важно найти смысл своего подхода к исследованию. Придя в психологию, он не от-казался от этой идеи: именно поиск смысла и уникальности психоло-гических школ привёл его к созданию собственной стройной теории.
В работах Выготского по искусствоведению есть важные идеи, которые он потом развивал и в других своих трудах. Особенно стоит отметить его исследование эстетической реакции, которое он провёл в книге «Психология искусства». Здесь Выготский пытается разобрать-ся, как именно у человека возникает эстетическое переживание — то есть, какие чувства и мысли вызывает произведение искусства. Его главная цель — понять, как устроена эта самая «эстетическая реак-ция» на разные произведения.
Само выражение «эстетическая реакция» — ключевое для Вы-готского. С одной стороны, оно звучит как «рефлекс» (то есть реакция организма на что-то), но с другой — речь идёт именно о человеческой, эстетической реакции, связанной с искусством и красотой.
Именно в этих работах Выготский начинает переходить к психо-лого-рефлексологической тематике, которая стала основой его иссле-дований после переезда в Москву. Здесь же он впервые задаётся вопро-сом: чем отличается человеческая реакция от обычной биологической? Этот вопрос он потом ставил перед собой и перед всем психологиче-ским сообществом: в чём же особенность рефлекса именно у человека?
На каждом этапе своей работы Лев Выготский опирался на раз-ные ключевые понятия — можно сказать, это были главные «инстру-менты» для построения его теории. На первом этапе таким понятием был «рефлекс», на втором — «инструментальный акт», а на третьем — «значение». Каждое из этих понятий имело свои особенности, но самое важное — Выготский по-разному объяснял принцип развития, опира-ясь на каждую из этих «единиц анализа».
Выготский считал, что главная задача науки — объяснять явле-ния. Но объяснять нужно не просто описывая предмет сам по себе (как это делали раньше), а рассматривая его в системе отношений с други-ми предметами и процессами. Кроме того, изучать что-то — значит по-нять законы его развития, а не просто сделать «снимок» того, как оно выглядит сейчас.
Однако, как только мы начинаем анализировать развитие, воз-никает сложность: наши органы чувств воспринимают только то, что происходит «здесь и сейчас». Прошлое и будущее для них недоступны. Поэтому, чтобы понять, как что-то развивалось, нужно обращаться к причинам и следствиям, которые уже скрыты от непосредственного наблюдения. Это общий подход Выготского, но на разных этапах своей теории он раскрывал идею развития по-разному. Чтобы разобраться в этом, важно понять, как действуют причины и следствия (или стиму-лы и реакции) в процессе развития.

19. Детерминизм: просто о сложном.
Детерминизм — это один из главных принципов науки. Его об-суждают учёные разных направлений, и каждый понимает его немного по-своему.
Если говорить просто, детерминизм — это идея о том, что у все-го есть причина. Одно событие следует за другим, и между ними есть чёткая связь: причина и следствие.
Учёные давно заметили: всё в мире происходит не просто так. Если убрать причину, то и следствие не наступит. Так появилась уве-ренность: в природе всё связано. Если мы знаем состояние одной части системы, мы можем понять, что происходит с другими.
Из этого выросла мысль: раз во внешнем мире всё подчинено причинам и следствиям, то и внутренний мир человека — его мысли, чувства, поступки — тоже устроен по этому же принципу.
Со временем взгляды на причинность усложнились. Появились новые идеи, например:
* Биологический детерминизм — когда поведение человека объ-ясняют его биологией и наследственностью.
* Системный ассоцианизм в психологии — когда психику рас-сматривают как систему связей между разными элементами опыта.
С именем Чарльза Дарвина связано появление нового взгляда на причины того, почему живые существа такие, какие они есть. Раньше думали, что всё определяется только механическими закона-ми, а Дарвин показал: очень многое зависит от биологии.
Суть биологического детерминизма в том, что характер, особен-ности и даже судьба живого существа во многом определяются его природой — тем, к какому виду оно принадлежит и какие гены уна-следовало от родителей. То есть мы не просто случайный набор кле-ток, а результат долгой истории развития жизни на Земле.
Сегодня этот подход называют генетическим детерминизмом. Теперь мы знаем: наши гены во многом определяют, какими мы будем. Мы — это не только то, что видим сейчас, но и то, что заложено в нас прошлым, нашими биологическими «корнями».
Дарвин совершил настоящую революцию: он не просто открыл новые законы природы, но и изменил сам способ мышления людей о себе и окружающем мире. Он провёл черту между старыми представ-лениями о человеке и современными научными взглядами.
По этому принципу, нами действительно управляет прошлое — но не механические законы, а законы развития живых организмов. Между причиной и следствием всегда стоит наша история, которую нельзя увидеть или потрогать. Мы видим только результат — напри-мер, цветок, — но не само развитие, которое к нему привело.
Позже учёные разделили наследственную программу организма (генотип) и то, что мы можем наблюдать (фенотип). Генотип — это скрытая «инструкция», а фенотип — то, как она проявляется внешне.
Идея развития, которую предложил Чарльз Дарвин, оказала огромное влияние на всю современную науку. Благодаря ему учёные стали изучать не только происхождение человека (антропогенез), но и развитие общества (социогенез).
В начале XX века американский психолог Стэнли Холл, вдох-новившись теорией Дарвина, выдвинул так называемый «закон река-питуляции». Его суть в том, что каждый человек в своём личном раз-витии (от рождения до взрослого состояния) как бы «прокручивает» в ускоренном темпе всю историю развития своего вида. То есть в детстве мы проходим через стадии, которые напоминают этапы эволюции наших предков.
Яркий пример механистического подхода в психологии — это теория Зигмунда Фрейда. Его учение часто называют ассоцианизмом, потому что он пытался объяснить сложные психические процессы че-рез простые связи — ассоциации. Фрейд рассматривал психику почти как машину: у него всё подчинялось строгим законам и причинно-следственным связям. За такой жёсткий и механический взгляд на че-ловека его теорию много критиковали.
Проявление этого детерминизма видно и в его знаменитом мето-де свободных ассоциаций. Во время приёма психоаналитик просит па-циента говорить всё, что приходит в голову, без остановки и раздумий. По форме это психологический метод, но по сути — очень механисти-ческий: человек как бы выдаёт «запрограммированные» мысли, а аналитик ищет в них скрытые причины проблем.
Ассоциации — это то, с чем мы сталкиваемся каждый день. Мы все знаем, что одно воспоминание или мысль может потянуть за собой другую. Но когда психологи начали всерьёз изучать, как именно это работает, мнения разделились.
Самый известный взгляд такой: если у вас в голове возник ка-кой-то образ или идея, за ней обязательно последует другая, связанная с ней. Проще говоря, мысли в нашей голове связаны друг с другом по определённым правилам.
Эти правила ещё в древности описал Аристотель. Он был од-ним из первых, кто предположил, что в нашей психике всё происходит не случайно, а по строгим законам. По его мнению, чтобы мы могли связывать разные ощущения (например, звук и цвет), в нашем созна-нии должно быть специальное «место». Он назвал его «чувствили-щем».
В этом «чувствилище» все наши ощущения — звуки, цвета, за-пахи — как бы перемешиваются и теряют свои особенности. Только так их можно сравнить между собой. Ведь мы легко сравниваем гром-кие и тихие звуки или разные оттенки цвета. Но чтобы сравнить, например, «красное» и «холодное», нам нужно место, где эти разные ощущения могут встретиться. Для этого, по Аристотелю, и нужно чув-ствилище.
В отличие от своего учителя Платона, который считал, что настоящие знания приходят к нам откуда-то свыше, Аристотель был ближе к материализму. Он верил, что всё, что мы знаем о мире, мы по-лучаем через органы чувств. Именно наши глаза, уши и кожа дают нам истинные знания о реальности, а не просто мнения или догадки.
Аристотель считал, что в нашем сознании мысли и образы свя-зываются друг с другом по определённым правилам. Вот как это рабо-тает:
- Если мы когда-то увидели два предмета вместе (например, чашку и блюдце), то в следующий раз, увидев только чашку, мы сразу вспомним и блюдце. Это ассоциация по смежности в пространстве.
- Если события происходят друг за другом (например, звонок телефона и разговор), то, услышав звонок, мы ожидаем разговор. Это ассоциация по смежности во времени.
- Мы легко связываем похожие вещи (например, два красных яблока) — это правило сходства.
- А иногда в памяти всплывает что-то совершенно противопо-ложное (например, думая о «большом», мы можем вспомнить «ма-ленькое») — это правило контраста.
Сам этот принцип — что мысли связываются по таким законам — никто не оспаривает уже больше двух тысяч лет.
Споры вызывает другое: а что именно считать «соседством» или «одновременностью»? Что значит «быть похожим» или «отличать-ся»? Раньше эти вещи казались очевидными и не требовали объясне-ний. Но сегодня учёные сами стали изучать эти вопросы.
Получается, что законы ассоциаций, которые описал Аристо-тель, действительно работают. Но теперь мы хотим понять, почему они работают и как именно наш мозг определяет, что «похоже», а что «рядом».
Со временем в науке появилась ещё одна идея — психологиче-ский детерминизм. Но тут возникает интересный вопрос: почему люди так по-разному смотрят на то, что нами движет? Возможно, дело в врождённых особенностях, а может, в жизненном опыте. Так или иначе, у детерминизма есть альтернатива — это идея о свободе человека.
Если верить в жёсткий детерминизм, то никакой свободы воли не существует: всё наше поведение заранее предопределено. Многие люди считают себя свободными, но есть и те, кто уверен, что всё реша-ют за них обстоятельства или биология.
Например, создатели бихевиоризма (направления в психологии) вообще не признавали свободу выбора. Они считали, что человек — это как сложный механизм: есть стимул (причина), и есть реакция (следствие). Знаменитый психолог Джон Уотсон даже говорил: «Дайте мне контроль над средой ребёнка, и я сделаю из него кого угодно — хоть врача, хоть преступника».
Совершенно иначе смотрел на это Лев Выготский. Он считал, что человек — существо свободное, способное к творчеству и самораз-витию.
Большинство психологов не согласны с тем, что наша психика работает как жёсткий механизм или просто как сложный биологиче-ский организм. Наш внутренний мир постоянно меняется, он очень гибкий. Поэтому нельзя объяснить его работу только законами физики или биологии. Психологи считают, что у внутреннего мира человека есть свои собственные законы развития. Именно их и нужно изучать, чтобы понять, как работает психологический детерминизм.
Когда мы говорим о разных видах детерминизма, мы по-разному представляем своё место в окружающем мире.
Механический детерминизм рисует картину мира как огромно-го, сложного механизма, где всё работает по строгим законам физики.
Биологический детерминизм уводит нас вглубь, к тому, что скрыто от глаз. Мы видим самого человека, его внешность (это назы-вают фенотипом), но на самом деле им управляет скрытая программа — гены (или генотип), которые мы не можем увидеть или потрогать.
Но ещё сложнее дело обстоит с психологическим детерминиз-мом.
В XIX веке психологи думали, что наш внутренний мир похож на механизм: одна мысль или чувство запускает другую, та — третью, и так по цепочке. Это называлось ассоцианизмом. По сути, они просто перенесли законы физики на психику.
Но со временем стало ясно: всё устроено гораздо интереснее. В современной психологии (и особенно в работах Выготского) считается, что если в нашей психике что-то «включается», то реагирует не один отдельный элемент, а вся система целиком. Например, одно воспоми-нание может активировать целый пласт связанных с ним образов, чувств и даже моделей поведения.
Кстати, на бытовом уровне мы все интуитивно пользуемся этим принципом. Когда мы говорим «вспомнил по ассоциации», мы имеем в виду именно это. Например, вы шли сказать что-то другу, но забыли мысль. Вы возвращаетесь на прежнее место — и вдруг вспоминаете всё целиком: не только слова, но и обстановку, эмоции, жесты. То есть вспоминается не отдельный «кусочек» памяти, а целая картина, целая система воспоминаний.

20. Интенциональность.
Был ли у психологии свой уникальный метод? На самом деле, долгое время такого метода просто не существовало. Да и самой психо-логии как отдельной науки тоже не было. Вместо этого разные специа-листы — учёные из самых разных областей, вроде физиков, экономи-стов или историков — вдруг начинали интересоваться вопросами, ко-торые мы сегодня считаем психологическими. Чаще всего этим зани-мались физиологи и философы.
Именно в физиологии появились первые практические методы, которые потом взяли на вооружение психологи. Самым важным из них стал эксперимент.
Эксперимент быстро стал универсальным научным методом для всех, кто хотел изучать мир по-настоящему объективно — то есть, опи-раясь на то, что можно увидеть, измерить и проверить. Учёные стре-мились найти свои «атомы» — базовые элементы реальности, следуя идеям Фрэнсиса Бэкона.
Такой подход был совсем не по душе Выготскому. Он считал, что изучать психику нужно как единое целое, а не разбивать на мелкие ку-сочки. Эксперимент для него не был главным инструментом — требо-вался другой, более подходящий метод. Может, стоило поискать вдох-новение в философии?
Философы работали иначе: они размышляли, анализировали, строили теории, делали выводы. Их методы — это анализ, синтез, де-дукция и индукция. При этом самих философов можно условно разде-лить на два лагеря.
Одни создавали собственные большие теории о том, как устроен мир, опираясь на свои идеи. Самый яркий пример — немецкий фило-соф Гегель с его масштабной системой. Среди психологов к такому ти-пу можно отнести Зигмунда Фрейда, который тоже строил сложные теоретические конструкции, исходя из своего видения человеческой психики.
Была и другая группа философов. Они считали, что сознание — это то, что дано человеку изначально, и его «факты» (не путайте с про-стыми явлениями!) так же реальны и важны, как, например, факты из физики или химии. Среди них стоит отметить австрийца Франца Брентано, но самым известным был англичанин Джон Локк.
Каждый человек, просыпаясь, миллиарды раз за всю историю человечества и во всех уголках Земли (а теперь и за её пределами) ощущает себя как «Я». Что может быть более очевидным и достовер-ным, чем это чувство собственного существования? Вместе с этим ощущением «Я» мы сразу же сталкиваемся и с окружающим миром — с разными предметами и явлениями.
Однако идея о том, что сознание всегда направлено на что-то (это называется интенциональностью или предметностью), долгое время оставалась в тени. Возможно, потому что Брентано сформулировал её только в конце XIX века — как раз перед тем, как Вильгельм Вундт открыл свою знаменитую психологическую лабораторию. А может, де-ло в том, что Брентано изложил свою мысль слишком сложно и запу-танно, добавив рассуждения о качествах восприятия и критику поня-тия «бессознательное».
Так или иначе, эта идея не произвела революции в науке и не из-менила психологию так, как могла бы.
Тем не менее, идея о том, что сознание всегда на что-то направле-но (это и есть интенциональность), постепенно проникала в психоло-гию. Этому способствовали простые и очевидные факты, которые нельзя было игнорировать.
Ведь наше сознание — будь то мысли, знания или переживания — всегда связано с чем-то конкретным. Мы осознаём мир только через предметы, события, ощущения. Просыпаясь утром, мы видим свет, слышим голоса, чувствуем запахи. Мы всегда что-то воспринимаем, иначе просто не смогли бы говорить о сознании. Это понятно на при-мере знаний: мы знаем что-то о чём-то. Но то же самое касается и эмо-ций: мы не просто грустим или радуемся «вообще», а испытываем эти чувства по какому-то поводу. Только когда есть этот предмет, можно говорить о сознании.
Иными словами, сознание всегда интенционально, то есть направлено на предмет.
Но эта предметность касается не только отдельных вещей, но и мира в целом. Именно так чуть позже предложил рассматривать ин-тенциональность французский философ Морис Мерло-Понти.
Выготский на самом деле постоянно размышлял о воле. Он даже говорил, что то, что раньше называли волей, в его культурно-исторической теории теперь называется «высшие психические функ-ции».
Особенно важной для него стала идея, которую он почерпнул у психолога Н. Аха, — это так называемая «детерминирующая тенден-ция». Проще говоря, это внутренняя установка человека, его нацелен-ность на достижение определённой цели или решение задачи. Похожие мысли можно встретить и у других известных психологов, например, у Уильяма Джемса, Вильгельма Вундта или Курта Левина. Даже в со-временной психологии есть похожие идеи — например, у Фёдора Васи-люка в его концепции «трансцендентной феноменологии молитвы».
В общем, практически ни один психолог не может обойти сторо-ной вопрос о внутреннем импульсе, о той самой интенциональности, которая направляет нас к чему-то внешнему. У Выготского эта идея проявилась особенно ярко, когда он начал изучать, как взаимодей-ствуют смысл и значение. Именно их взаимосвязь, по его мнению, ле-жит в основе развития психики.
Перед Выготским стояла непростая задача: объяснить, как чело-век внутренне связан с окружающим миром, где главную роль играют другие люди — то есть общество. И он предложил своё, особое понима-ние этой связи. Но у него не только внешний мир становится объектом, на который направлено наше сознание. В его теории речевого мышле-ния сам человек тоже становится своего рода «предметом», который вызывает отклик и реакцию со стороны внешнего мира.

21. Принцип системности.
В начале XX века в науке стал очень популярен системный под-ход. Появилось даже целое направление — системология, где систему всегда рассматривают как единое целое, а не просто набор отдельных частей. Например, врачи часто говорят: «Надо лечить не отдельный орган, а всего человека». И это правда — если воздействовать только на один больной орган, это обязательно скажется на всём организме, ведь все части тела тесно связаны и влияют друг на друга. Такой под-ход хорошо иллюстрирует теория стресса Ганса Селье: стресс затраги-вает не только одну систему, а весь организм в целом.
Идея о том, что целое важнее суммы его частей, не нова. Об этом рассуждали ещё Платон и Аристотель, а в XVIII веке материалисты подчёркивали, что в любой системе есть иерархия — то есть элементы организованы по уровням, и обязательно есть главный, системообра-зующий элемент. Например, Томас Гоббс так рассматривал устройство государства.
Системному подходу противостоит элементаризм. Его яркий пример — работы Вильгельма Вундта и особенно Эдварда Титченера. Они считали, что понять целое можно, только если разложить его на простейшие элементы и изучить каждый по отдельности.
Системщики же уверены: пока не поймёшь, по каким законам живёт целое, его «атомы» так и останутся загадкой. Многим такая ло-гика кажется непривычной, но вот простой пример: если разобрать сломанный стул на части, мы не поймём, для чего он нужен, пока не узнаем его главную функцию — быть сиденьем.
Системный подход означает, что у любого предмета или явления есть особые качества, которые проявляются только тогда, когда все части работают вместе. Главное из этих качеств — организация: каж-дая часть системы выполняет свою уникальную функцию. Например, дверь не поставишь вместо окна — у каждой детали своё предназначе-ние.
Ещё одно важное свойство системы — упорядоченность. Это зна-чит, что элементы должны быть расположены определённым образом относительно друг друга. Стены комнаты ограждают нас от внешнего мира, и для этого им не обязательно быть такими же прочными, как пол.
Кроме того, система всегда иерархична: в ней есть главные эле-менты, которые управляют остальными. Но в отличие от, скажем, трудового коллектива, где начальник и подчинённые обычно не меня-ются местами, в психике человека главные элементы постоянно меня-ются. Наш опыт очень разнообразен, и в разные моменты на первый план выходит то одно, то другое переживание или мысль. То, что важ-но для нас прямо сейчас, становится главным, а всё остальное уходит на второй план.
Мы так живём постоянно: что-то становится главным в сознании (фигурой), а остальное — фоном. Потом всё меняется местами. Об этом писали и Вундт (идея апперцепции), и Титченер, и гештальтпсихологи (закон фигуры и фона). Поэтому наш внутренний мир тоже устроен как иерархия, но она очень гибкая и постоянно меняется в зависимо-сти от ситуации.
Выготский тоже использовал этот принцип в своей теории выс-ших психических функций. Он считал, что их главное свойство — именно системность. В его работах часто встречается термин «психо-логическая система человека». Этот принцип остался одним из ключе-вых и когда он разрабатывал теорию речевого мышления.
Для Выготского, его последователя А. Н. Леонтьева, Ж. Пиаже и многих других психологов слово «система» означало, что элементы нашего внутреннего мира связаны между собой так, что образуют не-что большее, чем просто их сумма. То есть система живёт по своим особым законам, которые нельзя свести к свойствам отдельных ча-стей.
Выготский приводил простой пример: машину можно разобрать на детали — колёса, кузов, тормоза. Но суть автомобиля не в этих де-талях, а в том, для чего он нужен — чтобы человек мог быстрее пере-двигаться.
Главное отличие психологической (и вообще живой) системы от механической — это способность к развитию. Но к концу XX века многие учёные стали воспринимать системы как что-то жёсткое и ме-ханистичное, заранее предопределённое. Это связано с историей самого термина: в первой половине XX века «система» означала нечто живое и развивающееся, но во время Второй мировой войны значение слова изменилось.
В годы войны «системами» стали называть сложные технические устройства, в первую очередь — оружие. Оказалось, что такое оружие эффективно только тогда, когда человек и техника работают вместе. Например, чтобы радар мог отличить вражеский самолёт от птицы, оператор должен был правильно распознать цель на экране. Так по-явилась идея «системы человек-машина» — когда успех зависит от слаженного взаимодействия человека и техники. После войны эта кон-цепция стала очень популярной среди инженерных психологов и легла в основу их исследований.
Сегодня при разработке новых видов оружия всё чаще стараются убрать человека как можно дальше от зоны боевых действий. На поле боя должны сражаться роботы, которыми управляет оператор, нахо-дящийся за десятки, сотни или даже тысячи километров от места со-бытий. В результате понятие «система человек-машина» приобретает всё более механический оттенок. В такой связке человек становится просто частью технической системы, своего рода «винтиком».
Можно долго рассуждать, живая такая система или нет, но для большинства людей она выглядит как нечто неживое и механическое. Часто кажется, что техника здесь полностью подавляет человеческое начало, и сам человек начинает восприниматься как технический эле-мент.
У Выготского принцип системности понимается иначе. Для него важно, чтобы части внутреннего мира человека были связаны между собой не просто так, а образовывали целостное единство. Причём это единство обладает новым качеством, которого нет ни у отдельных ча-стей, ни у их простой суммы. Целое — это не просто набор элементов, а нечто большее, что нельзя свести к их сумме.

