Инопланетянка

История, которую я хочу рассказать, произошла где-то в 97-м году.

Я к тому времени работал в довольно крупной клинике больничной кассы в одном северном городе.

Учитывая стигму о "русских" докторах, которые все поголовно купили или, по крайней мере, подделали свои дипломы, тот факт, что я был вторым "русским" в системе кассы по всему северу доверия ко мне не прибавлял.

Единственным, что хоть как-то оправдывало моё существование в глазах начальства, коллег и особенно пациентов, было гипертрофированное чувство ответственности — в масштабах уже скорее диагноза.

Всё остальное, идущее в комплекте, вызывало тревогу: относительная молодость (подозрительно подвижный), склонность к юмору, а иногда даже к сатире (в медицинских кругах почти крамола), болезненный педантизм и требовательность к окружающим, которые почему-то хотели работать "по-понятиям", а не по протоколу.

Немного легче обстояли дела с женской частью коллектива и пациентками — я, видимо, нравился им на чисто физиологическом уровне.
 
Либо их привлекал тот факт, что в те времена я был жгучим брюнетом с серо-голубыми глазами и вечно сияющей улыбкой, либо, скорее всего, срабатывал материнский инстинкт, учитывая мои скромные габариты.

Поэтому львиная доля моих пациенток настойчиво записывалась именно к "тому самому русскому, голубоглазому хамуду".

Звания "доктор" с указанием имени я обычно удостаивался не сразу — чаще на втором, а то и третьем визите, когда выяснялось, что хамуд не только улыбается, но и лечит.

Как-то раз одна из моих пациенток, полностью доверявшая мне, уговорила принять ее дочку, подростка лет 16-и.

Описывая состояние ее зубов, мать использовала всего одно слово, но произнесла его так, словно это попугай капитана Флинта прокричал знаменитое "Пиастррры":
— Катастрофффа!

На следующий день в дверь вошла здоровенная деваха, которая ну никак не тянула на свой паспортный возраст.

Все прелести акселерации и бунта гормонов были на лицо.
И на лице.

Начала она наше знакомство с полного панибратства, радостно пробасив что-то типа: "Ути-пути, а кто это у нас тут такой?", потрепав меня по щеке и почти по-матерински попытавшись прижать меня к обширной груди.

При этом, возвышаясь надо мной, подобно башне, она снисходительно обозревала окрестности, словно собиралась метить территорию.

На выручку мне пришла мать девушки, включив себя на все, доступные ей децибелы:
— Ли-лях!!! — рявкнула она с такой строгостью, что вздрогнули все: я, ассистентка, и, кажется, даже автоклав.

Девицу водрузили на кресло, и я приступил к осмотру.

Состояние всех ее передних верхних зубов было катастрофично-удручающим. Рентген это только подтвердил — на снимке было всё: и кариес, и безысходность.

Я принялся объяснять женщинам, что происходит и что необходимо сделать, но, как выяснилось, слушала меня только мать.

Лилях, прикрыв глаза и придвинувшись чуть ближе, прошептала с интимной хрипотцой:
— Доктор... а ты женат?

Я судорожно кивнул, еще ни разу в жизни подросток гигантских размеров не пытался меня охмурить…

— Ли-ляхх!!! — снова подключилась спасительница —мать.

Моя арабская ассистентка, бледнея, испуганно прошептала ей:
— Вы только никуда не уходите…

И уже почти умоляюще добавила:
— Пожалуйста…

Мать, к счастью, не ушла — и в течение процедуры ещё несколько раз спасительно включала свою сирену.

— Док, а тебе, как и всем русским, нравятся блондинки? — ревниво осведомилась брюнетка Лилях.

Вопль матери сбил её с флирта... но лишь на пару минут.

— Я хочу глаза такого голубого цвета как у тебя! — с придыханием сообщила кареглазая девица, плотоядно вглядываясь в мое лицо.

Тут я, наконец, догадался, что пора принимать экстренные меры, и урезонил пациентку грозным стоматологическим аргументом:
— Если ты не перестанешь болтать, я тебя пораню.

И мстительно добавил:
— Хамуда!

После этого наступили полтора часа относительного мира и спокойствия — насколько вообще возможно спокойствие в стоматологическом кабинете.

Звучали только привычные, всеми нелюбимые звуки — вой турбин, шум сакшена и звяканье инструментов.