22. Принцип опосредования.
Многие психологи пытались осмыслить свои открытия не толь-ко с научной, но и с философской точки зрения. Их всегда интересова-ло, как именно психика человека связана с окружающим миром — напрямую или через что-то ещё. Среди советских учёных в этом осо-бенно выделялись Дмитрий Узнадзе и Алексей Леонтьев. Они стреми-лись преодолеть так называемый «постулат непосредственности».
Раньше, в конце XIX века, считалось, что сознание напрямую взаимодействует с миром — то есть мы сразу, без посредников, воспри-нимаем всё, что происходит вокруг. Но в начале XX века бихевиори-сты внесли свои коррективы: по их мнению, человек контактирует с миром не напрямую, а через поведение. То есть между нами и реально-стью всегда стоит наше действие или реакция.
Учёные всегда хотели изучать свои объекты напрямую, «вжи-вую», не полагаясь на посредников. В конце XIX века психологи тоже решили разобраться с сознанием напрямую. Самым известным среди них был Вильгельм Вундт. Он даже придумал специальный метод — интроспекцию, то есть самонаблюдение. Вундт считал, что психику можно изучать только через личное переживание, ведь только мы са-ми можем почувствовать, что происходит у нас в голове.
Но желание изучать всё напрямую появилось в науке гораздо раньше. Например, когда Исаак Ньютон открыл закон всемирного тя-готения, он ввёл понятие «сила». Это была смелая идея: Ньютон пред-положил, что тела могут притягиваться друг к другу даже на расстоя-нии, без прямого контакта. Тогда это казалось странным и непонят-ным — учёные XVIII века долго не могли принять мысль о том, что взаимодействие может происходить «через пустоту».
Учёные всё чаще стали говорить о том, что человек познаёт мир не отдельными органами чувств, а всем своим телом и в целом. По-явились теории, что важно смотреть не на отдельные части, а на то, как человек вообще взаимодействует с окружающим миром.
Например, английский философ Джордж Беркли ещё в XVIII ве-ке утверждал: чтобы понять мир, недостаточно просто смотреть на не-го глазами. Главное — это ощущения тела, особенно осязание и мы-шечное чувство. Именно благодаря им мы понимаем, где верх и низ, далеко или близко предмет. Глаза видят картинку, но только когда мы протягиваем руку или делаем шаг, появляется ощущение глубины и расстояния. Ребёнок сначала не понимает, как далеко до игрушки, и может тянуться к луне, думая, что сможет её схватить. Но постепенно он учится соизмерять расстояния своим телом. Именно поэтому рань-ше люди измеряли длину локтями, ступнями или пальцами — всё это части их собственного тела. В этом участвуют и другие чувства: слух, голос. Например, у некоторых народов расстояние определяли по тому, как далеко слышен лай собаки или человеческий голос. В степи мон-голы ориентировались по протяжным песням — так они понимали, насколько велико открытое пространство.
Получается, наше сознание формируется через движение и телес-ные ощущения.
Другой пример — теория «партиципации» (или сопричастности) французского психолога Люсьена Леви-Брюля. Он считал, что мыш-ление древнего человека было построено на ощущении единства с ми-ром: чтобы что-то сделать, нужно было провести обряд или ритуал, который «поможет» событию произойти. По мнению Леви-Брюля, этот способ мышления не исчез полностью — он сохраняется и у современ-ных людей, особенно у детей. Ребёнок не всегда замечает противоречия, потому что для него мир — это единое целое. У взрослых это проявля-ется в вере в приметы, гадания, традиции: иногда мы тоже совершаем определённые действия «на удачу», даже если логически понимаем, что они не влияют на результат.
Идея о том, что человек познаёт мир не напрямую, а через что-то (через мысли, тело или действия), может пониматься по-разному.
С одной стороны, можно считать, что с миром взаимодействует только какая-то одна наша часть — например, сознание (наши мысли) или тело (ощущения и движения).
Но есть и другой взгляд: человек познаёт мир как единое целое. В этом случае нельзя отделить мысли от тела — они всегда работают вместе. Именно такой подход поддерживала советская психология. Например, психолог Дмитрий Узнадзе считал, что главное — это уста-новка. Это не просто мысль, а некое внутреннее состояние готовности к действию, которое возникает у человека ещё до того, как он что-то осознал. Другой известный психолог, Алексей Леонтьев, пошёл ещё дальше: он утверждал, что сначала человек начинает действовать, и только потом у него появляются мысли и установки.
Если принять эту идею, то получается, что с миром взаимодей-ствует не просто «голова» или «руки», а весь человек целиком — его «Я». Именно из этого выросла философия экзистенциализма. Экзи-стенциалисты говорят, что нельзя разделять тело и сознание. Они во многом опираются на идеи древнегреческого философа Аристотеля, который считал, что форма и материя всегда едины.
Один из самых известных экзистенциалистов, немецкий философ Мартин Хайдеггер, писал, что человек вообще не существует сам по себе, в отрыве от мира. Мы становимся собой только тогда, когда начинаем взаимодействовать с окружающим. Вопрос о том, что важнее — тело или сознание — вообще не имеет смысла. Главное — это сам акт встречи человека с миром. Именно в этот момент рождаются наши главные понятия о мире: пространство и время. До того, как мы нача-ли действовать и воспринимать, ни нас, ни мира в нашем понимании просто не существует.
Лев Выготский пришёл к очень важному выводу: мы не можем напрямую, «из головы в голову», передать другому человеку свои мысли или чувства. Это невозможно ни физически, ни даже психоло-гически. Чтобы один человек понял другого, всегда нужны какие-то посредники — слова, жесты, символы или поступки.
Выготский считал, что именно эти «посредники» и нужно изу-чать. Ведь именно благодаря им мы учимся понимать друг друга и об-мениваться внутренним миром.

23. Противоречие.
Подход Выготского — это взгляд на психологию, который посто-янно развивается. В его основе лежит простая, но важная мысль: и ля-гушка, и человек могут реагировать на окружающий мир, но делают это совершенно по-разному. Реакция человека — это не просто услож-нённая версия реакции животного, это что-то принципиально новое. Задача психологии — разобраться, в чём именно заключается это ка-чественное отличие.
Здесь важно понять разницу между тем, что мы видим снаружи (фенотип), и тем, как это появилось и развивалось внутри (каузально-генетический аспект). Эту проблему подробно изучал психолог Курт Левин. После работ Льва Выготского идея о том, что психика постоян-но развивается, стала основой всей отечественной психологии.
Выготский критиковал старую психологию за то, что она изуча-ла психику как готовый продукт, как вещь на полке. Он считал, что это ошибка. Чтобы понять человека, нужно смотреть не на результат, а на сам процесс развития. Именно развитие формирует наше сознание и поведение.
Пример с вниманием:
Есть три вида внимания:
1. Непроизвольное: вы отвлеклись на громкий звук.
2. Произвольное: вы заставляете себя читать скучный учебник.
3. Послепроизвольное: вы так увлеклись книгой, что забыли обо всём на свете.
Снаружи послепроизвольное внимание выглядит как непроиз-вольное (вы не прилагаете усилий), но по своей природе оно гораздо ближе к произвольному, потому что сначала вы приложили усилие, чтобы начать читать.
Главный пример — эксперименты с памятью:
Выготский проводил эксперименты с «двойной стимуляцией». Он давал детям и взрослым одинаковые задания на запоминание. Ре-зультаты часто были похожи. Но! Если взрослый запоминает с помо-щью своей памяти (высшая психическая функция), то ребёнок исполь-зует внешние предметы — палочки, узелки или картинки (натураль-ные функции).
То есть внешне результат один и тот же, но «внутри» процесс со-вершенно разный. У взрослого это работа психики, а у ребёнка — ра-бота с вещами. Это и есть суть подхода Выготского: искать не просто ответ, а историю того, как этот ответ появился.
С самого детства наша жизнь полна противоречий, хотя мы ча-сто этого не замечаем. Вспомните, как родители говорят ребёнку «нельзя». Психолог Альфред Адлер считал, что именно из таких за-претов у детей рождается чувство неполноценности. Чтобы справиться с ним, человек всю жизнь ищет способы компенсировать свои слабо-сти.
Когда мы взрослеем, противоречий становится только больше: они возникают в семье, на работе, в школе у наших детей. Противоре-чия — это неотъемлемая часть нашего мира.
С точки зрения диалектики (это такая философская теория), именно противоречия и есть главный двигатель всего развития. Как это работает?
1. Столкновение: Возникает конфликт или разница между чем-то (например, «хочу» и «надо»).
2. Развитие: Чтобы разрешить этот конфликт, мы вынуждены меняться, искать выход или компромисс.
3. Новый виток: Решив одну проблему, мы тут же попадаем в но-вую ситуацию с новыми противоречиями.
Этот процесс бесконечен. Именно так развивается не только мир вокруг нас, но и наше собственное понимание этого мира.
Противоречие — это универсальное правило. Оно есть везде и всегда. Но проявляется оно по-разному: это может быть просто разли-чие, острая борьба, открытый конфликт или непримиримый антаго-низм.
Не стоит забывать, что любые противоречия в развитии чего-либо можно понять только если смотреть на ситуацию в целом. Если этого не делать, то вместо гармоничного сочетания противоположно-стей мы получим просто борьбу разных сил, а вместо глубокого пони-мания — однобокую и упрощённую картину.
На первый взгляд, всё вокруг кажется нам простым и понятным. Но задача науки — заглянуть глубже, увидеть скрытые противоречия и разобраться, как всё устроено на самом деле. Только так можно по-нять суть вещей и законы их развития.
С давних времён люди задумывались о том, как устроен наш мир. Одна из первых философских идей о единстве и борьбе противо-положностей появилась в Древнем Китае — это учение об инь и ян. В знаменитой «Книге перемен» (Ицзин) инь и ян описываются как две противоположные силы: тёмное и светлое, женское и мужское, пассив-ное и активное. Эти силы не просто существуют рядом, они постоянно взаимодействуют, борются друг с другом и вместе создают движение и перемены во всём мире. Именно смена инь и ян, их чередование, по мнению китайцев, лежит в основе всех изменений — это и есть путь развития, или дао.
В Древней Греции похожую идею развивал философ Гераклит. Он считал, что всё в мире постоянно меняется, а любые изменения воз-можны только благодаря единству противоположностей. Для Геракли-та борьба противоположностей — это главный закон жизни: день сме-няет ночь, жизнь переходит в смерть, а из одного состояния всегда рож-дается другое. Позже Платон развил эти мысли, показав, что противо-речия есть во всём: например, в понятиях «единое» и «множество», «покой» и «движение». По Платону, чтобы понять истину, нужно уметь соединять эти противоположности в одно целое.
Идея о том, что противоположности могут быть единым целым, получила развитие у таких мыслителей, как Николай Кузанский и Джордано Бруно. Они считали, что противоречия — это не просто столкновение разных сил, а их внутреннее единство и взаимопроник-новение. Позже эта мысль была развита в немецкой классической фи-лософии, особенно у Гегеля. Он показал, что развитие любого явления всегда связано с тем, что в нём появляются противоположности, кото-рые потом как бы «снимаются», то есть находят новое единство на бо-лее высоком уровне.
С обычной, бытовой точки зрения противоречие часто воспри-нимается как ошибка или путаница в мыслях. Люди привыкли ду-мать, что противоречия — это просто столкновение разных, не связан-ных между собой вещей. Многие считают, что противоречия могут быть только между разными предметами, а внутри одного и того же предмета их быть не может. Если кто-то говорит, что в одном явлении могут уживаться противоположные стороны, это часто считают нело-гичным или ошибочным. Такой взгляд считает, что противоречивой может быть только мысль, но не сам предмет или процесс.
Противоречия часто проявляются как две крайности, которые существуют отдельно друг от друга, например: левое и правое, хоро-шее и плохое, плюс и минус, северный и южный полюсы. Эти противо-положности не могут существовать друг без друга — они неразделимы, но в то же время исключают друг друга, то есть не могут быть одно-временно в одном и том же месте или состоянии. Обычное мышление обычно замечает только эту внешнюю сторону противоречий: оно ви-дит их как простое столкновение двух равных по значению крайно-стей. Из-за этого многие философские учения рассматривали такие противоположности как вечные и неизменные начала мира, например, свет и тьму, добро и зло.
Однако важно понимать, что обычное мышление, сосредоточен-ное на отдельных частях мира, не всегда способно увидеть общую кар-тину. Поэтому нужно различать два типа противоречий: диалектиче-ские (которые отражают реальное развитие и внутренние связи вещей) и формально-логические (ошибки в рассуждении). Если их путать, то можно ошибочно требовать, чтобы в мышлении вообще не было диа-лектических противоречий, только потому что формальная логика не допускает одновременной истинности утверждения и его отрицания.
Иногда противоречие объясняют тем, что оно возникает только из-за нашего субъективного взгляда или желания — мол, это просто ошибка мышления или воли. С такой точки зрения кажется, что за всеми этими противоречиями скрывается некая простая и ясная исти-на, которую можно увидеть, если не обращать внимания на противо-речия.
В жизни мы сталкиваемся с самыми разными противоречиями. Особенно интересно, когда такие противоречия возникают у авторов книг или научных работ: это столкновение самых общих, фундамен-тальных идей, которые можно назвать «точками напряжения». Неко-торые учёные считают, что подобные противоречия между самыми главными понятиями всегда приводят к путанице и хаосу в голове. Но есть и другие исследователи, которых интересует, как навести порядок в этом хаосе. Среди них особенно выделяется Лев Семёнович Выгот-ский — он стремился разобраться, как устроены эти сложные проти-воречия и как они помогают нам лучше понимать мир и самих себя.
Главный философский источник, на который опиралась отече-ственная психология, — это марксизм. Марксизм стремился по-своему переосмыслить идеи Гегеля и требовал, чтобы любое научное исследо-вание было направлено на изучение реальных предметов как объек-тивных, постоянно развивающихся систем. Марксисты считали, что психика человека формируется под влиянием общественного сознания, а оно, в свою очередь, зависит от экономических отношений. Из-за это-го многие сложные человеческие отношения пытались свести только к экономическим, что обедняло картину.
Согласно марксизму, именно экономические отношения лежат в основе общества, а уже на их фундаменте формируется общественное сознание, с которым сталкивается каждый человек с рождения. Не-смотря на то, что марксизм пытался объяснить всё многообразие чело-веческих связей через экономику, он всё же подчеркнул очень важную мысль: индивидуальное сознание всегда формируется внутри обще-ственного, и человек становится личностью только благодаря взаимо-действию с другими людьми. Поэтому суть человека — это совокуп-ность общественных отношений. Даже когда человек занимается чем-то, что кажется сугубо личным, например наукой, он всё равно делает это в обществе и по социальным законам.
Когда сторонники диалектического материализма говорят, что «общество — это человек в его общественных отношениях», возникает риск, что сам человек может потеряться за абстрактными понятиями и исследователи будут изучать не реальных людей, а только схемы. По-этому важно всегда помнить о конкретике: речь идёт о реальном взаи-модействии каждого человека с окружающим миром, который создан людьми («вторая природа»). Именно через деятельность — через то, как человек действует в мире и обществе, — и проявляются обще-ственные отношения. Чтобы понять, что такое общественные отноше-ния, нужно внимательно изучать деятельность людей.
Если вернуться к теории речевого мышления Выготского, то становится ясно: он рассматривал речь и мышление как единый про-цесс, где есть два неразрывных момента — смысл и значение. Смысл не может существовать без значения, а значение теряет свою силу, если оторвать его от смысла. Только вместе они дают человеку возмож-ность быть частью общества и развиваться как личность. Уже в юно-сти Выготский, увлекавшийся Гегелем, задумывался о том, что в жиз-ни духа постоянно проявляется тяготение к противоположностям — это стало основой его будущих открытий в психологии.

24. Источники и механизмы развития.
Философской основой идей Льва Выготского была материали-стическая диалектика. В советской психологии по-другому и быть не могло. Но к марксизму психологи относились по-разному. Одни просто принимали его идеи как неоспоримую истину, а другие старались вдумчиво разобраться в этих принципах и на их основе строить свои теории. Выготский был именно из таких — он не просто повторял за-ученные формулы, а творчески переосмысливал их. Поэтому даже спу-стя много лет после его смерти его теория речевого мышления вызы-вает интерес. Сейчас важно спокойно и объективно посмотреть на его работу и сравнить его психологические идеи с теми положениями марксизма, которые он использовал.
Раньше человека часто представляли как пассивное существо, на которое влияет окружающий мир. Но потом взгляд изменился: чело-века стали рассматривать как активного участника своей жизни. Это заставило учёных искать внутренние причины, которые заставляют человека действовать, то есть понять, что движет им изнутри. Чтобы разобраться в том, как работает речевое мышление, нельзя смотреть на него как на простой «компьютер», который только обрабатывает информацию. Это сложная система, которая развивается сама по себе и живёт по своим внутренним законам. Только так можно понять, по-чему человек активен.
Если принять такую точку зрения, становится понятно, что внутри человека могут быть противоречия, и именно они заставляют его развиваться и меняться. Перед психологами встала непростая за-дача: нужно было объединить два принципа, которые раньше каза-лись несовместимыми. С одной стороны, наше внутреннее зависит от внешнего мира, а с другой — внутри нас самих есть противоречия, ко-торые тоже влияют на наше развитие. Оба этих принципа — части од-ного целого, если смотреть на активность человека с точки зрения диалектики.
В психологии понятие «значение» стало настоящим прорывом. Благодаря ему учёные смогли рассматривать человека не просто как биологическое существо, а как часть общества. Психологи начали по-нимать, что внутренний мир человека наполнен смыслом. Этот смысл тесно связан с тем, на что направлены действия человека — на кон-кретные предметы или цели.
В итоге поведение человека начали изучать не как набор случай-ных реакций, а как осмысленную деятельность, которая всегда направлена на что-то конкретное и происходит в обществе. Такой под-ход позволил психологам применять принцип развития: стало понят-но, что поведение меняется со временем, и эти изменения можно наблюдать в реальной жизни.
По мнению Выготского, поведение — это не просто реакция на внешний мир. Это активный процесс: человек сам строит своё поведе-ние и способен его менять. Именно эта способность к изменениям и считается признаком активности личности.
С точки зрения психологии, основанной на идеях Маркса, актив-ность человека проявляется в единстве двух вещей:
1. Собственных стремлений и желаний личности.
2. Влияния общества и окружающих людей.
Активный человек не просто пассивно впитывает информацию. Он способен открывать в объектах и явлениях что-то новое для себя. Познание — это не спокойное созерцание, а активный поиск. Когда мы что-то изучаем, мы раскрываем свойства этого предмета.
Причём часто эти свойства уже существуют в объекте, они не но-вые для мира вообще. Но для конкретного человека они являются от-крытием. Главная загадка для психологов — понять, как именно че-ловек находит и открывает для себя эти новые стороны вещей, кото-рые существуют независимо от его сознания.
Активность — это главная черта человека. Мы не просто суще-ствуем, мы постоянно что-то делаем, меняемся и развиваемся. Поэтому, чтобы понять, как работает наша психика, нужно обязательно учиты-вать эту активность.
Проблема в том, что многие современные психологи до сих пор пытаются найти источник этой активности где-то снаружи — напри-мер, в генах или просто в реакции на внешние события.
Советские учёные, следуя за Выготским, предложили свою вер-сию. Они считали, что всё развитие идёт через интериоризацию — ко-гда внешние действия превращаются во внутренние мысли. Напри-мер, сначала мы учимся считать на пальцах (внешнее действие), а по-том делаем это в уме (внутренний процесс).
Но здесь кроется ловушка. Если считать, что только этот процесс превращения «внешнего во внутреннее» отвечает за всё наше разви-тие, мы упускаем самое главное — саму активность человека.
Если думать, что развитие — это просто перекладывание ин-формации извне внутрь головы, то человек превращается в пассивный «сосуд», который просто наполняется знаниями. В такой картине мира нет места для нашей собственной инициативы и творчества.
Чтобы по-настоящему понять, почему человек активен, нужно смотреть на процесс шире. Нужно учитывать два встречных потока:
1. Интериоризация: когда мы берём что-то из внешнего мира и делаем это частью своего внутреннего опыта (учимся, усваиваем пра-вила).
2. Экстериоризация: когда мы берём то, что у нас внутри (наши мысли, идеи, замыслы), и воплощаем это во внешнем мире (строим, пишем, говорим, создаём).
Экстериоризация так же важна, как и интериоризация! Человек не только впитывает информацию, как губка. Он ещё и активно вы-ражает себя, меняет мир вокруг себя под свои нужды и представления.
Настоящее развитие происходит только тогда, когда работают оба этих процесса. Мы учимся у мира и одновременно меняем его сво-им действием. Именно этот постоянный обмен между «внутри» и «сна-ружи» и делает нас по-настоящему активными существами.
Вопрос о том, что заставляет нас действовать и думать, очень сложный. По сути, это философский вопрос. Раньше, особенно в совет-ской науке, считалось, что наша психика — это просто отражение внешнего мира. Главное — это то, что происходит вокруг нас, а мысли и чувства — лишь вторичный результат.
Из-за такого подхода учёные редко задумывались о том, что ис-точник нашей активности может находиться внутри нас самих. Они искали причины наших поступков где-то снаружи, в обществе или в объективной реальности.
Но сейчас важно посмотреть на это иначе. Что, если причины нашей активности — это естественные свойства нашей собственной деятельности? Мы не отрицаем, что мир вокруг существует (и обще-ство тоже), но нужно понять: как именно это «социальное» влияет на то, что мы делаем?
Да, все согласны с тем, что психика человека активна. Это уже стало аксиомой в психологии. Но вот что именно понимать под этой «активностью» — тут мнения расходятся.
Часто психологи пытаются объяснить активность человека про-сто физиологией: работой мозга, гормонами или рефлексами. То есть сводят всё к биологии. Но это лишь часть правды.
Слово «активность» в психологии часто используют как универ-сальную отмычку, чтобы объяснить любые результаты. Это типично для научных школ, которые ставят во главу угла эксперименты. Для них теория — это просто инструмент, который помогает разобраться в цифрах и графиках, полученных в лаборатории.
Но чтобы так использовать сложные понятия, они должны быть очень чётко определены. Все должны понимать их одинаково. К сожа-лению, с «активностью» всё не так просто. Это понятие до сих пор остаётся размытым и спорным.
В психологии есть два главных взгляда на то, что такое актив-ность.
1. Бихевиористский подход (поведенческий)
Бихевиористы смотрят на человека как на сложный механизм или даже животное. Они считают, что организм активен, если его дей-ствия меняют что-то в окружающем мире.
По их мнению, мы действуем методом «проб и ошибок». Мы про-сто тыкаемся в разные предметы, пока случайно не найдём то, что нам нужно. Человек здесь — не более чем биологический автомат.
Эту теорию много и справедливо критиковали. Даже если доба-вить сюда влияние общества (социализацию), суть не меняется. Бихе-виористы начинают измерять «уровень активности» сложностью це-почки реакций. Логика такая: чем сложнее путь от сигнала (стимула) до действия (реакции), тем активнее организм.
Но это ловушка! На самом деле, это не активность, а просто сложная реактивность. Организм не действует сам — он просто реаги-рует на цепочку предыдущих сигналов. Его поведение предсказуемо и зависит от внешних «нажиманий на кнопки». В итоге понятие настоя-щей активности здесь незаметно подменяется простой автоматической реакцией.
Сторонники этого взгляда считают, что мы активны, когда влияем на мир вокруг. Если вы толкнули вазу и она разбилась — вы проявили активность. Главный фокус здесь — на том, что происходит снаружи, на результате ваших действий.
2. Интроспекционизм (взгляд внутрь)
Этот подход говорит: «Хватит смотреть только на внешние действия! Настоящая причина активности скрыта внутри нас — в наших мыслях, желаниях и переживаниях». Нужно изучать внутренний мир человека, чтобы понять, почему он что-то дела-ет.
Если попробовать взять лучшее из обоих учений, получит-ся интересная картина.
Что хорошего в бихевиоризме?
Он прав в том, что нельзя игнорировать связь человека с миром. Мы не существуем в вакууме. Наша активность всегда направлена на что-то или кого-то. Это называется взаимодей-ствием субъекта и объекта. Мы влияем на мир, а мир влияет на нас.
В чём главная ошибка?
Проблема в том, что бихевиористы часто перегибают пал-ку. Если считать, что наша активность — это просто автоматиче-ская реакция на внешние «пинки» (стимулы), то никакой свобо-ды воли и настоящей активности не остаётся.
Человек превращается в робота:
Нажали кнопку А — он сделал действие Б.
В этом случае слово «активность» становится просто красивой обёрткой для обычного механического реагирования. Это попытка выдать старое содержание за что-то новое, просто сменив название.
Истинная активность — это то, что идёт изнутри. Если мы хотим понять, почему человек действует, нужно искать причину в нём самом, в его внутреннем мире. Именно внутренние «двигатели» являются настоящей силой, которая толкает нас к деятельности.
Но ведь нельзя отрицать и влияние внешнего мира! Обе точки зрения — и про внутренние мотивы, и про внешнее влияние — важны. Чтобы картина была полной, нужно объединить их в одну теорию.
Для этого давайте разделим два понятия: источники активности и механизмы её проявления.
1. Источники (Внутренний конфликт)
Источник — это то, что даёт первоначальный импульс. Это «ис-кра», которая зажигает действие.
По сути, источником активности являются внутренние противо-речия. Например, конфликт между «хочу» и «надо», или между желае-мой целью и отсутствием средств для её достижения.
Это именно то, что психолог Выготский называл «ближайшей причиной» действия.
Да, эти противоречия рождаются из нашего взаимодействия с обществом, но они становятся нашей личной, внутренней проблемой.
2. Механизмы (Как это работает)
Механизм — это то, как наше внутреннее желание превращается в реальное действие. Это «передача» и «колёса».
Социальное окружение не просто «вкладывает» в нас программу действий. Влияние общества на нашу психику очень сложное и много-гранное. Оно создаёт условия, запускает процессы и формирует спосо-бы, которыми мы проявляем свою активность.
Эти сложные пути влияния общества мы и будем называть меха-низмами активности.
Итог:
Источник — это ответ на вопрос «Почему я вообще захотел это сделать?» (внутренний конфликт).
Механизм — это ответ на вопрос «Как моё желание превратилось в конкретное действие?» (влияние общества).
Да, наша жизнь и поступки во многом зависят от общества, в ко-тором мы живём. Но источник нашей энергии и желания действовать находится не где-то снаружи, а внутри самой деятельности. Чтобы его найти, нужно внимательно изучать то, что и как мы делаем.
По сути, у психологов есть два способа исследовать нашу актив-ность. Они не противоречат друг другу, а просто смотрят на ситуацию с разных сторон.
1. Взгляд снаружи: «В каких условиях мы живём?»
Этот подход изучает окружение. Исследователи смотрят, как об-щество, культура и люди вокруг влияют на нас. Они ищут механизмы: как именно внешняя среда заставляет нас поступать так или иначе. Это вопрос социальной обусловленности.
2. Взгляд изнутри: «Как конкретно мы действуем?»
Этот подход фокусируется на самом человеке. Он изучает его личные действия здесь и сейчас. Это взгляд на деятельность как на конкретный поступок живого человека, а не просто как на реакцию на внешние стимулы.
Эти два подхода — как две стороны одной медали.
Первый объясняет, почему у нас вообще возникают те или иные желания (из-за влияния общества).
Второй показывает, как эти общие желания превращаются в наши уникальные, личные действия.

25. Активность.
Активность — это одно из главных свойств нашей психики. Есть и противоположный взгляд: реактивность. Его сторонники, например, бихевиористы, считали, что человек — это просто «машина», которая реагирует на внешние раздражители. Даже когда появились необихе-виористы с идеей «промежуточных переменных» (внутренних процес-сов между стимулом и реакцией), суть не изменилась: свободы выбора всё равно нет. По их мнению, мы всегда зависим от внешних факторов — например, от того, что нам внушают СМИ или общество. Так счи-тали и представители французской социологической школы: они го-ворили, что внешние условия формируют в нашем сознании общие, коллективные представления, которые потом определяют наше лич-ное поведение.
Вопрос о том, свободны ли мы в своих поступках или просто реа-гируем на внешние стимулы, давно волнует учёных. Это связано с принципом детерминизма — идеей о том, что у всего есть причина. Мы действительно сами принимаем решения и проявляем активность, или просто механически отвечаем на то, что происходит вокруг? Напри-мер, если краб (как в примере психолога Толмена) каждый раз убегает по-разному, хотя условия одинаковые — он свободен или это результат работы его внутренних механизмов?
Зигмунд Фрейд считал, что наш внутренний мир — это сложная система ассоциаций. С помощью метода свободных ассоциаций психо-аналитик может «вытащить» из человека скрытые, бессознательные мысли и желания.
В науке, особенно в естественных науках, всегда был очень попу-лярен принцип детерминизма — идея о том, что у всего есть причина и всё можно предсказать. Но всегда существовала и проблема свободы. Психологи, которые верят, что наш внутренний мир формируется сво-бодно, часто ссылаются на философов, и в первую очередь — на Георга Гегеля.
Гегель считал, что человек (как и всё живое) полон внутренних противоречий. Именно борьба этих противоречий даёт человеку энер-гию для развития и действий. Этот внутренний конфликт как бы «разряжается», и появляется новый импульс — мотивация что-то де-лать. Поэтому мы и не можем заранее угадать, как поведёт себя тот же краб из примера Толмена: его действия не запрограммированы жёст-ко.
Мы часто называем развитием простое увеличение: ребёнок по-правился или вырос за лето. Но это — только физическое, количе-ственное изменение. Настоящее развитие в науке — это качественный скачок. Например, когда из одноклеточного организма появляется многоклеточный или обезьяна становится человеком. Это уже не про-сто «больше», а что-то принципиально новое, почти как чудо. Мы ча-сто не можем точно объяснить, почему происходят такие изменения и как именно они случаются. Например, появление новых видов учёные объясняют мутациями, но до конца не понимают, как именно это рабо-тает.
Именно эти загадочные процессы — когда из старого рождается что-то совершенно новое — больше всего интересуют исследователей. При этом новое всегда сохраняет в себе черты старого, только в скры-том виде. У таких превращений есть свои внутренние законы, кото-рым подчиняется развитие.
Борьба противоречий — это внутренний, скрытый от глаз про-цесс, который происходит по своим особым законам. Так считают мно-гие биологи, а среди философов особенно выделяется марксизм с его диалектикой. В СССР эту точку зрения разделяли и психологи, осо-бенно представители культурно-исторической школы. Главным для них всегда был вопрос о свободе человека.
Советские психологи утверждали: человек — это активное, само-развивающееся существо. На него, конечно, влияет общество, но глав-ные механизмы активности скрыты внутри него самого. Но может ли внутренний мир существовать вообще без внешнего? Конечно, нет. Значит ли это, что источник нашей активности всё-таки находится вне нас?
Культурно-историческая психология подчёркивает: человек не может существовать без общества. Но это не значит, что внешний мир просто «направляет» нас. Всё сложнее: влияние общества становится частью нашего внутреннего мира только тогда, когда мы его «присва-иваем» — то есть делаем своим. Это называется интериоризацией.
Противоречие, которое движет нами, возникает не между «внеш-ним» и «внутренним», а между разными сторонами нашего внутренне-го мира. Это столкновение того, что мы взяли из общества, и того, что у нас есть от природы, индивидуального. Именно этому посвящён главный труд Льва Выготского — теория речевого мышления. Внутри каждого из нас постоянно борются личное («смысл») и общественное («значение»). Это противоречие и даёт тот самый импульс, благодаря которому мы меняемся и становимся другими.
Особенно ярко эти идеи видны в записных книжках Выготского. Возможно, он не решался публиковать такие мысли из-за идеологии того времени. Но там он прямо пишет: поведение человека — это прежде всего активность, а не просто реакция на внешние события. Пусть он использует слово «поведение», как бихевиористы, но суть его мысли совсем в другом: человек действует сам, изнутри, и именно это стало основой его теории речевого мышления.

26. Предмет психологии.
Лев Выготский много раз подчёркивал: психология должна изу-чать естественные предметы и сама быть частью естественных наук. Он считал, что всё, что реально существует в мире, можно назвать «естественным», и это вполне разумно.
При этом Выготский не имел в виду, что психология должна стать просто разделом биологии. Для него «естественность» означала нечто большее, чем то, что вкладывали в это слово учёные-классики.
Что же такое «естественный предмет» для Выготского? По его мнению, предмет психологии — это всегда что-то развивающееся, то есть живое, похожее на организм или живую систему. Конечно, под раз-витием часто понимают просто усложнение или увеличение чего-либо. Но у Выготского был совсем другой взгляд.
Для него развитие — это не просто изменение. Главное — это са-моразвитие. То есть предмет психологии — это всегда нечто, что раз-вивается само, изнутри, а не только под влиянием внешних причин.
Второе важное положение Выготского: у любого предмета психо-логии всегда есть реальная основа. Он приводит известную цитату Ле-нина о материальности: материальное — это всё, что существует вне и независимо от нашего сознания. Но Выготский заменяет слово «мате-риальное» на «реальное»: для него реальное — это то, что существует объективно, независимо от того, что мы о нём думаем.
С точки зрения психологии, говорит Выготский, предметом науки должен быть такой объект, у которого есть эта реальная основа и который развивается по своим внутренним законам. Но этого мало: у такого предмета обязательно есть и «духовная надстройка» — то есть сознательная, психическая часть. Получается, что предмет психологии — это не просто что-то материальное или биологическое, а сложное единство реального и духовного, объективного и субъективного.
Лев Выготский начинал свою работу в психологии в то время, когда почти все вокруг были бихевиористами. Бихевиористы считали, что психология должна изучать только поведение, а всё, что происхо-дит внутри человека (сознание), не имеет значения. Выготский был с этим не согласен. Он считал, что психология без сознания — это вооб-ще не наука, ведь поведение человека невозможно понять без его внут-реннего мира, мыслей и чувств.
По мнению Выготского, предмет психологии — это не просто набор реакций, а сложная живая система. Сам он этот термин не ис-пользовал, но позже в советской философии появилось понятие «орга-ническая система». Оно означает, что человек — это единство реально-го (материального) и духовного (психического), и эта система развива-ется сама по себе, по своим внутренним законам.
Похожую идею можно найти и у Карла Маркса в экономике: например, товар у него — это тоже единство материальной и идеаль-ной сторон. А после Выготского психолог Алексей Леонтьев стал рас-сматривать деятельность человека именно как такую органическую систему.

27. Реальность.
Когда мы просыпаемся утром, кажется, что мир вокруг нас про-сто есть — такой, какой он есть. Но мало кто задумывается: всё, что мы видим, слышим и чувствуем, на самом деле проходит через наше сознание. Без него мы бы вообще ничего не воспринимали. Даже зна-менитый психолог Вильгельм Вундт считал, что изучать человека без учёта его сознания бессмысленно — все научные методы теряют смысл, если не помнить об этом.
Странно, но большинство людей — и обычные люди, и даже учё-ные — часто забывают об этом. Им кажется, что мир дан нам напря-мую, без всяких «фильтров» сознания, как будто мы смотрим на ре-альность без посредников.
На самом деле наши органы чувств ограничены: мы не можем увидеть или услышать всё, что существует. Как писал философ Л. Габ-рилович, многое из того, что есть в мире, находится за пределами нашего восприятия и может стать доступным только при определён-ных условиях. Возникает вопрос: а существует ли то, что мы не видим и не чувствуем? Может быть, да — например, душа. Мы ведь ощуща-ем, что она у нас есть, хотя увидеть или потрогать её не можем.
Возможно, когда-нибудь появятся приборы, которые позволят нам «почувствовать» душу или другие невидимые вещи. Но есть и другая мысль: может быть, некоторые вещи в принципе нельзя ощу-тить нашими органами чувств или приборами? Может быть, в других мирах или на других уровнях реальности действуют совсем другие за-коны, которые нам пока недоступны?
Вот тут психология уже не справляется — эти вопросы переходят в область философии.
Один из главных принципов науки — считать, что вне нас суще-ствует объективный мир, который никак не зависит от нашего «Я» и просто отражается в наших ощущениях. Но учёные часто забывают об исследованиях Иоганна Мюллера, который ещё в начале XIX века по-казал: наши органы чувств работают не так просто, как кажется.
Мюллер обнаружил: если воздействовать на разные органы чувств одним и тем же раздражителем (например, электрическим то-ком), человек будет испытывать совершенно разные ощущения. В народе это известно по поговоркам: если ударить по глазу — «искры из глаз», если по уху — «звенит в ушах». Мюллер никого не бил, а просто экспериментировал с током и разными органами чувств.
На основе этих открытий Герман Гельмгольц позже создал свою теорию восприятия. По его мнению, мы не видим мир «как он есть на самом деле». Всё, что попадает в наше сознание, похоже на иероглифы: это значимые для нас знаки, но они не дают точного, буквального отображения внешнего мира. Из этой идеи вырос принцип изоморфиз-ма: наш внутренний мир похож на внешний, но не идентичен ему. Этот подход стал основой для гештальтпсихологии.
Так в психологии появился важный принцип: внутренний мир человека постоянно формируется под влиянием его личного опыта. В современной когнитивной психологии это выражается через понятие «схема» — своего рода шаблон или фильтр, через который мы воспри-нимаем реальность. В советской психологии А.Н. Леонтьев сформули-ровал похожее правило: наше восприятие зависит от того, что мы уже знаем о предметах.
Интересно, что сам Вильгельм Вундт, основатель научной психо-логии, работал ассистентом у Гельмгольца вместе с И.М. Сеченовым. Видимо, идеи Гельмгольца повлияли на оба первых научных проекта в психологии — и на Вундта, и на Сеченова. Именно на стыке этих подходов позже оказался и Л.С. Выготский.
Советская наука встретила открытия Мюллера, мягко говоря, без восторга и даже пыталась их опровергнуть. Но факты — вещь упрямая: как ни крути, а разные органы чувств по-разному реагируют на один и тот же раздражитель. В итоге советские психологи признали важность физиологии, но упустили главное — если одно и то же воз-действие вызывает разные ощущения, значит, мы не можем утвер-ждать, что мир вокруг нас именно такой, каким мы его воспринимаем. Наши ощущения — это не точная копия реальности, а скорее её ин-терпретация.
В философии есть и другой взгляд: внутренний мир человека — это и есть настоящая, первичная реальность. Эта идея пришла из во-сточной философии. Вот простой пример: есть ваза. Но разве она ре-альна? Если её разбить — её не станет. Осколки можно измельчить в пыль — и их тоже не будет. Получается, что реально существует толь-ко некая абстрактная «материя», из которой всё возникает и в кото-рую всё возвращается.
Похожие мысли были и у древнегреческого философа Платона. Он считал, что то, что мы видим и ощущаем, — это всего лишь мне-ния, то есть искажённая информация о мире. Настоящее знание, по Платону, можно получить только через приобщение к миру идей — ис-тинных и вечных. А наши души, по его мнению, когда-то уже знали этот мир и теперь просто «припоминают» его через размышления.
В материалистических теориях считается, что мир, который мы ощущаем, — это и есть единственная настоящая реальность. То есть реально только то, что существует вне нас и не зависит от нашего со-знания. Такой взгляд разделял и Лев Выготский.
Но он подчёркивал: есть важнейшая реальность, которая опре-деляет нашу повседневную жизнь, — это психика, наши мысли и чув-ства. Даже если мы хотим объективно изучать поведение человека или работу его мозга, невозможно обойтись без учёта этой внутренней ре-альности. Ведь именно она направляет наше поведение и поступки.
Сознание не даёт человеку всё подряд — оно отсеивает лишнее и оставляет только то, что действительно важно. Если бы мы видели и осознавали абсолютно всё, то просто не смогли бы ничего понять. Это как с глазами: если бы глаз видел всё, он бы не видел ничего. Так и со-знание: если бы оно осознавало всё, то не осознавало бы ничего.
Наш опыт ограничен — мы воспринимаем только маленький кусочек мира. Наши чувства работают как фильтры: они выделяют только то, что для нас важно, а остальное пропускают мимо. Даже внутри этого «кусочка» мы замечаем не всё, а только самое значимое. Сознание как бы перепрыгивает с одного важного момента на другой, оставляя пробелы и пропуски. Оно выбирает устойчивые точки в по-стоянно меняющемся мире, словно островки безопасности в бурном потоке.
Мы не знаем, что находится между этими «островками», но это не значит, что там ничего нет. Просто наш мозг устроен так, что ему не нужна вся реальность целиком. Мы всегда получаем только отдель-ные фрагменты действительности. Иногда кажется: вот изобретут но-вый прибор, и мы увидим ещё кусочек мира. Но Выготский считал иначе: нашему сознанию принципиально не нужна вся реальность. Мы всегда будем осознавать лишь малую часть того, что нас окружает.
Похожие идеи можно встретить не только в культурно-исторической психологии, но и в других теориях, которые на первый взгляд с ней никак не связаны. Например, в герменевтике. Изначально герменевтика возникла как способ толкования Библии (у Шлейерма-хера), ведь Библия состоит из символов. Эти символы — как подсказ-ки, которые указывают на скрытую за ними реальность. Если научиться их расшифровывать, можно понять то, что на самом деле хотел сказать автор.
Но если взять любую сложную книгу или текст, мы увидим то же самое. Есть авторы, произведения которых невозможно понять с пер-вого раза — их нужно перечитывать снова и снова. Только тогда начи-наешь по-настоящему видеть тот мир, который автор создал. Читая, мы словно перепрыгиваем от одной мысли к другой, улавливаем скрытые смыслы, а потом возвращаемся к тексту и каждый раз нахо-дим в нём что-то новое — новые важные детали и идеи.
Автор любого текста — будь то роман вроде «Анны Карениной» или научная книга по физике — с помощью логики и слов пытается объяснить, как он видит свой предмет. Но полностью раскрыть свой внутренний мир он не может: всегда остаются какие-то скрытые сто-роны, которые сложно выразить словами. Поэтому, если спросить пи-сателя, о чём его книга, он, скорее всего, ответит: «Прочтите — это и есть мой роман». Автор как бы показывает нам отдельные «островки» своего понимания, а всю картину мы должны собрать сами, находя в тексте свои смыслы и восстанавливая тот мир, который хотел пере-дать автор.
То же самое можно сказать и о деятельности человека: она тоже открывается нам не целиком, а только по частям — как отдельные «островки». Именно эти кусочки и изучали бихевиористы, считая их единственным предметом психологии. Но сторонники культурно-исторического подхода уверены: чтобы понять внутренний мир чело-века, нужно искать не только то, что видно и понятно сразу, но и то, что скрыто за пределами наших чувств и логики.
В итоге главный вопрос для психологов — материально или иде-ально наше сознание. Выготский считал так: сознание реально суще-ствует, но оно не материально.