В конце концов, мы закончили — блестяще. Восстановили всё: и функцию, и улыбку.

Мать и дочь, сияя, в унисон воскликнули:
— Вау!!!

В этот момент я почти простил им все: и килограммы испорченных нервов, и литры пота, пролитые на этом импровизированном поле боя.

— Очень важно запомнить, — напутствовал я, глядя на них с максимально серьёзным видом, — этот материал очень красивый, но и очень капризный. Ближайшие  24 часа — никаких напитков и продуктов с красителями!

Женщины радостно закивали, а Лилях, прощаясь, многообещающе подмигнув, сообщила:
— Я еще вернусь!

Выглядела она в этот момент как Терминатор из первого фильма, но с белоснежной улыбкой.

Я тогда ещё не знал, что свою угрозу Лилях выполнит… уже на следующий день.

Следующее рабочее утро началось с криков, сотрясших секретариат клиники:
— Где этот сукин сын, получивший свой диплом в нагрузку к килограмму помидоров на рынке?!? Посмотрите, что он сделал с моей девочкой!!!

Мы с ассистенткой испуганно переглянулись, безошибочно узнав знакомые децибелы.

Дверь в мой кабинет распахнулась — и на пороге возникло… нечто пугающе-фееричное.

Моя ассистентка пискнула:
— Шайтан! — и мелко затряслась.

Я же, нервно хихикнув, машинально воскликнул:
— Хэйзарит!

Лилях действительно было не узнать.
 
Разительные перемены за один день!

Волосы были выкрашены в пергедрольный блонд, на смуглом лице неестественно блестели лазурного оттенка контактные линзы и, в довершении всего, при улыбке обнажались зубы ядовито зеленого окраса.

Сказать, что мы были в шоке — ничего не сказать.

Опущу все вопли и проклятия женщин — их было много и не одно из них не повторилось дважды, было видно, что они пришли хорошо подготовленными.

Меня же интересовал лишь один вопрос: КАК?

Как за сутки белоснежные зубки Барби могли превратиться в флуоресцентный зелёный оскал Гингемы?

И вот, в присутствии всего коллектива, сбежавшегося на шум, я начал расследование.

— Лилях, — начал я нежно и вкрадчиво, — мотек, а что ты вчера кушала? Или пила?

— Ничего такого, все обычное! Это ты виноват, привез материалы из своей Русии и калечишь теперь честных израильтян! — завопила она.

 — А все-таки, куда вы отправились, выйдя из клиники? — продолжал я гнуть свою линию.

— В каньон, на шопинг! — зло ответила она.

— А что ты там кушала? — продолжал настаивать я, зная наверняка об излюбленном досуге моих соотечественников.

— Ничего такого, только замороженный лед, "Арктик"! — по-прежнему сердито парировала она.

— И какого цвета был "Арктик"? — зловеще осведомился я.

В этот момент мы стали свидетелями явления, получившего название "глаза на лоб" в парном исполнении матери и дочки.

— ЗЕЛЕНОГО! — изумленно прошипела она, — я съела… три штуки!

Мы с ассистенткой переглянулись.
Я вздохнул.
Потом ещё раз. И глубоко, во всю грудь.
Моя казнь не состоялась.

— Мотек, — сказал я, глядя Лилях прямо в её лазурные линзы, — ты покрасила свои зубы в зелёный цвет арктическим льдом. Добровольно. Трижды.

Лилях попыталась возразить, но мать уже подхватила инициативу.
— Что я говорила?! Я же говорила! Эта твоя жвачка, эти леденцы, этот весь твой… фаст фуд!

— Мам, ну он же не предупредил!

— Не предупредил?!  Вчера чётко было сказано: никаких красителей!

Мать поволокла свою дочку к выходу, но последнее слово все равно осталось за Лилях.

Она обернулась, бросив на прощание взгляд, в котором читались одновременно обида, восхищение и... лёгкая грусть.

— Всё равно ты самый красивый доктор из всех, кто меня калечил...

Дверь закрылась.

И в кабинете, наконец, воцарилась тишина.

Я сел в кресло, снова перевел дыхание и обратился ко всем присутствовавшим:
— Никогда, слышите, никогда не назначайте мне подростков!
Особенно если они женщины!

 Vadim Kapelyan 2025