28. Антиэмпиризм Выготского.
Естественнонаучная психология появилась во второй половине XIX века благодаря стремительному развитию естественных наук. С XVII века люди накопили массу знаний, в основном благодаря экспе-риментам в физике, химии и биологии. Эксперимент стал настоящим открытием: он позволял человеку чувствовать себя хозяином природы, главным на планете.
Психологи тоже захотели внести свой вклад в эту волну откры-тий и сделать психологию настоящей наукой. Для этого они взяли экс-перимент за основу своих исследований. Ключевым событием стало открытие Вильгельмом Вундтом в 1879 году первой психологической лаборатории в Лейпциге — именно там начали проводить первые пси-хологические эксперименты и собирать научные данные.
Интересно, что сам Вундт не ограничивался только эксперимен-тами. Помимо естественнонаучной психологии, он интересовался и гу-манитарной психологией народов, изучая культуру, язык и традиции разных обществ.
Экспериментальная психология стала восприниматься как сама психология. Но тут возникает вопрос: что вообще такое эксперимент и помогает ли он по-настоящему понять предмет психологии? В конце XIX века в естественных науках господствовала философия позити-визма, согласно которой главное в эксперименте — это работа с тем, что можно увидеть, потрогать, измерить. Считалось: чем больше та-ких действий, тем ближе мы к познанию законов природы.
На самом деле эксперимент — это не приближение к реальности, а скорее уход от неё. Давайте представим, что происходит, например, в лаборатории И. П. Павлова. Собаку помещают в искусственные усло-вия: изолируют, обездвиживают ремнями, вставляют в слюнную желе-зу специальную трубку — фистулу, чтобы собирать слюну. Экспери-ментатор сидит в соседней комнате и записывает, на сколько делений поднимется слюна в пробирке, когда собаке показывают еду. В итоге животное превращают практически в лабораторный препарат, далё-кий от реальной жизни.
После эксперимента исследователь начинает делать обобщения. Сначала он замечает, как количество слюны у собаки зависит от раз-ных условий и раздражителей. Потом переносит эти выводы на всех высших животных, включая человека. Следующий шаг — утвержде-ние, что так работает вся высшая нервная деятельность. А некоторые идут ещё дальше и заявляют: так устроена душа человека! Правда, сам Павлов старался не делать таких глобальных выводов. Но его после-дователи, особенно бихевиористы, этим активно занимались — правда, они говорили не о душе, а о поведении.
Получается, что на основе записей о количестве слюны у собаки делаются очень масштабные выводы о том, как устроен человек. Экс-перимент проводят в искусственных условиях, а результаты использу-ют для философских рассуждений о душе и поведении.
Это не значит, что эксперименты в психологии не нужны. Просто важно помнить: у любого метода есть свои границы. Нельзя напрямую переносить результаты, полученные на собаке в лаборатории, на слож-ные вопросы о человеческой душе. Нужно всегда задумываться, насколько выводы эксперимента соответствуют тому, что мы хотим узнать.
Против такого подхода выступил Выготский. В то время, с сере-дины XIX века, после работ Огюста Конта — основателя позитивизма — это философское направление стало очень популярным не только среди учёных, но и в обществе. Позитивизм утверждал: настоящее зна-ние можно получить только через то, что мы можем увидеть, потро-гать или измерить, а лучший способ изучать мир — это эксперимент.
Позитивизм проник и в советскую идеологию, которая опиралась на марксизм. Но в марксизме сказано: истина проверяется обществен-но-исторической практикой, а не только опытом одного исследователя. Советские позитивисты убрали слово «общественно-историческая» и оставили просто: критерий истины — практика. А что такое практика в науке? — спрашивали они сами себя. И отвечали: это эксперимент. Провели эксперимент — получили истину.
Выготский же в разгар этой «экспериментальной эйфории» за-явил: эксперимент не даёт нам абсолютную истину. Он лишь показы-вает, как ведёт себя объект (например, животное или человек), если поместить его в искусственные условия и убрать все лишние влияния, оставив только отдельные переменные. Эксперимент позволяет по-нять, как эти переменные связаны между собой, но не раскрывает всей сложности реальной жизни.
Выготский задаёт важный вопрос: кого должна изучать психоло-гия — «препарат» человека или самого человека? И сам же отвечает: конечно, человека! Он подчёркивает: не мышление мыслит, не память запоминает, а человек мыслит, помнит, воспринимает. Значит, изучать нужно не отдельные кусочки, а человека целиком, во всей его сложно-сти и живости. А когда мы ставим эксперимент, мы как раз разрушаем эту целостность, превращаем человека в объект исследования.
Выготский был не единственным, кто так думал. Например, фи-лософ Николай Бердяев называл такой подход «гносеологизмом» — когда человека пытаются разложить на отдельные элементы, чтобы изучить каждый по отдельности. Так поступал и Вундт: он искал про-стейшие кирпичики сознания и эмоций, надеясь потом собрать из них целостного человека. Но Выготский с этим не согласен. Человек — это не конструктор, его нельзя разобрать на части и потом собрать заново. Он изначально целостен, и изучать его нужно именно так.
Поэтому эксперимент, по мнению Выготского, не подходит для настоящей психологии. Он не может раскрыть всю сложность челове-ческой души. Отсюда и возникла задача: найти такой метод, который позволит исследовать человека как единое целое, а не как набор от-дельных функций.

29. Метод анализа по единицам.
На протяжении последних веков психологи всё время спорили, на кого им равняться: одни говорили — на механику, другие — на фи-зику или математику. Почти все считали, что психология должна стать точной наукой, как естествознание. Но психология — штука особен-ная, и у неё до сих пор нет своего единого метода. Кто-то, как Дж. Уот-сон, настаивал только на объективных методах, кто-то, как В. Вундт, — на самонаблюдении, а Фрейд вообще считал, что психоанализ спасёт от всех бед.
Но ведь предмет психологии — это не просто материя или числа, а человеческая душа, мысли, чувства. Значит, и методы должны быть другими! Л. С. Выготский пытался найти такой уникальный способ исследования — анализ по единицам, но его идею тогда мало кто по-нял.
Выготский вообще скептически относился к эксперименту, кото-рый после Вундта стал в психологии главным. Всё свелось к тому, что-бы менять одну переменную, наблюдать за результатом и считать всё это статистикой. Особенно это стало модно во второй половине XX ве-ка с появлением когнитивной психологии. Сейчас когнитивистика во-обще считается чуть ли не единственным «правильным» направлени-ем в психологии.
Даже физики не остались в стороне: в Институте физики РАН уже создали целое подразделение по когнитивным наукам и обещают вот-вот раскрыть все тайны нашего внутреннего мира — буквально через пять лет! Осталось совсем чуть-чуть!
Выготский был не в восторге от экспериментального метода. Что это вообще за метод? Его суть — взять что-то сложное, разбить на мелкие кусочки и изучать каждый кусочек по отдельности. Лучше все-го этот подход развил Иван Павлов: в его институте всё было построе-но именно так — аккуратно, шаг за шагом, разбирали поведение на отдельные элементы и исследовали их.
Если посмотреть на историю, экспериментальный метод появил-ся не так уж давно — примерно в XVII веке, когда Галилео Галилей начал его активно использовать. А уже в XIX веке философ Огюст Конт сделал этот метод главным в науке. К середине XX века казалось, что других способов что-то изучать просто не существует. Даже студен-ты, если спросить их про научный метод, сразу говорят: «Это экспери-мент», хотя на самом деле путают понятия — ведь метод и эксперимент не одно и то же.
Лев Выготский считал, что изучать человека нужно как единое целое. По его мнению, мы не можем понять человека, если будем рас-сматривать его по частям. Всё, что происходит у нас в голове — мысли, слова, поступки — тесно связано между собой и с окружающим миром.
Выготский говорил, что наше поведение — это не просто набор реакций. Это сложный процесс: от смутного внутреннего желания или смысла мы приходим к конкретному действию. Главная цель этого процесса — стать лучше, приблизиться к некоему идеалу. Для Выгот-ского слово и мысль, общение и обобщение, сознание и поведение — это две стороны одной медали. Они неразделимы, как отражение солн-ца в капле воды.
Главная проблема психологии, по мнению философа Николая Бердяева, — это «гносеологизм». Звучит сложно, но суть проста. Когда учёные пытаются изучить сознание, они вынуждены его «разбирать на части». Ведь чтобы что-то исследовать, нужно выделить отдельные элементы: вот это — память, это — внимание, а это — мышление.
Но тут возникает ловушка. Мы изучаем сознание с помощью... того же самого сознания! Получается, что инструмент исследования и сам предмет исследования — одно и то же. Исследователь смотрит внутрь себя, анализирует свои мысли и память, а потом думает, что так устроено сознание вообще у всех людей.
В итоге наука начинает воспринимать наш внутренний мир как конструктор из отдельных деталей — «атомов психики». Бердяев счи-тал это главной ошибкой. Вместо того чтобы видеть человека как це-лостную личность, мы получаем набор разрозненных функций. Это и есть «атомизация» сознания, которая мешает понять его истинную природу.
Понять что-то целостное — задача невероятно сложная. Обыч-ный научный метод, эксперимент, здесь не работает. Дело в том, что эксперимент специально устроен так, чтобы изучать предмет по ку-сочкам. Учёный берёт целое, раскладывает его на части и начинает пристально разглядывать только одну из них.
Эту часть называют «зависимой переменной». Чтобы результат был точным, её нужно «очистить» от всего лишнего. То есть убрать влияние любых посторонних факторов, оставив только то, что интере-сует исследователя.
Но здесь и кроется главная проблема. В погоне за чистотой экс-перимента учёные часто отбрасывают то, что на первый взгляд кажет-ся неважным. А ведь именно эти «лишние» детали и составляют ре-альную жизнь организма. Без них он просто не может существовать в природе.
Целое — это то, что позволяет чему-то вообще быть. И люди (или даже целые организации) часто готовы пожертвовать внешним благо-получием, но никогда не допустят вмешательства в свою внутреннюю суть, в свою целостность.
Яркий пример — история о религиозной организации американ-ских индейцев. Антрополог Сол Такс хотел помочь им. Их церковь преследовали за использование священного кактуса (содержащего пси-ходелик), который был нужен для молитв.
Учёный решил снять фильм о ритуалах, чтобы доказать в суде: это настоящая религия, имеющая право на защиту. Он привёз дорогую аппаратуру и пришёл к индейцам за разрешением.
Но тут началось самое интересное. Индейцы оказались перед тя-желейшим выбором:
С одной стороны, церковь могли закрыть, и их вера оказалась бы вне закона.
С другой — они не могли позволить снимать свои самые сокро-венные, личные молитвы на камеру.
Для них сам ритуал был настолько священным, что они не мог-ли допустить его «осквернения» даже ради спасения всей организации. В итоге они отказались от съёмок.
Сол Такс понял главное: для этих людей целостность их веры была важнее самого факта её существования. Они предпочли рискнуть исчезновением церкви, чем предать свою внутреннюю суть.
Есть мудрое наблюдение: если слишком долго и пристально раз-глядывать одну деталь, можно вообще потерять из виду весь предмет. В итоге возникает соблазн объяснить то, что получилось из-за целост-ности, какими-то мистическими или сверхъестественными причина-ми.
Чтобы этого избежать, учёные используют два важных понятия: валидность и операционализация.
Валидность — это когда вы изучаете именно то, что собирались. Например, если психолог хочет исследовать память, он должен быть уверен, что его эксперимент измеряет именно память, а не что-то дру-гое (например, просто умение человека концентрироваться).
Операционализация — это создание таких условий для экспери-мента, чтобы соблюсти этот принцип валидности.
Но тут есть подвох. Любой реальный эксперимент — это упро-щение. Мы не можем изучить «психику» целиком, поэтому вынуждены брать какую-то её часть. Например, чтобы проверить память, мы даём человеку список слов. Но ведь запоминание слов — это ещё не вся па-мять человека, и уж тем более не вся его психика! Это лишь крошеч-ный кусочек.
Получается замкнутый круг: чтобы что-то изучить, нам нужно разложить это на части, а потом попытаться собрать обратно. Мы по-нимаем все ограничения этого метода, но другого у нас пока нет.
Именно поэтому учёные XX века задались вопросом: а не пора ли придумать новые методы? Методы, которые позволят изучать предмет таким, какой он есть в жизни, а не только то, что удобно измерить в лаборатории?
Сторонники «целостного подхода» считают, что обычный экспе-римент им не подходит. Ведь он по определению требует разрезать це-лое на куски, а это противоречит их главному принципу. Им нужен способ исследовать систему, не разрушая её.
Одним из первых такой метод предложил психолог Лев Выгот-ский. Его идея была гениальной и сложной одновременно (в ней, кста-ти, долго не мог разобраться даже его знаменитый ученик Даниил Эльконин).
Выготский предложил искать не просто «атомы» или «детали», а так называемую «единицу анализа».
Это самая маленькая часть целого, которая при этом сохраняет в себе все главные свойства этого целого. Это не просто кирпичик, кото-рый сам по себе ничего не значит. Это как маленькая ячейка или клетка организма.
Выготский приводил красивый пример: в капле воды отражает-ся всё солнце целиком. Так и «единица анализа» — это такая «капля», в которой можно увидеть отражение всей сложной системы.
Чтобы что-то изучить, науке нужна единица измерения. Это свое-го рода «линейка», которая позволяет сравнивать предметы между со-бой.
Возьмём, к примеру, кита. Чтобы понять, чем он отличается от акулы или дельфина, биологи могут измерить его вес в килограммах и длину в метрах. Да, это не главные характеристики живого существа (они не расскажут о его уме или поведении), но это хоть какие-то твёр-дые цифры, точка опоры для изучения.
А вот у психологии такой «линейки» нет. Мы не можем взвесить мысль или измерить рулеткой чувство радости. Обычные физические единицы здесь просто не работают.
Именно эту проблему и пытался решить Лев Выготский. Он предложил найти для психологии свою, особую «единицу измерения» внутреннего мира человека. Нельзя изучать душу с помощью весов, значит, нужно придумать свой уникальный инструмент.
Фактически, Выготский замахнулся на очень амбициозную зада-чу — сделать психологию более точной, почти математической. Ведь любая настоящая наука строится на возможности сравнивать объекты. А если в психологии нет общей «мерки», то и сравнивать людей между собой, по сути, невозможно.
Чтобы «линейка» работала, её деления должны быть одинако-выми. В науке это называется инвариантностью. Это значит, что в са-мой единице измерения должно быть заложено какое-то общее свой-ство, которое есть у всех предметов, которые мы сравниваем.
Но что делать, если мы изучаем не просто вещи, а то, что посто-янно меняется и развивается? Например, живой организм или челове-ческую психику? В этом случае нам нужна не просто единица, а своего рода «заготовка» или «зародыш» будущего предмета. Эта простейшая форма должна уже содержать в себе главное качество, которое потом разовьётся во что-то сложное.
В психологии для таких «зародышей» придумали красивое название — «клеточка» (этот термин ввёл психолог Василий Давы-дов).
«Клеточка» — это самая простая, базовая единица, из которой, как из кирпичика, строится всё здание психики. Если мы найдём эту «клеточку», мы сможем понять, как развивается вся сложная система.
Классический пример — «чувствительность». Психолог Алексей Леонтьев считал, что именно способность организма просто ощущать мир (например, отличать свет от тьмы) была той самой первой «кле-точкой», из которой потом выросла вся наша сложная психика: мыш-ление, память, сознание.
Поиск таких единиц в психологии — задача не из лёгких. Давай-те сравним.
В физике всё понятно: синий цвет отличается от красного длиной волны. Громкий звук от тихого — силой, которую можно измерить в децибелах.
А как измерить разницу между «радостью» и «грустью»? Или между «вниманием» и «рассеянностью»?
Мы привыкли описывать наши ощущения физическими терми-нами (например, говорим «яркие эмоции»), но это лишь сравнение. Психологические качества гораздо сложнее. Найти для них свою соб-ственную, внутреннюю «линейку» — вот главная задача, которую по-ставил Выготский.
Это действительно загадка. Мы легко понимаем разницу между громким звуком и синим цветом, хотя это совершенно разные ощуще-ния. Звук мы слышим ушами, а цвет видим глазами. Как наш мозг понимает, что это не одно и то же? У науки пока нет точного ответа на этот вопрос.
Одна из теорий говорит о существовании «амодального восприя-тия». Это идея о том, что у нас есть некий внутренний «центр» или «чувствилище» (эту мысль впервые высказал еще Аристотель). В этом центре все сигналы от органов чувств — звуки, картинки, запахи — как-то объединяются и сравниваются между собой. Возможно, именно там, в этом внутреннем пространстве, и спрятаны те самые общие правила (инварианты), по которым работает наша психика.
Лев Выготский считал, что найти такую «единицу» для психоло-гии можно, если она будет соответствовать трём главным правилам:
1. Это часть целого. Единица — это не сама психика целиком, а её кусочек. Но этот кусочек должен быть «живым» и настоящим.
2. В ней есть суть всего. Этот кусочек должен сохранять в себе главные свойства всей психики. Как в капле воды отражается весь океан, так и в этой единице должно отражаться главное свойство цело-го.
3. Она помогает узнать новое. Изучая эту единицу, мы должны получать новые знания о том, как работает вся психика целиком, а не просто повторять то, что уже знали.
На самом деле, «единица анализа» очень похожа на то, что в науке называют моделью.
Когда учёный берётся за исследование, он не просто копирует ре-альность. Он сам строит предмет своего изучения. Это как конструк-тор: мы берём детали и собираем из них то, что хотим понять.
Поэтому нам нужна такая «единица» — самый маленький эле-мент нашей конструкции, — которая несла бы в себе главные свойства не только самой модели, но и того реального предмета, который мы изучаем.
Чтобы понять, что такое единица анализа, проще всего вспом-нить химию. Химики изучают свойства воды (H;O), но им не нужно переливать в пробирки целые океаны. Им достаточно изучить одну-единственную молекулу воды.

Эту идею придумали психологи-гештальтисты, а потом её под-хватил и Выготский.
Но тут есть важный нюанс. В кране или в магазине «химически чистой» воды не бывает. Там всегда есть примеси. Учёные же изучают не ту воду, которую мы пьём, а идею воды — ту самую чистую формулу H;O, которой в природе в абсолютно чистом виде не существует.
Выготский рассуждал точно так же. Он говорил, что психологам нужно найти такую же «молекулу» для души. Не изучать сразу всю сложную психику человека, а найти её простейший, идеальный «кир-пичик», который содержит в себе суть всего целого. Мы изучаем не ре-ального человека со всеми его странностями, а «идею» психики, её ба-зовый элемент.
Чтобы понять, как работает «единица анализа», нужно сначала разобраться, как вообще учёные мыслят. Ведь наука — это не просто набор фактов, а целая система взглядов, которую человек усваивает постепенно.
Когда молодой человек приходит в науку, он попадает в опреде-лённый коллектив. Это похоже на «зону ближайшего развития»: но-вичка окружают опытные наставники, которые направляют его.
Здесь работает эффект, очень похожий на знаменитый «имприн-тинг» (или запечатление), который открыл зоолог Конрад Лоренц.
Вы наверняка видели этот эксперимент: только что вылупивши-еся утята принимают за маму первый движущийся объект, который увидят. Это может быть настоящая утка, а может — резиновый мячик или даже сам учёный. Утёнок просто «запечатлевает» этот образ и сле-дует за ним повсюду.
С молодыми учёными происходит то же самое.
1. Вера в авторитеты. Новичок приходит в науку с убеждением, что здесь всё чётко и правильно, а старшие коллеги — носители абсо-лютной истины.
2. «Наследство» из школы и вуза. Ещё со школьной скамьи нам внушают определённую картину мира. Мы зубрим формулы и законы, даже не задумываясь, почему они такие. Эта картина мира закрепля-ется в университете.
3. Попадание в «научную семью». В итоге молодой исследователь, сам того не замечая, «запечатлевает» взгляды своей научной школы. Он начинает думать так, как его научили наставники. Это и называет-ся «научная парадигма» — по сути, это коллективное мировоззрение определённой группы учёных. Он просто попадает в эту систему коор-динат и начинает смотреть на мир через её призму.
Даже если мы очень уважаем своего научного руководителя и во всём с ним согласны, у каждого из нас есть свой собственный, внут-ренний взгляд на вещи. Мы можем кивать и соглашаться с коллегами, но в глубине души всё равно воспринимаем научные проблемы по-своему. И это абсолютно нормально!
Наука и развивается благодаря тому, что каждый исследователь — это личность со своим уникальным взглядом. Именно поэтому научные книги и статьи всегда несут отпечаток автора. В них видна его индивидуальность.
Из-за этого и сам предмет науки не является чем-то застывшим и единым для всех. Он скорее похож на мозаику, сложенную из множе-ства разных авторских интерпретаций.
Получается, что «единица анализа» — это не какой-то универ-сальный кирпичик, одинаковый для всех. Это уникальная модель, ко-торая рождается в голове конкретного учёного или группы учёных, принадлежащих к одной научной школе.
Давайте посмотрим на это на примере поведенческой психоло-гии.
Казалось бы, все эти учёные изучают одно и то же — поведение. Но если присмотреться, у каждого своя «единица»:
Джон Уотсон считал главным предметом поведение, а его едини-цей — простую схему «стимул ; реакция».
Иван Павлов изучал «высшую нервную деятельность», а его ба-зовый элемент — это условный рефлекс.
Владимир Бехтерев говорил о «сочетательном рефлексе».
Иван Сеченов просто называл это рефлексом.
Константин Корнилов предпочитал термин «реакция».
Все они — представители одной научной традиции, но у каждого своё уникальное понимание мельчайшего элемента. Для одного это стимул, для другого — рефлекс. Это как разные детали одного кон-структора.
Итак, единица анализа — это личный «чертёж» или модель предмета, которая помогает лучше его изучить.
Но вот проблема: психологическое научное сообщество до сих пор не может договориться и научиться пользоваться этим методом на практике. Это остаётся очень сложной задачей.

30. Забытая революция в психологии
Удивительно, но современные психологи практически игнори-руют одну из самых важных идей в истории науки — теорию речевого мышления Льва Выготского.
Даже самые современные и уважаемые учебники и статьи за-стряли на старых идеях. Они продолжают спорить о том, что главный двигатель развития человека — это противоречие между Учителем и Учеником.
Такая ситуация выглядит просто нелепо. Прошло уже сто лет с момента выхода главной книги Выготского «Мышление и речь», а его ключевое открытие так и не стало основой современной психологии. Пора это исправить и наконец внимательно перечитать последнюю главу этой гениальной книги.
Выготский начинает эту главу с заявления, которое может пока-заться спорным: мышление и речь изначально развивались отдельно, у них разные «корни». Но это лишь вступление.
Главное начинается потом. Как только на исторической сцене появляется человек, рождается слово. И это не просто набор звуков. Выготский говорит, что у слова есть удивительная двойная природа:
1. Внешняя форма — это то, как слово звучит или пишется.
2. Внутренняя форма — это его смысл, то глубокое значение, ко-торое стоит за звуками.
Именно в этом слиянии звука и смысла, по Выготскому, и рожда-ется человеческое сознание.
Выготский предлагает перестать считать мышление и речь дву-мя разными, отдельными процессами. По его мнению, это одно целое — он называет это «речевым мышлением».
Это как две стороны одной медали: мы не можем мыслить без слов (хотя бы «про себя»), и наша речь всегда наполнена смыслом. Это единый поток.
Но чтобы изучать этот сложный поток, учёным нужен какой-то базовый элемент, «кирпичик». Нельзя же изучать каждого человека по отдельности, это слишком сложно. Выготский нашёл такой элемент — это значение.
Главное открытие Выготского заключается в том, что связь меж-ду мыслью и словом — это не застывшая вещь, а постоянное движе-ние, живой процесс. Это дорога с двусторонним движением:
1. От мысли к слову. Это когда у вас в голове рождается идея, и вы пытаетесь облечь её в слова, чтобы объяснить другому человеку. Это процесс превращения смутного образа в чёткую речь.
2. От слова к мысли. Это обратный процесс. Когда вы слышите или читаете чьи-то слова, ваш мозг не просто их запоминает, а пре-вращает их обратно в мысль, в понимание.
И у каждого из этих двух направлений есть свои уникальные особенности и законы. Это не просто зеркало, где мысль отражается в слове, а сложный механизм преобразования.
Речь — это не просто звуки. У неё есть две стороны, которые развиваются совершенно по-разному.
1. Внешняя сторона (как мы говорим): это сами звуки, слова и предложения.
2. Внутренняя сторона (что мы имеем в виду): это смысл, кото-рый мы вкладываем в слова.
И вот что самое интересное: эти две стороны взрослеют в проти-воположных направлениях.
Сначала ребёнок произносит отдельные слова, например, «мама» или «дай». Потом он начинает соединять их в короткие фразы, а затем — в целые предложения.
То есть путь такой: от части (слова) к целому (предложению).
А вот со смыслом всё наоборот. Когда малыш говорит своё пер-вое слово «мама», он имеет в виду целую фразу! Например: «Мама, я тебя вижу!» или «Мама, иди сюда!». Это одно слово — целая мысль.
Потом, когда он взрослеет, он начинает понимать, что «мама» — это просто человек, а «дай» — это действие. Он начинает дробить свою большую мысль на отдельные смысловые кирпичики — слова.
То есть путь здесь такой: от целого (мысли) к части (значению отдельного слова).
Получается, что развитие того, что мы говорим, и того, как мы это говорим, идёт в разные стороны. Они не выстраиваются в одну линию, а движутся навстречу друг другу из разных отправных точек.
Речь — это не просто готовая одежда, которую мы надеваем на уже готовую мысль. Это не так. Когда мысль превращается в слова, она меняется. Она перестраивается, чтобы поместиться в языковую форму.
Мысль не просто «выражается» в слове, она совершается в нём. Она рождается и оформляется прямо в процессе говорения. Именно поэтому развитие смысла (того, что мы говорим) и формы (того, как мы говорим) идёт в разные стороны, но именно это их различие и со-здаёт их единство. Они как две детали сложного механизма, которые движутся навстречу друг другу.
Есть ещё один очень интересный факт, который касается более позднего возраста. Психолог Жан Пиаже заметил удивительную вещь.
Ребёнок может научиться правильно строить сложные предло-жения с союзами «потому что», «хотя», «так как» гораздо раньше, чем он поймёт их логический смысл.
Например, ребёнок может идеально правильно сказать: «Я не пойду гулять, потому что идёт дождь». Грамматически фраза без-упречна.
Но если спросить его: «А почему ты не пойдёшь гулять?», он мо-жет не суметь объяснить причинно-следственную связь. Он использует слово «потому что» автоматически, по образцу, но саму логику причи-ны и следствия ещё не осознал.
Это значит, что ребёнок сначала осваивает грамматику (струк-туру языка), и только потом до него доходит логика (смысл). Развитие того, как мы говорим, снова опережает развитие того, что мы имеем в виду.
До сих пор мы говорили не о самом мышлении. Всё, что касается звучания и значения слов, к мысли напрямую не относится. Ведь мысль, которую человек хочет выразить, не совпадает ни с тем, как она звучит, ни с тем, что означают слова.
Мысль — это как облако, а речь — это капли, которые из него падают. Мысль устроена совсем не так, как слова, которыми мы её пытаемся передать. Прямо «переложить» мысль в слова невозможно.
Такой вариант звучит живее и легче для восприятия, но сохраня-ет основную идею Выготского: мысль и речь — не одно и то же, и вы-разить мысль словами бывает очень непросто.
Важно понимать: для Выготского слова «мысль», «мышление» и «внутренняя речь» — это почти одно и то же, по крайней мере, в книге «Мышление и речь». Поэтому, чтобы понять, как работает мышление по Выготскому, проще всего говорить о внутренней речи.
Он считал, что внутренняя речь работает в основном со смысла-ми слов, а не с их словарными значениями. У такой «смысловой» речи есть три главные особенности.
Во-первых, во внутренней речи гораздо важнее смысл, который слово приобретает в конкретной ситуации, чем его обычное словарное значение. Из этого следуют ещё два свойства. Одно из них — «склеен-ность» смыслов: слова во внутренней речи как бы слипаются, их зна-чения объединяются. Другое — преемственность: каждый новый смысл включает в себя предыдущие или как-то их меняет.
По Выготскому, путь от мысли к слову всегда лежит через значе-ние. Но сама мысль — это ещё не всё. За ней всегда стоят наши чув-ства и желания, то есть то, что нам действительно важно и чего мы хо-тим.
До Выготского психологи в основном изучали простые, базовые реакции человека. А Выготский замахнулся на более сложный уровень — на то, как мы управляем собой с помощью речи. Он начал с теории высших психических функций, а потом создал теорию речевого мыш-ления. Правда, довести её до конца не успел, но оставил много идей, которые можно развивать дальше.

31. Смысл и значение.
На первых двух этапах своей работы Выготский заложил основ-ные идеи и принципы, на которых строил всю свою теорию. А вот тре-тий этап — это уже создание теории речевого мышления. Это время после 1930 года.
В 1930 году Выготскому предложили заняться организацией пси-хологической службы на Украине. Его близкий коллега, А. Н. Леонть-ев, потом признавался, что не понимал, почему Выготский так посту-пил. Можно было бы подумать, что дело в деньгах или условиях пере-езда, но Леонтьев эту версию отвергает. Возможно, на решение Выгот-ского повлияло то, что как раз в это время у него на работе всё стало налаживаться, да и в семье случилось радостное событие — родилась дочка. В итоге сам Выготский в Харьков так и не переехал, хотя часто туда ездил по делам. А вот Леонтьев туда переехал и стал руководите-лем Харьковской психологической школы, которая просуществовала с 1930 года до начала Второй мировой войны.
В 30-е годы Выготский был твёрдо уверен: внутренний мир че-ловека нельзя рассматривать отдельно от общества. Но он имел в виду не просто влияние окружения. По его мнению, человек становится со-циальным не потому, что просто копирует то, что видит вокруг. Соци-альность должна быть внутри самого человека, стать частью его лич-ности. Именно этим — поиском ответа на вопрос, как речь и мышле-ние делают человека социальным — Выготский и занялся в своей тео-рии речевого мышления.
Здесь важно обратить внимание на один момент, который кажет-ся незначительным, но на самом деле очень важен. Выготский в это время не оформляет свою теорию как законченную систему. Он остаёт-ся в Москве и постепенно подходит к созданию теории речевого мыш-ления. Но полностью сформулировал он её только в последней главе книги «Мышление и речь», которая вышла уже после его смерти. По-лучается, что эта теория до самого конца жизни Выготского только формировалась.
Что значит «формировалась»? Это значит, что он высказывал идеи, которые ещё не были до конца продуманы, обсуждал их с колле-гами, спорил. Кто-то соглашался, кто-то — нет. В общем, теория была в процессе становления, а в более-менее завершённом виде появилась уже после ухода автора.
Всё это привело к тому, что в 80-е годы, уже после смерти Леон-тьева, некоторые психологи стали считать теорию деятельности чем-то отдельным и независимым от культурно-исторической теории Вы-готского. По их мнению, это была скорее критика, а не продолжение идей Выготского.
В это же время Лурия тоже перестал активно работать с Харь-ковской школой — ему не хотелось постоянно жить в Харькове. В ито-ге руководителем группы психологов стал именно Леонтьев. К ним присоединились и местные, украинские специалисты. Всего в этой школе было около 15 человек. Так в Харькове появилась сильная ко-манда, которую возглавил Леонтьев — теперь их считают классиками отечественной психологии.
А Выготский большую часть времени проводил в Москве, но ча-сто ездил в Харьков и Ленинград: он работал и консультировал своих коллег в этих городах.
В начале 1930-х годов Выготский задумался: а одно и то же ли «значение» и «смысл» слова? Можно ли сказать, что значение — это просто понятие? Он решил, что это не так, и начал спорить с психоло-гами, которые считали, что смысл и значение можно легко отделить друг от друга.
Эти учёные приводили пример: можно говорить о ключе, не представляя его форму, а имея в виду только его смысл — то есть предмет, которым открывают замок. По их мнению, смысл можно рас-сматривать отдельно от самого предмета. Выготский с этим не согла-шался. Он считал, что не бывает ключа без его формы и содержания — они всегда существуют вместе.
Но тут возникла новая сложность. Ведь форма, по Выготскому, всегда связана с содержанием. А раньше учёные под формой понимали только внешнюю сторону вещи. Они считали, что человек — существо рациональное, и изучать нужно только внешнюю, формальную сторо-ну мышления, а не его содержание. Если бы Выготский работал лет на пятьдесят раньше, его бы такие вопросы вообще не волновали.
Он вспоминал логику Фреге: есть сам предмет (денотат), и в за-висимости от ситуации у него может быть разный смысл. Всё вроде бы логично. Но Выготского не оставляла одна мысль: почему исследова-тели всегда рассматривают вещи так, будто они существуют отдельно от человека, где-то вовне, а человек их просто разглядывает? До него так рассуждали все.
Выготского же интересовало совсем другое: как смысл и значение существуют и взаимодействуют внутри самого человека. И вот как он попытался ответить на этот вопрос.
В работах Выготского, особенно в его поздних исследованиях, ча-сто встречается слово «за». Он пишет: за значением стоит аффект (чув-ство), а за аффектом — жизнь. Обычно мы используем «за» в значении «сзади», как про расположение предметов в пространстве. Но для Вы-готского этот предлог значит совсем другое.
Для него «за» — это не про место, а про контекст. То есть смысл слова всегда связан с нашими чувствами и переживаниями, а сами чувства — с тем, как человек живёт. Причём жизнь здесь — это не про-сто биология, а весь образ жизни, уникальный контекст существова-ния каждого из нас.
Выготский приводит пример: Сократ сидел в тюрьме не потому, что так считал справедливым, а потому что весь его образ жизни к этому обязывал. Его ученики на его месте просто сбежали бы.
Выготский считал, что за каждым значением слова стоит аффек-тивное поле — целый пласт наших чувств и опыта. Именно это поле превращает сухое значение в живое переживание. А значит, за любым словом всегда скрывается личный опыт человека, который его произ-носит.
И за всей этой целостностью стоит деятельность человека — то, что он делает в жизни. Как позже подчёркивал Леонтьев, весь наш опыт мы получаем только через взаимодействие с миром, то есть через деятельность. Но ведь человек не просто действует — он живёт. Поэто-му за деятельностью всегда стоит сама жизнь.
Чтобы понять логику Выготского, представьте себе четыре круга, как мишень в дартсе. В самом центре — «смысл-значение». Вокруг него — аффективное поле (мир наших чувств и переживаний). А самый большой, внешний круг — это жизнь (интересно, что третий круг мы пропускаем).
Выготский считал, что за каждым значением слова стоит эмоция. А за этой эмоцией, или, как он говорил, за «переживани-ем», находится вся наша жизнедеятельность. Так он понимал че-ловеческую эмоциональность: наши чувства всегда связаны с тем, как мы живём.
Получается, что само значение слова — это не просто сухая информация в голове. Оно становится частью всего нашего пси-хологического мира, включая и чувства. Значение теряет свою «чисто умственную» природу и превращается в категорию, кото-рая охватывает всё наше внутреннее поле.
Но тут возникает новая проблема. Всё это — пока только краси-вые рассуждения и схемы. Чтобы люди в это поверили, нужны реаль-ные, ощутимые доказательства. И такое доказательство Выготский нашёл, когда вступил в знаменитый спор с психологом Пиаже о так называемой эгоцентрической речи.
Выготский вступил в спор со знаменитым швейцарским психологом Жаном Пиаже. Предметом спора стала так называе-мая эгоцентрическая речь ребёнка — это когда малыш говорит сам с собой, как бы вслух размышляет.
Пиаже считал, что такая речь — это переходный этап: сна-чала ребёнок говорит сам с собой, а потом учится говорить с дру-гими. А вот Выготский доказал обратное: эгоцентрическая речь — это мостик между речью для других и внутренней речью, то есть мышлением про себя.
По Выготскому, у эгоцентрической речи есть две главные особенности. Она живёт как бы в двух мирах сразу. С одной сто-роны, это речь для других, поэтому в ней есть значения — то, что позволяет нам понимать друг друга. С другой стороны, это уже и речь для себя, в ней появляется смысл — личное отношение к тому, о чём говорится.
Постепенно эта внешняя речь «уходит внутрь», превраща-ется во внутреннюю речь взрослого. И вот эта внутренняя речь и есть, по Выготскому, наша мысль. А мысль всегда двойственна: в ней есть и значение, и смысл.
Чтобы было понятнее, представьте любое слово, например, «ко-рова». У каждого из нас это слово вызывает свои образы! У кого-то — Бурёнка из мультфильма, у кого-то — корова из бабушкиной деревни, у кого-то — та, что даёт ледяное молоко. У каждого человека слово «обрастает» личными воспоминаниями и ассоциациями. Поэтому одно и то же понятие всегда запускает уникальную психологическую систе-му именно у этого человека.
Каждый из нас — уникальная личность со своим особым внут-ренним миром. Но мы хотим делиться своими мыслями и чувствами с другими, и для этого нам нужна речь. Вот тут и возникает главная сложность: наша речь состоит из отдельных слов, а наш внутренний мир — это сплошной, непрерывный поток мыслей и переживаний.
Мы пытаемся выразить этот поток с помощью слов, но слова — это как отдельные кусочки пазла. Они не могут полностью передать всю глубину и целостность того, что происходит у нас в душе. Невоз-можно разложить наши чувства и мысли на простые составляющие. Поэтому всегда остаётся разрыв между тем, что мы можем сказать, и тем, что мы на самом деле чувствуем и понимаем. Эти две стороны — выразимое и невыразимое — всегда существуют вместе внутри нас.
Когда Выготский изменил привычное понимание слова «значе-ние», его идеи сначала не поняли даже коллеги из Харькова. Но позже сам А. Н. Леонтьев признал, что это недопонимание было не таким уж важным. Он и его сторонники согласились с Выготским: за каждым значением слова стоит эмоция, за эмоцией — деятельность (то, что мы делаем), а за деятельностью — вся жизнь человека с её уникальным контекстом.
Вся теория Выготского — это, по сути, попытка понять, как свя-заны наше сознание и наше поведение. Главным инструментом для от-вета на этот вопрос он выбрал «значение» — как основную единицу для анализа.
Но вот перейти к анализу самого поведения человека ему так и не удалось. Дело в том, что чувства и воля (то, что нами движет) у него находятся как бы «за» мыслью, то есть вне её. А значит, они оказыва-ются и вне значения, которое он исследует. В итоге значение у Выгот-ского так и осталось в рамках мира мыслей и чувств, не выходя на уровень реальных поступков. Он только подошёл к этой теме, поста-вил задачу, но решить её не успел.
В начале своего пути Выготский считал, что между человеком и окружающим миром стоит связующее звено — «стимул-средство». По его логике, это тоже должна быть единица психологического анализа. Позже её место заняло «значение-процесс».
А вот его ученик Леонтьев пошёл дальше. Он доказал, что насто-ящим связующим звеном является деятельность человека. Это не про-сто набор реакций, а целая система с собственной структурой, разви-тием и внутренними переходами.
Именно с создания теории речевого мышления начинается диа-лектическая психология Выготского. До этого психология просто опи-сывала борьбу разных сил — например, рефлексов или мотивов, но не объясняла, как из этой борьбы рождается что-то новое.
Раньше стимул или мотив рассматривались как что-то внешнее, что действует на человека извне. А вот того, что происходит внутри самого человека, в его внутреннем мире, в этих старых схемах просто не было.
Столкнувшись с трудностями, Выготский решил создать новую теорию. Именно в теории речевого мышления он впервые вплотную подошёл к тому, что позже назвали деятельностным подходом.
В психологии до сих пор спорят: использовал ли Выготский во-обще понятие «деятельность»? Некоторые считают, что в его культур-но-исторической теории этого слова нет, а значит, она не могла стать основой для теории деятельности, которую позже создал Леонтьев.
Действительно, слово «деятельность» у Выготского встречается редко. Но сказать, что он совсем его не знал, тоже нельзя. Этот термин в психологию ввёл ещё до него М. Я. Басов. Выготский употреблял слово «деятельность» только тогда, когда объяснял, что такое высшие психические функции (например, память или внимание, которыми мы управляем сознательно). А вот когда речь шла о простых, природных функциях, он это слово не использовал.
Для Выготского деятельность — это то, что объясняет культур-ную сторону жизни человека. То есть это не главное понятие в его тео-рии, оно не стоит на первом месте. На первом плане у него — поведе-ние, сознание и психические функции. Но всё же понятие «деятель-ность» у Выготского есть, просто оно играет второстепенную роль.
Понятие «деятельность» у Выготского — это не просто слово, ко-торое он где-то употребил. В своей теории речевого мышления он фак-тически создал основу для того, что позже стало называться «деятель-ностью».
Выготский считал, что главная единица речевого мышления — это значение слова. Но это не то слово, которое изучают лингвисты. Для него слово — это как маленькая модель человеческой деятельно-сти. Ведь слово не просто что-то называет, оно связано с миром, на что-то указывает, что-то описывает и даже может что-то изменить. Изучая речевое мышление, Выготский по сути пытался понять, как человек взаимодействует с окружающим миром. Позже эту задачу решил Леон-тьев, но уже с помощью понятия «деятельность».
Чтобы понять теорию Выготского, важно разобраться с поняти-ем «психологическое поле». Это всё, что составляет наш внутренний мир: наши желания, чувства, потребности. Именно они определяют, что для нас сейчас важно, а что нет. Одно и то же событие для разных людей будет иметь разный смысл в зависимости от их «психологиче-ского поля».
В этом поле и живут главные части нашего внутреннего мира. Выготский предположил, что у значения слова есть две стороны: зна-чение-для-себя и значение-для-другого. В одной из своих последних ра-бот он ввёл новое понятие — «аффективное поле». Это место, где встречаются две стороны значения: «значение» (то, что мы понимаем одинаково) и «смысл» (то, что это слово значит лично для меня). Дви-жение в этом поле начинается тогда, когда значение и смысл не совпа-дают.
Это был настоящий прорыв к пониманию того, как развивается наша психика. Хотя при жизни Выготского эта идея осталась скорее намёком, чем законченной теорией. Но именно эту мысль о несовпаде-нии смысла и значения подхватил Леонтьев. Он считал, что именно это противоречие и заставляет нашу психологическую систему разви-ваться. Только Леонтьев говорил уже не про «аффективное поле», а про саморазвитие деятельности человека.
Выготский, выбрав «значение» как главный инструмент для анализа, рассуждал так. У слова есть внутренняя сторона, и у неё две роли.
С одной стороны, значение существует «для меня самого». Позже Выготский стал называть это «смыслом» — то есть тем, что слово зна-чит лично для меня, какие у меня с ним ассоциации и воспоминания.
С другой стороны, значение нужно, чтобы общаться с другими людьми. Ведь мы можем понять друг друга только потому, что слова для нас имеют общее, разделяемое всеми значение. Как писал Выгот-ский: «Общение сознаний возможно только через значения».
Волевая активность — это, по сути, способность человека изме-нить своё отношение к ситуации. Выготский вводит понятие «относи-тельного значения поля для себя». Это сложный термин, но суть про-стая: он объединяет и одновременно различает два момента.
Есть объективное значение ситуации — то, что она значит для нас под влиянием наших потребностей и эмоций. А есть «значение для себя» — то, как мы сами оцениваем эту ситуацию, что мы в ней видим важного именно сейчас.
Изменить «значение для себя» — значит «переключиться» внут-ри себя. Например, включить какую-то свою потребность в более об-щую цель или посмотреть на ситуацию с другой стороны. Это и есть способность «встать над ситуацией», не дать ей собой управлять.
Если же человек не может выйти за пределы ситуации, он стано-вится её заложником. Это психологическое описание пассивности. Но это не значит, что человек ничего не делает. Наоборот, он действует, но его поведение полностью подчиняется либо внешним обстоятельствам, либо своим сиюминутным эмоциям. Он не управляет ситуацией, а си-туация управляет им.
Пассивность, по Выготскому, наступает тогда, когда у человека нет внутреннего конфликта. Это происходит, если то, что кажется важным в ситуации («объективное значение поля»), полностью совпа-дает с тем, что важно лично для него («значение для себя»). Проще го-воря, если внешние обстоятельства и внутренние желания полностью совпадают, человеку не нужно ничего менять или к чему-то стремиться — он просто плывёт по течению.
Отсюда следует простой вывод: по-настоящему человека застав-ляет действовать именно несовпадение. Когда то, что происходит во-круг, не совпадает с тем, чего он хочет или что для него важно, возни-кает внутреннее напряжение. Именно это напряжение и становится движущей силой любой активности.
Стоит вспомнить, что свою теорию речевого мышления Выгот-ский создавал в начале 1930-х годов. В то время использовать слово «значение» в психологии было настоящей революцией. Раньше психо-логи изучали в основном поведение или простые реакции, а значение считалось чисто языковым понятием, делом лингвистов.
Выготский же сделал смелый шаг: он поместил значение в центр своего «психологического поля» и придал ему глубокий психологиче-ский смысл. Благодаря этому психология перестала быть просто наукой о мышлении и памяти. Она стала изучать всю личность чело-века во всей её сложности, включая его чувства и отношение к миру.
У значения есть две стороны.
С одной стороны, это смысл — то, что слово или мысль значат лично для меня, мой внутренний мир.
С другой стороны, это то, что я хочу передать другим людям. Ко-гда я пытаюсь выразить свою мысль словами, я стараюсь сделать это логично и понятно для собеседника. Это и есть «значение-для-других». Именно благодаря этой функции мы можем общаться и понимать друг друга.
Но здесь есть одна загвоздка: когда я перевожу свою внутреннюю мысль во внешние слова, какая-то часть смысла неизбежно теряется. Мы не можем полностью «выложить» наружу всё, что чувствуем и ду-маем. Поэтому одна и та же мысль может быть сказана разными сло-вами, и прямой смысл слов никогда не совпадает на 100% с тем, что я на самом деле имел в виду. В любой речи всегда есть скрытый под-текст, «задняя мысль». По сути, вся наша речь — это своего рода ино-сказание.
Психолог А. В. Брушлинский ввёл понятие «недизъюнктивность психики». Это значит, что наш внутренний мир — это единое, непре-рывное целое, которое нельзя просто взять и разложить на отдельные кирпичики. (Кстати, Леонтьев говорил то же самое про деятельность).
А вот значение — это как раз попытка описать наш сложный внутренний мир с помощью отдельных частей: слов, формул, знаков или поступков. То есть значение — это тот «кусочек» или инструмент, который мы используем, чтобы разложить непрерывное целое на по-нятные элементы для анализа.
Мы постоянно что-то чувствуем и переживаем. Каждое наше пе-реживание для нас что-то значит. По сути, то, что происходит у нас внутри, всегда связано с каким-то смыслом снаружи. Этот смысл нель-зя просто разобрать на части — он всегда целый, как живое чувство. Недаром говорят, что смысл можно выразить только одним способом: в стихах или в математике нельзя пересказать всё «своими словами». Вспомните, как Лев Толстой на вопрос, о чём его роман «Анна Каре-нина», ответил: «Прочитайте». Ведь действительно, произведение ис-кусства невозможно пересказать — его нужно почувствовать.
Смысл — это что-то цельное и неделимое в нашем внутреннем мире. Но при этом наши чувства и мысли всё время меняются, перехо-дят из одного состояния в другое. Мы не можем чётко провести грани-цу между разными состояниями души — всё это как непрерывный по-ток. Когда же мы пытаемся выразить свои переживания словами, за-писать их или превратить в какой-то предмет, этот поток как бы «раз-резается» на отдельные кусочки. Получается уже не цельный смысл, а отдельные значения, которые можно объяснить логически.
Так и возникает разница между смыслом и значением: смысл — это живое, цельное переживание, а значение — это уже что-то чёткое, разделённое на части, как слова в тексте или предметы культуры. Именно это противоречие между смыслом и значением помогает нам развиваться и двигаться вперёд.
Очень сложно чётко разделить смысл и значение. Ведь то, что для меня — личный смысл, для других становится значением, когда они видят или используют то, что я сделал. Когда человек создаёт что-то — например, пишет книгу, рисует картину или мастерит вещь — он вкладывает в это своё внутреннее состояние. Но другие люди смотрят на это по-своему: для них это уже не просто личный смысл автора, а значение вещи.
Когда мы принимаем это значение, оно становится частью нас самих, меняет наше внутреннее состояние. То есть, когда мы понимаем и принимаем что-то новое, наш внутренний мир хоть немного, но ме-няется. Мы не говорим, становится ли он лучше или хуже — просто отмечаем, что он стал другим.
Наша жизнь и деятельность — это постоянный поток изменений. Каждое такое изменение можно представить как отдельный «смысло-вой организм». Если собрать все эти состояния вместе и посмотреть на них как на мозаику, получится уникальный узор — смысловой узор нашей личности или нашей деятельности.
Главное свойство смысла — его неповторимость. Каждый смысл можно выразить только одним-единственным способом, и если попы-таться пересказать его иначе, он уже будет не тем.
Представьте, что наша деятельность — это шар. В центре этого шара — человек, который наблюдает за окружающим миром. Ему ка-жется, что он видит реальность такой, какая она есть на самом деле. Но на самом деле мы видим мир не напрямую, а через призму нашего сознания.
Поверхность этого шара покрыта тонким слоем — это наше чув-ственное восприятие. Этот слой защищает наше сознание от всего, что может ему навредить. Поэтому то, что мы воспринимаем, никогда не совпадает с тем, что существует на самом деле. Наши органы чувств не дают нам «объективной» картины мира. Как говорят философы, бы-тие и явление не совпадают. Если бы они совпадали, нам не нужна бы-ла бы наука — всё было бы понятно сразу.
- Чувственный слой — это то, что мы видим, слышим, чувству-ем.
- Слой деятельности (сознание) — здесь происходят главные про-цессы: мы осознаём себя частью мира и одновременно чем-то отдель-ным. Это та самая «картинка» мира, которую мы строим у себя в го-лове.
- Ядро — в самом центре шара находится нечто загадочное. Это источник наших переживаний, которые постоянно сопровождают нас. Именно из этого ядра «всплывают» мысли и чувства, которые трудно выразить словами.
Когда мы хотим что-то сказать, часто оказывается, что слова не передают всей глубины мысли. Мы подбираем одно слово, потом дру-гое — и всё равно чувствуем, что чего-то не хватает. Это и есть те са-мые «муки слова». Мысль всегда богаче, чем значение слов, которыми мы её выражаем. Поэтому речь — это всегда немного иносказание.
Поэты и писатели пытаются «протоптать» новые дорожки от мысли к слову: создают новые значения, играют с языком, чтобы вы-разить то, что кажется невыразимым.
Все эти размышления о смысле и значении — попытка связать идеи Выготского с современностью. По его теории, мы живём не про-сто среди вещей, а среди людей и культуры. Человек — это тоже своего рода «предмет» культуры.
Мы вкладываем свой внутренний мир в предметы и в других людей. Мы создаём друг друга. В этом и заключается главная драма человеческой жизни:
- с одной стороны, каждый из нас — уникальный и самодоста-точный;
- с другой — мы проявляем себя только среди других людей и не можем существовать в одиночку.
Мы одновременно не нужны друг другу и не можем друг без дру-га.
Лев Выготский задался вопросом: а что же на самом деле стоит за значением слов и понятий? И сам же ответил: за значением всегда сто-ит эмоция.
Получается, что наш внутренний мир — это не просто набор мыслей и знаний. Это гораздо более широкое пространство, которое Выготский называл аффективным полем. Если сначала он говорил о «психологическом поле» — то есть о мире наших мыслей, памяти, внимания, — то потом понял: этого мало. Ведь наш внутренний мир — это прежде всего мир переживаний, эмоций, чувств.
Значит, чтобы по-настоящему понять человека, нужно изучать не только его мысли, но и его эмоции. Но Выготский считал, что эмоция — это не просто отдельная «функция» психики, как память или вни-мание. Эмоция — это состояние всего нашего внутреннего мира. По-этому для описания этого единства мыслей и чувств он стал использо-вать слово «переживание». Именно переживание — это главная едини-ца, из которой состоит наша душа. Мы не просто думаем, мы всё время что-то переживаем, и эти переживания неразрывно связаны с нашими мыслями.
Теперь, когда мы разобрались с этим, можно по-новому взгля-нуть на известные идеи Выготского.
Например, все знают про «зону ближайшего развития» (ЗБР). Выготский определял её как разницу между тем, что ребёнок может сделать сам, и тем, что он может сделать с помощью взрослого.
Но если посмотреть шире, эта зона — не только про детей. Мы, взрослые, тоже постоянно находимся в своей «зоне ближайшего разви-тия»! Каждый раз, когда мы общаемся с другими людьми, мы получа-ем что-то новое: новые смыслы, новые оттенки понимания. Общение меняет нас и обогащает наш внутренний мир.
То же самое касается и другой знаменитой мысли Выготского: он говорил, что любая высшая психическая функция появляется у ребён-ка дважды. Сначала — как совместное действие с другими людьми (социальное), а потом — как его собственное умение (индивидуальное).
Теперь мы понимаем: это правило работает не только для детей. Все мы — и взрослые, и дети — учимся новому именно так. Чтобы по-лучить новые смыслы и по-настоящему что-то понять, нам обязатель-но нужно взаимодействовать с другими людьми.

32. Культурно-деятельностная парадигма.
К 1930 году Выготский уже разработал свою знаменитую теорию интериоризации — это когда внешние действия и слова постепенно становятся частью нашего внутреннего мира, превращаются в мысли и чувства. Но на этом он не остановился. Последние четыре года жизни Выготский посвятил новой идее — как человек становится по-настоящему свободным и активным. Эти мысли он изложил в своей последней книге «Мышление и речь».
Выготский понял, что психология не должна ограничиваться только изучением того, как внешнее становится внутренним. Ведь слово — это не просто инструмент для размышлений, это мост между внутренним и внешним. Мы не только «впитываем» мир внутрь себя, но и выражаем свои мысли наружу — через речь, поступки, творче-ство. Этот процесс называется экстериоризацией.
Позже А.Н. Леонтьев развил эту мысль: мы воплощаем свой внутренний мир не только в словах, но и в предметах. Мы меняем окружающую среду, создавая вещи, которые отражают наши идеи и замыслы. Так появляются артефакты — предметы, тексты, техноло-гии, которые живут среди людей и влияют на них.
Культурно-деятельностный подход учит нас смотреть на мир шире: человек не просто усваивает опыт, он активно творит и преоб-разует мир вокруг себя, а потом этот изменённый мир снова влияет на человека.
Мы всегда живём среди людей и вещей, которые они создали. Причём сами люди — это тоже своего рода «артефакты», ведь нас формируют другие люди, общество и культура. Именно поэтому чело-век — существо социальное по своей природе.
Как только мама берёт малыша на руки, он сразу становится ча-стью общества. Всё, что он делает, происходит не напрямую, а через взрослого. Например, ребёнок тянется к игрушке — но сам достать её не может. Он как бы просит маму: «Дай!». Вся его жизнь на первых порах устроена так: он действует через других.
Интересно, что для самого малыша этот жест может быть не осо-знанной просьбой, а чем-то вроде волшебства. Он протягивает руку — и вдруг в ней оказывается игрушка. Для него это не магия, а просто так устроен мир: захотел — получил. Это похоже на то, как первобыт-ные люди видели мир — всё связано между собой по особым законам.
Социальность — это наше естественное состояние. Мы не просто биологические организмы, хотя у нас есть тело и органы. Мы состоим из клеток, молекул, атомов, но никто не называет человека «химиче-ским существом». Лягушка — биологическое существо, камень — фи-зический объект, потому что они живут по законам биологии и физики. А вот человек — особенный: его называют биосоциальным или даже психобиосоциальным существом.
Но сторонники культурно-деятельностного подхода с этим не со-гласны. Они считают, что человек подчиняется только социальным законам и является исключительно социальным существом.
Когда человеку дают кусок мяса, он не набрасывается на него, как зверь. Он берёт тарелку, нож и вилку, аккуратно нарезает мясо на кусочки и отправляет их в рот. Это не просто способ поесть — это це-лая культура, которая отличает нас от животных.
Некоторые критики говорят: «Попробуйте не кормить человека несколько дней — и он снова станет как зверь, будет рвать сырое мясо руками и глотать его, забыв про все правила».
Но сторонники культурно-деятельностного подхода отвечают иначе: если лишить человека еды, мы тем самым лишаем его человеч-ности, превращаем в существо, которое живёт только по биологиче-ским законам. Это не значит, что человек становится животным — это значит, что у него отнимают социальную оболочку, которая делает его человеком.
Об этом ещё в XIX веке писали марксисты, а XX век показал страшные примеры того, что бывает, когда людей лишают человечно-сти. Самые жуткие «эксперименты» по десоциализации проводили фашисты, превращая людей в безвольных исполнителей.
Культурно-деятельностная психология напоминает: все мы очень разные, но живём по законам добра, морали и нравственности. Об этом ещё Иммануил Кант писал в XVIII веке. Если с человека срывают эту социальную «надстройку», он действительно может превратиться в зверя. А если человека лишить жизни, он станет просто набором хи-мических элементов, а потом — физическим объектом.
А. Н. Леонтьев предложил новый взгляд на связь деятельности и сознания, используя принцип аддитивности. Обычно эти понятия рас-сматривают как два отдельных, но неразрывных элемента: если исче-зает одно, исчезает и другое. Например, поэт не только сочиняет стихи в голове (внутренняя деятельность), но и записывает их (внешняя дея-тельность). Рабочий не только крутит ручку станка (внешняя дея-тельность), но и заранее обдумывает свои действия (внутренняя дея-тельность).
Снаружи кажется, что человек просто переключается между эти-ми этапами: сначала думает, потом делает, потом снова думает. Но Вы-готский говорил о другом типе единства — целостности. Он считал, что внутренний мир человека нельзя просто разложить на сумму «внутреннего» и «внешнего». Это не две части, которые складываются вместе, а единое целое, которое больше, чем просто сумма своих ча-стей.
Это подводит к важному вопросу: как вообще устроен наш мир? Есть ли чёткая граница между тем, что внутри нас, и тем, что снару-жи? Взаимодействует ли сознание напрямую с внешним, материаль-ным миром? Если да, то получается, что сознание — это нечто отдель-ное, не связанное с телом и окружающим миром. Тех, кто так считает, называют идеалистами: для них сознание — главная часть пары «ма-терия и сознание».
А может быть, с миром взаимодействует именно наше тело, а со-знание просто «отражает» всё, что происходит? Тех, кто так думает, называют материалистами. Тогда возникает вопрос: зачем вообще нужно сознание? Какую роль оно играет? Может быть, оно управляет телом и направляет наши действия? Но как нечто неосязаемое, вроде мыслей, может управлять реальной, материальной материей? Или, возможно, сознание и материя вообще существуют параллельно и ни-как не связаны друг с другом? Многие философы и психологи так и считают. Есть даже мнение, что сознание — это просто побочный про-дукт, что-то вроде «шумового фона», который возник случайно в про-цессе эволюции и ни на что не влияет.
Ещё один вечный спор: что важнее — сознание или материя? Что из них появилось первым? Идеалисты считают, что всё начинается с сознания, а материалисты — что сначала была материя, а сознание появилось потом.
В итоге, если пытаться объяснить мир только с помощью этих противопоставлений, возникает слишком много вопросов без ответов. Поэтому многие учёные решили искать другие подходы. В советской психологии об этом заговорили сторонники культурно-деятельностного подхода, которые опирались на идеи марксизма. А на Западе похожие мысли высказывали представители экзистенциально-гуманистической психологии, которые считали, что главное — это личный опыт и свобода человека.

33. Постнеклассическая психология Выготского.
Философ В. С. Степин ввёл понятия «классическая», «некласси-ческая» и «постнеклассическая» наука. Он внимательно изучил труды физиков XX века, включая их черновики, письма и архивные матери-алы. В конце XX века Степин пришёл к выводу: наука — это не что-то единое и застывшее. Она меняется, и в зависимости от того, как учё-ные смотрят на свой предмет, можно выделить разные этапы развития науки: классическую, неклассическую и постнеклассическую.
То, что в психологии называют картезианской парадигмой, как раз относится к классической науке. Классическая наука считает, что её предмет существует сам по себе, объективно, независимо от сознания исследователя. Большинство людей, даже учёных, до сих пор думают, что наука работает именно в таком классическом формате.
В начале XX века, когда в науке ещё царили позитивистские идеи и зарождался логический позитивизм, появились новые формы познания — их сегодня называют неклассической наукой. Всё измени-лось после открытия, что материя может «исчезать», и учёные задума-лись: а как вообще изучать мир по-новому?
Особенно остро этот вопрос встал в 1920-х годах, когда физики обнаружили: параметры элементарных частиц нельзя измерить, если экспериментатор не связывает своё сознание с тем, что измеряет. Ока-залось, что результат эксперимента зависит от того, кто и как его про-водит. Это заставило учёных пересмотреть взгляд на научный метод: теперь стало ясно, что метод и предмет исследования неразрывно свя-заны, а сама объективность метода оказалась под вопросом.
Физики XX века стали говорить: важно не просто узнать у при-роды что-то новое, а правильно задать вопрос. Если ответ не тот, ко-торый ожидали, возможно, вопрос был сформулирован неверно. Глав-ная задача науки — найти такой метод, который позволит получить нужную информацию, а не «выпытывать» у природы её тайны. Ведь раньше, как говорил Фрэнсис Бэкон, считалось, что природу нужно подчинить, сделать своей рабыней и беспощадно выведывать у неё секреты.
Чтобы лучше понять разницу между классической и неклассиче-ской наукой, стоит вспомнить конец XIX века. В современной психо-логии часто говорят о «неклассической психологии Выготского». При этом психологи активно используют идеи философа В. С. Степина, ко-торый ввёл понятия классической, неклассической и постнеклассиче-ской науки. Интересно, что примерно в то же время психолог Д. Б. Эльконин назвал Выготского неклассическим психологом. Идеи Сте-пина и Эльконина возникли независимо, но вскоре психологи замети-ли: у философа и у Выготского удивительно похожие взгляды.
В итоге термин «неклассическая психология Выготского» стал очень популярным. Сейчас психологи всё чаще обращаются к работам Степина, чтобы лучше понять, какое место теория Выготского зани-мает среди классической, неклассической и постнеклассической науки.
Большинство философов не просто сидят за столом и придумы-вают мысли, которые затем записывают. Каждый серьёзный философ опирается на научные факты, полученные в различных областях науки. Выбор этих фактов часто зависит от интересов самого филосо-фа, и именно они формируют его философскую систему. Например, кто-то может больше интересоваться химией, а кто-то — биологией. Существует целое направление в философии, которое основывается на психологических фактах, и оно получило название философская ан-тропология.
В. С. Степин, изучая тексты физиков конца XIX — начала XX века, пришёл к выводу, что до конца XIX века физика считалась клас-сической наукой. В этой науке предмет исследования воспринимался как абсолютно объективный, не зависящий от исследователя. Это означает, что объект исследования находился вне «Я» исследователя. В классической науке, как и в психологии, объект противопоставлялся субъекту, и исследователь должен был «выпытывать» у природы её тайны, как говорил Фрэнсис Бэкон.
Таким образом, для классической науки характерно представле-ние о том, что природа — это нечто, что можно и нужно использовать для достижения человеческих целей. Это мнение хорошо выразил рос-сийский естествоиспытатель К. А. Тимирязев: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у неё — вот наша задача».
В классической науке природа представлялась как безжизнен-ный, механический мир, где всё подчинено строгим законам и состоит из неодушевлённых предметов. В этом холодном и безликом простран-стве живут люди — разумные, талантливые, способные мыслить. Именно интеллект считался главным инструментом, с помощью кото-рого человек подчиняет себе природу. Даже если мы произошли из природы, мы, по этому взгляду, качественно от неё отличаемся. Глав-ное, что выделяет человека, — это сознание. Неудивительно, что учё-ные всегда стремились разгадать его тайну: ведь поняв, как устроено сознание, можно понять и саму суть человека.
В XIX веке в науке чётко противопоставлялись внутренний мир человека и окружающая природа. Казалось, что картезианская пара-дигма — разделение на «мыслящее я» и материальный мир — достиг-ла своего пика. Чтобы этот взгляд изменился, должно было произойти что-то действительно необычное. Ведь люди тысячелетиями считали: человек — это не часть природы, а нечто высшее, управляющее ею.
В рамках этого подхода человека сравнивали с компьютером (как у когнитивистов), с часами (по мнению философов XVII–XVIII веков), с простым механизмом (как считал ассоцианист Джеймс Милль) или даже с сложным химическим соединением (по мнению его сына, Джона Стюарта Милля). Во всех этих моделях внутренний мир человека представлялся как жёсткая конструкция из отдельных элементов, ко-торые можно было бы почувствовать или хотя бы сравнить с чем-то материальным. Всё в человеке объяснялось простыми причинно-следственными связями, как в механизме или химической реакции.
В начале XX века физика пережила настоящую революцию. Учёные поняли: чтобы получить научный факт, обязательно нужен наблюдатель — человек. Без него многие явления просто не могут быть измерены или описаны количественно.
Особенно ярко это проявилось в квантовой механике. Оказалось, что если две элементарные частицы разлетаются в разные стороны, мы не можем одновременно узнать всё о каждой из них. Например, ес-ли измеряем скорость одной, то теряем информацию о массе другой.
В 1927 году датский физик Нильс Бор сформулировал знамени-тый принцип дополнительности. Суть его в том, что некоторые харак-теристики микрообъекта (например, координата и импульс, то есть скорость) невозможно точно измерить одновременно. Чем лучше мы знаем одну, тем меньше знаем о другой. Это не техническая проблема, а фундаментальный закон природы.
Бор объяснил это очень просто: чтобы измерить импульс части-цы и не изменить его сильно, нужен лёгкий и подвижный прибор. Но тогда прибор сам будет двигаться, и мы не сможем точно определить положение частицы. А если взять тяжёлый прибор для измерения ко-ординаты, он изменит импульс частицы, и мы его не узнаем.
Это явление называется соотношением неопределённостей, его сформулировал немецкий физик Вернер Гейзенберг. Он показал: нель-зя в одном эксперименте узнать и координату, и импульс частицы. Для этого нужны два разных прибора и два разных измерения — и даже тогда мы получим только часть информации.
В начале XX века наука вступила в новый этап своего развития. Учёные начали понимать: чтобы изучать разные объекты, нужны не только новые приборы, но и особые методы — иногда даже сам иссле-дователь становится частью эксперимента. Такой взгляд на человека как на «устройство», познающее мир, характерен для неклассической науки.
Физики обнаружили удивительную вещь: то, что мы узнаём о природе, зависит от того, какой вопрос мы ей задаём и на что обраща-ем внимание. Оказалось, что результат эксперимента во многом опре-деляется самим исследователем. Этот этап развития науки философ В. С. Степин назвал неклассической наукой.
В неклассической науке объект исследования больше не считает-ся абсолютно независимым от человека. Чтобы понять и объяснить предмет, нужен особый метод — а иногда и особый «прибор» для каж-дого случая. Причём таким «прибором» можно считать и самого учё-ного. Ведь именно человек формулирует задачу, выбирает способ ис-следования и интерпретирует результаты.
В отличие от классической науки, где внутреннее состояние ис-следователя не имело значения, в неклассической науке на него обра-щают особое внимание. Здесь важны интересы, установки, даже мо-ральные принципы учёного. Получается, что для раскрытия тайн природы нужен не только сложный эксперимент, но и человек со своим уникальным внутренним миром. В любом, даже самом технически оснащённом исследовании, всегда присутствует личность исследовате-ля.
После неклассической науки наступает новый этап — постне-классическая наука. В этот период учёные начинают понимать: иссле-дователь взаимодействует с природой не просто как с объектом или «аппаратом». В дело вступает сознание самого учёного, его личные взгляды, ценности и интерпретации. Получается, что предмет исследо-вания становится не просто объективной реальностью, а чем-то, что человек наделяет определёнными смыслами и характеристиками.
Когда психолог Д. Б. Эльконин ввёл термин «неклассическая психология Выготского», он, по сути, использовал это понятие так же, как философ В. С. Степин — термин «постнеклассическая наука». По-этому психологам удобнее рассматривать признаки постнеклассиче-ской науки на примере современных тенденций в психологии.
Особенно важно здесь внимательно отнестись к тому, что сделал Л. С. Выготский. Он стремился создать совершенно новое видение ми-ра и человека. Если мы поймём его подход, это поможет по-новому взглянуть не только на психологию, но и на роль всей науки в целом.
В классической науке господствовал подход, где исследователь (субъект) и изучаемый объект были строго разделены: учёный наблю-дает за миром со стороны, а мир существует сам по себе. Но в постне-классической науке всё меняется — теперь сам человек, его внутрен-ний мир, становится главным объектом исследования. И это касается не только психологии, но и других наук.
Получается, что, не разобравшись, кто такой человек, не изучив его природу и сознание, мы не сможем по-настоящему понять и то, что происходит вокруг нас. Ведь всё, что мы познаём, проходит через наше сознание.
Если у нас есть сознание, и оно, как говорил психолог Уильям Джеймс, становится главной функцией организма, подчиняя себе все остальные, то мы буквально живём «внутри» этого сознания. Это зна-чит, что все наши старые привычки и реакции теперь зависят от того, как работает наше сознание. Мы уже не можем смотреть на мир от-дельно от себя — мы всегда видим его через призму собственного «я».
Сознание — это не просто «дополнение» к нашему телу или ма-териальному миру. Это как вспышка, которая освещает нашу встречу с реальностью. Чтобы понять мир, человек должен пропустить его че-рез своё сознание. Мы привыкли говорить о физических коэффициен-тах — например, о коэффициенте преломления света, когда он прохо-дит через воду или стекло. Но мы пока не знаем, каков «коэффициент преломления» мира, когда он проходит через наше сознание. Именно культурно-деятельностная психология пытается найти ответ на этот вопрос и даже «настроить» наше сознание, как мы настраиваем зрение с помощью очков.
Мы все живём внутри своеобразной линзы, которая сформиро-валась в процессе эволюции. Эта линза — наше сознание, и через неё мы видим всё вокруг. Мы словно находимся под невидимой аурой соб-ственного восприятия.
Л. С. Выготский считал, что мы замечаем не всё, что нас окружа-ет, а только то, что не мешает нашему внутреннему миру и не опасно для нас. Это не должно удивлять: мы ведь знаем, что глаз видит толь-ко определённые электромагнитные волны. Что находится за предела-ми этого диапазона? Что бы мы увидели, если бы могли воспринимать всё, что есть вокруг? Очевидно, что существует иная реальность, ко-торую мы не замечаем. Просто мысль о том, что за границей нашего сознания могут быть какие-то «невидимые сущности», кажется нам странной или даже пугающей — хотя с научной точки зрения это вполне логично.
Л. С. Выготский считал, что наше сознание не просто отражает мир, а как бы «прыгает» вслед за природой, стараясь защитить наш внутренний мир. Многие думают, что сознание — это как линейка или весы: оно помогает сравнивать вещи, измерять их и делать выводы. Но Выготский с этим не согласен. Он говорит: даже обычный градус-ник измеряет температуру точнее, чем наше сознание! Ведь в одной и той же комнате одному человеку может быть холодно, а другому — жарко, хотя градусник показывает одно и то же.
Выготский спорит с философом Дж. Локком, который считал, что органы чувств дают нам полную картину мира. На самом деле, по Выготскому, всё наоборот: наши чувства работают как фильтр или стража. Они не пускают внутрь всё подряд, а отсеивают то, что нам чуждо или может навредить. Как потом скажет А. Н. Леонтьев, эта «чувственная ткань» защищает нас от «демонов и призраков» внешне-го мира.
Мы знаем о мире только то, что пропускает этот фильтр. И пока мы не поймём, как он работает — этот своеобразный «коэффициент преломления» реальности через наше сознание, — мы не сможем по-настоящему узнать, как устроен объективный мир вокруг нас.
Одно из главных отличий постнеклассической науки — это по-нимание того, что любой предмет не стоит на месте, а постоянно раз-вивается. Классическая физика, основанная на идеях Ньютона, при-учила нас думать, что предметы можно изучать как нечто неизменное или меняющееся только под внешним воздействием. Этот подход рас-пространялся и на живую природу. Но на самом деле само развитие мы не видим — мы замечаем только его внешние проявления, то есть то, как предмет меняется снаружи. Внутренние причины развития, его «генетический код» или генотип, всегда скрыты от наших глаз.
Даже если мы будем годами наблюдать за чем-то, мы увидим только внешние перемены, а не сам процесс развития. Чтобы понять, почему происходят изменения, нам приходится строить предположе-ния, опираясь на знания и логику.
После работ Чарльза Дарвина наука пришла к важному выводу: развитие нельзя оставлять за рамками исследований. Этот взгляд стал близок и психологам. Они поняли: чтобы по-настоящему изучить предмет, нужно обращать внимание не только на его внешние прояв-ления (фенотип), но и на внутренние, скрытые механизмы (генотип).
Особенно активно эту идею развивали Курт Левин и Лев Выгот-ский. В психологии появились специальные эксперименты — форми-рующий и генетический. С их помощью учёные отслеживают, как предмет меняется на разных этапах развития. Например, под руковод-ством Выготского А. Н. Леонтьев открыл знаменитый «параллело-грамм развития», который наглядно показывает, как внутренние и внешние факторы влияют на становление психики.
Современные учёные всё чаще обращают внимание на то, как исследователь и предмет его изучения влияют друг на друга. Раньше считалось, что только человек (исследователь) может изменять объект, а сам объект остаётся пассивным. Потом появилась мысль, что и объ-ект может влиять на человека — например, менять его взгляды или даже сознание.
Сейчас в науке набирает популярность идея, что человек и мир вокруг него не могут существовать друг без друга. Они как бы «созда-ют» друг друга в момент встречи — когда человек активно взаимодей-ствует с миром. Эту мысль хорошо объясняет концепция Выготского о том, как внешние действия становятся внутренними мыслями и наоборот.
Проще говоря, современная психология считает: чтобы быть уверенным в существовании мира, нужно не просто ждать, когда он на нас подействует, а самим активно с ним взаимодействовать. Только в таком «диалоге» и рождается настоящее понимание.
Снова становится важной мысль из неклассической науки: не стоит относиться к природе как к кладовой, из которой можно просто взять всё, что нужно. Важно уметь задавать правильные вопросы — тогда природа сама «подскажет» ответы. А если мы не умеем спраши-вать, появляется соблазн просто ломать и отнимать.

34. Математика и психология.
Вопрос о единицах в психологии напрямую связан с тем, можно ли вообще применять математику для изучения души и поведения че-ловека. Многие уверены, что математика в психологии не только не нужна, но и невозможна: ведь внутренний мир человека слишком сло-жен и не поддаётся никаким научным измерениям.
Сегодня большинство психологов используют математику двумя основными способами:
- считают статистику по результатам своих исследований;
- строят математические модели для объяснения психических процессов.
Однако есть и те, кто смотрит на математику иначе. Прочитав Канта, они пришли к мысли, что математика — это не просто наука, а особый способ работы с материалом, особый инструмент мышления. А после знакомства с идеями Гуссерля поняли: математика — это не только про естественные науки, это ещё и огромная область философ-ских размышлений.
В центре этих размышлений — проблема единицы: что именно мы считаем, как мы это делаем и правильно ли мы вообще выбираем объект для счёта. Получается, главное в математике — не сложные формулы и не статистика, а простые вопросы арифметики: что, как и зачем мы считаем.
Математика, которую придумали для изучения внешнего мира и которой пользуются естествоиспытатели, не очень-то подходит для психологии. Ведь психология изучает внутренний мир человека, а не физические объекты. Получается, что для психологии нужен свой, осо-бый математический метод — его ещё только предстоит создать. Такой метод должен позволять рассматривать человека как единое целое, а не разбивать его на отдельные кусочки.
Сейчас в психологии всё наоборот: внутренний мир человека ча-сто «разбирают на части», а потом просто пересчитывают эти элемен-ты. Это похоже на то, как описывают только внешние проявления, не понимая сути.
Интересно, что даже сами математики не всегда уверены, что та-кое «единица» и как её определить. Тогда возникает вопрос: а почему в психологии до сих пор нет своей «единицы» — то есть такого базового элемента, с которого всё начинается? Единственный, кто серьёзно за-думался об этом в психологии, был Выготский. Он понял, что психо-логия — это не просто наука, а огромный пласт философии, без кото-рого невозможно понять ни человека, ни саму науку.
Психологии действительно нужна математика, но не обычная, а какая-то совсем другая — можно даже сказать, философская. Такой математики пока не существует, и создать её без помощи философов вряд ли получится. Если коротко: математика нужна людям, чтобы научиться правильно задавать вопросы.
Если каждый человек — это уникальная личность со своим смысловым миром, то и законы логики он может использовать по-своему. Получается, что мир, который строит для себя один человек, отличается от миров других людей. Знаменитая фраза Гераклита: «У бодрствующих единый общий мир, во сне же каждый уходит в свой собственный», — скорее подходит для мира чувств, да и то не всегда. А вот мир смыслов у каждого свой, и тут всё индивидуально.
Когда много людей действуют вместе, их поведение напоминает броуновское движение — хаотичное и непредсказуемое. Но если по-смотреть на это с точки зрения больших чисел, можно найти законо-мерности и даже сделать математически точные выводы. Поэтому на уровне общества и групп психология вполне может использовать обычную математику.
Совсем другое дело — когда речь идёт о фундаментальных иссле-дованиях личности или о работе психолога с конкретным человеком. Здесь привычные математические методы не работают и работать не будут, потому что:
- Нет чёткого предмета изучения. В психологии почти столько же предметов исследования, сколько и самих психологов. Каждый изучает что-то своё: один — память, другой — эмоции, третий — поведение.
- Если не понятно, что изучаем, то и измерять нечего. Нельзя придумать инструмент измерения, если мы сами не знаем, что именно хотим измерить.
- Нет нормы или эталона. В других науках есть стандарты: например, метр или килограмм. В психологии такого «эталона» нет, поэтому сложно сравнивать результаты разных людей.
Всё это создаёт большие трудности для создания научного метода в психологии. И снова возникает вопрос: а вообще, зачем человеку нужна психология? Чем она ему реально помогает?
Одна из самых популярных форм исследования — это экспери-мент. Хотя многие психологи говорят, что изучают «душу» или «пси-хику» (то есть то, что нельзя увидеть или потрогать), на практике они всё равно стараются сделать свои методы объективными, как в есте-ственных науках. В итоге психология превращается в науку об усред-нённых характеристиках: например, «средний человек запоминает 7 слов из 10».
Но тут есть проблема: такие эксперименты показывают только то, что лежит на поверхности, то, что мы можем осознать. Глубинные, личные, феноменологические уровни психики остаются «за кадром». Большинство исследователей этого как будто не замечают.
Кроме того, усреднённые данные (полученные с помощью стати-стики) описывают только внешние проявления, а не внутреннюю суть. А ведь наше восприятие мира постоянно меняется — оно зависит не только от внешних событий, но и от нашего внутреннего состояния.
Если мы признаём, что внутри человека постоянно взаимодей-ствуют разные уровни психики, нужно искать новые методы исследо-вания.
Выдающийся психолог Лев Выготский предложил: не разбивать психику на мелкие элементы, а искать в ней «единицы» — такие це-лостные кирпичики, которые уже содержат в себе основные свойства целого. Только так можно по-настоящему понять человека.
Попытки применить математику в психологии начались ещё в XIX веке, например, с Иоганна Гербарта. Учёные, которые работали в духе классического естествознания, считали: внутренний мир человека проявляется в его поведении, а значит, его можно описать с помощью математики — так же, как описывают физические или химические процессы.
Особенно ярко этот подход проявился в бихевиоризме. Сторон-ники этого направления говорили: старая психология выросла из фи-лософии и религии, поэтому её термины часто пустые и бессмыслен-ные. Вместо этого нужно брать пример с естественных наук — искать объективный предмет и методы исследования, включая математиче-ские.
Были и другие взгляды. Например, интроспекционисты (такие как Эдвард Титченер) считали, что человек воспринимает мир двояко: с одной стороны, мы можем что-то измерить (например, яркость света в люменах), а с другой — просто почувствовать (светлее или темнее). Эта идея легла в основу психофизики — направления, которое изучает связь между физическими стимулами и нашими ощущениями. Самые известные законы в этой области носят имена Вебера, Фехнера и Сти-венса.
Многие люди, далёкие от математики, считают её чем-то вроде идеального, строгого языка, построенного на незыблемых правилах. Им кажется, что математические символы и формулы — это такой же объективный инструмент для описания мира, как наши чувства и мысли. Иногда даже говорят, что математика — это способ обмени-ваться целостными образами (гештальтами).
На самом деле всё гораздо сложнее.
С одной стороны, математика действительно отлично описывает то, что мы можем увидеть, потрогать или измерить — физические предметы и связи между ними. Огромную роль в этом сыграл философ Декарт. Он отделил сознание человека от физического мира, как бы «вынес душу за скобки». Благодаря этому на многие годы стало счи-таться, что математика подходит только для изучения неодушевлён-ных вещей, а внутренний мир человека — это уже не её область. Как пишет психотерапевт Эрвин Страус, такой подход позволил подчинить всю природу законам физики, но при этом сознание осталось «за бор-том».
Получается, что классическая математика хорошо работает там, где есть объекты, но не там, где есть живое переживание, чувства, смыслы. Мы можем посчитать сколько людей что-то чувствуют, но не можем измерить само чувство.
Сегодня большинство психологов используют математику имен-но в таком «классическом» виде — как набор статистических формул. С их помощью ищут связи между числами, полученными в ходе опро-сов или тестов. Но эти числа — уже результат упрощения: чтобы их получить, нужно отвлечься от живого человека и превратить его пе-реживания в сухие данные. Часто при этом теряется суть: мы рассуж-даем о предмете исследования, не понимая до конца, как эти цифры связаны с реальными чувствами и мыслями.
Что касается более сложных и интересных способов применения математики в психологии, современные психологи ими почти не поль-зуются. Возможно, причина в том, что многие психологи по складу ума — гуманитарии, и математика кажется им чем-то чуждым. Из-за этого возникает опасение: если слишком увлечься математикой и формула-ми, можно упустить главное — живую сложность человеческого мира, превратив его в простую схему.
Существует и другой взгляд на математику. Это не просто ин-струмент для подсчёта видимых предметов, а способ проникнуть вглубь реальности — туда, куда не дотягиваются наши органы чувств.
С этой математикой связана идея о том, что есть некий скрытый мир, который мы не можем увидеть или потрогать, но можем описать с помощью символов и логических правил. Возможно, такая матема-тика будет строиться на древних понятиях, о которых писал философ Алексей Лосев, разбирая труды греков. Он говорил о логосе (смысле, слове) и эйдосе (образе, идее), которые тесно связаны между собой.
Французский мыслитель Мишель Фуко объяснял это так: древ-ние греки считали, что нужные знания должны быть не просто в голо-ве, а буквально «под рукой», как инструмент или даже как часть тела — «чуть ли не в мышцах».
Похожие мысли были и у философа Иммануила Канта. Он счи-тал, что настоящая наука — это та, которую можно описать математи-чески. Именно такую, «глубокую» математику противопоставлял обычной, описательной психологии Лев Выготский.
Современный физик и математик Роджер Пенроуз тоже говорит об этом. Он считает, что большинство учёных верят: математика — это не выдумка человека, а некая вечная структура со своими закона-ми. Возможно, наш физический мир — это просто проявление этого вневременного мира математических идей.
Самое удивительное, что законы природы идеально подчиняются математическим формулам. Чем больше мы узнаём о Вселенной, тем сильнее кажется, что реальный мир как бы «растворяется», и за ним остаётся только чистая математика — мир правил и понятий.
Редко встретишь гуманитария, который бы одобрял использова-ние математики для изучения внутреннего мира человека. Большин-ство из них сразу вспоминают философа Эдмунда Гуссерля. Он утвер-ждал, что идея создать универсальную науку о мире по образцу гео-метрии — это просто бессмыслица. По его мнению, для мира душ, для нашей психики, такой строгой и объективной науки, как физика или математика, в принципе быть не может.
С одной стороны, такая позиция ставит серьёзный барьер перед теми учёными, которые всё же пытаются найти математические зако-ны для психологии. Получается, что любые их попытки заранее обре-чены на критику.
Тем не менее, современные исследователи не сдаются. Например, Балл и Мединцев, а также Беспалов в своих работах 2016 года пытают-ся по-настоящему «математизировать» психологию. Но пока эти по-пытки выглядят скорее как стремление подогнать психологию под научные стандарты, чем как настоящее открытие законов души. Часто это воспринимается как излишнее усложнение или уход от сути психо-логических явлений.
Важно сделать одно очень серьёзное уточнение. Математика — это не просто набор цифр и формул. Это, по сути, символический язык, с помощью которого мы описываем то, что изучаем.
Главная особенность математики в том, что она не считает сами предметы — камни, деревья или людей. Она изучает только отноше-ния между ними: больше, меньше, быстрее, медленнее, часть от целого. Математическое описание всегда абстрактно. Это не сама реальность, а скорее карта или модель, которая помогает нам в ней разобраться.
Слово «символ» в психологии используется очень часто, но обычно его не изучают как отдельное явление. Мы постоянно говорим о символах: флаг — это символ страны, герб — символ государства. В книгах Карла Юнга символам посвящены целые главы, а психоанализ вообще построен на расшифровке символов.
Есть интересная мысль: люди не придумывают слова просто как удобные ярлыки для общения. Наоборот, сами слова и символы как будто «используют» нас, чтобы проявиться в мире и раскрыть свой глубокий смысл.
Символ работает как внутренний «орган». Он помогает человеку перейти от простого переживания к настоящему, глубокому событию — например, в ситуации, когда мы о чём-то просим или ищем смысл.
Главная цель любой науки — это символизация. Наука становит-ся настоящей наукой только тогда, когда начинает работать с симво-лами, а не просто с предметами.
Многие думают, что главное в науке — это эксперименты и воз-можность повторить результат. Но это не совсем так. Настоящая наука начинается там, где появляются символы — абстрактные знаки, кото-рые заменяют реальные вещи.
Например, математика становится наукой не тогда, когда мы пе-ресчитываем яблоки или камни. Она становится наукой, когда начи-нает оперировать абстрактными понятиями: число, функция, пере-менная. То же самое касается физики, химии и биологии. Они стано-вятся настоящими науками только тогда, когда начинают использо-вать идеальные объекты — например, «идеальный газ» или «точку», — которые обозначаются с помощью математических символов.
Как говорил Эйнштейн, математические формулы точны только до тех пор, пока они не пытаются идеально описать реальный мир. Как только мы прикладываем их к жизни, появляется неточность.
Символизация позволяет науке не просто описывать мир, но и постоянно создавать новые идеи и понятия. Это и есть главная движу-щая сила науки.
Истоки такого взгляда на мир можно найти ещё у древнегрече-ского философа Пифагора. Он представлял мир как систему сфер, где всё построено на противоположностях: предел и беспредельное, свет и тьма. Для пифагорейцев числа были не просто способом считать. Они считали, что:
- числа — это сущность всех вещей;
- числа имеют форму и занимают место в пространстве;
- числа материальны;
- числа священны и божественны.
Это можно понимать по-разному.
Если мы делаем упор на слове «вещи», то получается, что всё во-круг нас можно описать числами. Это взгляд на мир как на то, что можно измерить и посчитать.
А если мы ставим акцент на слове «число», то выходит, что весь наш мир — это лишь проявление некой числовой реальности в нашем сознании. Это уже более философский, даже мистический взгляд.
И каждый сам для себя решает, что такое эта «числовая реаль-ность».
Чтобы применить математику к психологии, нужен особый под-ход. Недостаточно просто взять готовые формулы. Нам нужна своего рода «призма», которая поможет перевести математическое мышление на язык внутреннего мира человека.
Такой подход требует не только использовать уже известные ма-тематические методы, но и создавать совершенно новые, которые по-дойдут именно для психологии. В первую очередь речь идёт о так называемых качественных методах в математике. Их основы заложил великий учёный Анри Пуанкаре.
Например, можно вспомнить знаменитую теорему Гёделя о не-полноте или теорему Кантора. Если говорить просто, теорема Кантора доказывает: целое — это не просто сумма его частей. Например, не-прерывный отрезок (континуум) «больше», чем набор отдельных то-чек. Это очень важная мысль для психологии: личность — это не про-сто набор отдельных качеств или черт.
Сегодня физика описывает мир совсем не так, как мы его видим и чувствуем. Современная наука (постнеклассическая) сильно отлича-ется от классической. Между теорией и экспериментом теперь лежит огромная пропасть, которую заполняют сложные математические формулы и «промежуточные переменные».
Из-за этого у физиков появилась новая проблема: как объяснить свои открытия обычным людям? Как перевести сложный язык мате-матики на человеческий язык? Физиков это не слишком пугает. Они уже привыкли к тому, что реальность гораздо фантастичнее наших ощущений, и спокойно движутся в сторону идей Платона (идеи реаль-нее материи).
А вот психологи до сих пор часто держатся за идею, что главное — это то, что мы чувствуем здесь и сейчас. Они словно остались на обочине науки, защищая примат чувственного опыта.
Суть не в том, чтобы просто найти физические законы. Главное — научиться описывать то, что мы познаём, с помощью математиче-ских символов.
Поэтому использовать математику для изучения человека — это не кощунство. Тем более что у самой математики сейчас те же пробле-мы, что и у психологии. Математики тоже ищут свой предмет и даже обращаются за помощью к философии (например, к феноменологии Гуссерля).
Конечно, это не значит, что нужно отказаться от привычных ме-тодов психологии. Без традиционных описаний и терминов любая но-вая теория будет неполноценной.
Пока идеальная математизация психологии остаётся мечтой, нам приходится работать с тем научным языком и инструментами, кото-рые есть у нас сегодня.

Заключение.
Мы описали основные идеи культурно-исторической психологии. Это направление, основанное Львом Выготским, сегодня становится особенно актуальным. Один современный учёный даже сказал, что Выготский слишком рано заглянул в будущее» науки.
Выготский объединил идеи разных философов — Спинозы, Геге-ля, Маркса — и пришёл к важному выводу. Он предложил использо-вать «значение» как главный кирпичик для изучения психики.
Но «значение» здесь — это не просто смысл слова. Это своего ро-да единица нашего внутреннего мира, которая живёт по законам це-лостности. Внутри нас постоянно борются две силы:
Значение — это то, что мы знаем, чему нас научили (например, «воровать — это плохо»).
Смысл — это то, что важно лично для нас здесь и сейчас (напри-мер, «мне очень нужны деньги»).
Именно конфликт между этими двумя составляющими заставля-ет нас меняться и развиваться.
Как это можно использовать на практике?
Такой взгляд на человека открывает много возможностей:
1. В психотерапии. Терапевт может помогать человеку справ-ляться с внутренним напряжением. Ведь каждый из нас постоянно сталкивается с тем, что наши личные желания (смыслы) не совпадают с правилами и знаниями (значениями). По сути, этим уже давно зани-маются гуманистические психологи, например, Карл Роджерс.
2. В семье и на работе. Этот подход отлично помогает разбирать-ся в конфликтах между людьми. Понимая, что у каждого своя система «значений» и «смыслов», можно наладить отношения в семье или в рабочем коллективе.
3. В бизнесе. Руководители могут лучше понимать мотивацию со-трудников и клиентов.
4. В политике. Это, пожалуй, самое важное сегодня. Если полити-ки научатся понимать, что у представителей других стран просто дру-гие «значения» и «смыслы», возможно, миру будет проще договорить-ся. Ведь сейчас недопонимание между государствами достигло крити-ческой точки.
Этот подход можно успешно применять и в патопсихологии (изу-чении психических расстройств).
Представьте, что внутренний конфликт — это норма. Пока он находится в разумных пределах, человек развивается гармонично. Это как двигатель: небольшое трение необходимо для работы. Но если конфликт становится слишком сильным, система ломается. Психика не выдерживает нагрузки, и гармоничное развитие прекращается. На смену ему приходят искажения, которые мы и называем патологией или болезнью.
Этот взгляд на человека имеет огромное значение и для нашего мировоззрения.
Если принять эту идею, получается, что человек по своей приро-де обречён на взаимное непонимание. Мы не можем до конца понять ни себя, ни других людей. Можно даже сказать, что главная особен-ность человека — это быть «Человеком непонимающим».
Мы не знаем, помогло бы это знание сделать жизнь легче. Но, по крайней мере, люди были бы предупреждены: опасность того, что нас не поймут или что мы не поймём другого, заложена в самой нашей
Теория речевого мышления может подсказать, как решить одну из самых сложных проблем современности — найти общечеловеческие ценности.
Когда люди общаются, они неизбежно влияют друг на друга и меняют взгляды и убеждения собеседника. Поэтому у людей, которые часто взаимодействуют (например, в семье, в кругу друзей или на ра-боте), системы ценностей становятся очень похожими. Это логично: чем больше мы общаемся, тем лучше понимаем друг друга.
У разных народов, религий и национальностей ценности, конеч-но, отличаются сильнее. Но даже при всех этих различиях у всех людей на планете есть что-то общее. Иначе мы бы вообще не смогли общать-ся! Сам факт того, что мы способны понять друг друга (пусть и не все-гда идеально), доказывает: у нас есть минимальный набор общих смыслов. Именно эти общие элементы в наших системах ценностей и можно назвать общечеловеческими ценностями.
Из этой теории следуют и другие важные выводы. Главный из них касается попытки применить математику к изучению нашего внутреннего мира.
Выготский поставил вопрос о «единице» анализа психики. Это заставляет нас по-новому взглянуть на связь математики и гумани-тарных наук. Возникает интересный вопрос: а какое место вообще должна занимать психология в общей системе научных знаний? Если мы научимся измерять внутренний мир, изменится ли классификация наук и наше представление о том, что такое психология?
В XIX веке жил философ Огюст Конт, который придумал свою систему классификации наук. В его схеме психологии вообще не нашлось места! Конт считал, что психология — это ещё не настоящая наука, а скорее философия или метафизика.
Для того времени он был во многом прав: психология тогда только зарождалась. Но с тех пор многое изменилось. Психология вы-росла, отделилась от философии и стала вполне «положительной» наукой, которая опирается на факты и эксперименты.
Система Конта была основана на простой идее: наука развивает-ся линейно, как стройное здание. Новое знание можно получить, толь-ко опираясь на старое. Это похоже на то, как к фундаменту постоянно пристраивают новые этажи. Знания просто накапливаются одно за другим, и так происходит непрерывный прогресс. Такой взгляд на науку был очень популярен в эпоху классической науки.
Позже учёные составляли новые классификации наук. В неклас-сической науке появилась идея, что науки нельзя выстраивать в одну линию. Их лучше представить в виде плоскости или сети.
При этом почти все исследователи сходились в одном: психология занимает центральное место. Многие даже считали, что в будущем именно психология станет главной наукой о человеке и основой для всех гуманитарных знаний. Об этом, например, говорил известный психолог Алексей Леонтьев.
В XX веке в Советском Союзе была очень популярна классифи-кация, которую предложил философ Борис Кедров. Он считал, что науки нельзя делить просто по порядку.
Он выделил три большие группы:
1. Естественные науки (физика, химия, биология).
2. Социальные науки (история, социология, экономика).
3. Философские науки.
Если нарисовать это схематически, получится треугольник, где каждая вершина — это одна из этих групп.
А вот психология находится прямо внутри этого треугольника. Почему? Потому что человеческое мышление изучают не только пси-хологи. Им занимаются и философы, и логики, и социологи. Психоло-гия тесно связана со всеми науками сразу, но самая крепкая её связь — с философией.
Знаменитый швейцарский психолог Жан Пиаже по-своему взглянул на место психологии среди других наук.
Раньше все думали так: психология — наука молодая, поэтому она должна брать знания у «старших товарищей» — физики, биоло-гии, социологии. Это было логично: нужно же на что-то опираться.
Но Пиаже в 1966 году в Москве задал совсем другой вопрос: а что сама психология может дать другим наукам?
Его ответ был таким: психология занимает центральное место. Она не просто результат развития всех остальных наук, но и ключ к пониманию того, как эти науки вообще появились и развиваются.
Пиаже объяснял это так:

С одной стороны, психология зависит от других наук (например, от биологии или физики).
Но с другой стороны, ни одна наука невозможна без психологии. Ведь чтобы понять, как работает физика или химия, нужно сначала понять, как работает мышление учёного, который делает открытия.
Пиаже считал, что будущее психологии — в тесном сотрудниче-стве с другими науками.
Мы видим будущее психологии иначе. Психика — это не то, что можно «включить» или «выключить». Невозможно представить живое существо, которое что-то чувствует и при этом живёт без психических процессов. Даже когда человек спит, его психика работает.
Это касается абсолютно всех: любого человека, в любой стране и в любую эпоху. Невозможно представить, чтобы Менделеев создал свою таблицу, не используя мышление и память. Даже там, где мы привык-ли считать психику лишней — например, при дыхании или инстинк-тивных действиях — она всё равно присутствует.
Чтобы принять такую точку зрения, нужно согласиться с одной важной мыслью: мозг и тело — это не «органы» психики, а её инстру-менты. Это возвращает нас к идее Аристотеля, который говорил, что душа — это «энтелехия» тела, то есть его суть или форма. Для этого нам нужно заново переосмыслить отношения между душой и телом с точки зрения философии.
Современная наука (постнеклассическая) подсказывает нам но-вый взгляд. Если представить науки в виде треугольника (как предла-гал Кедров), где психология в центре, то можно «потянуть» психоло-гию вверх. Тогда мы получим пирамиду наук.
В этой системе психология оказывается не просто одной из наук, а главной. Получается, что мы не можем адекватно изучать мир (фи-зику, химию, историю), пока не поймём психологию самого исследова-теля — человека.
Возможно, философ Гуссерль был прав: пока у нас не будет абсо-лютно достоверных наук, наши нынешние знания будут неполными. Может быть, психологии пора вернуться к своим истокам и снова стать частью философии?
В истории психологии был период, когда она пыталась полно-стью отделиться от философии. Но она так и не смогла отказаться от своих гуманитарных корней.
Вспомним, что один из первых факультетов психологии в МГУ открылся на базе философского факультета.
Великие теории (например, теория деятельности Рубинштейна и Леонтьева) создавались людьми, глубоко погружёнными в философию Канта и Гегеля.
Теория Выготского вообще немыслима без его интереса к фило-софии.
Может быть, действительно пора «что-то подправить в консер-ватории»? По крайней мере, именно такие мысли вызывает теория речевого мышления Льва Выготского.

2025 г.