Детдомовец

 Отрывок из книги "Дорога длиною в жизнь".
(История моего отца).

   Летом 1941 года эшелон с эвакуированными направлялся вглубь страны. Душные вагоны были набиты до отказа измученными беженцами. Напуганные и растерянные люди смотрели друг на друга тревожными взглядами. Они вынуждены были сорваться с насиженных мест и бежать в далекий неведомый край. Никто не знал, какая жизнь их ждет впереди. То, что они знали, то, чем они жили, было вероломно уничтожено фашистской Германией.
   Среди множества стариков, женщин и детей у окна вагона расположилась Анастасия Ивановна и ее четырехлетний сын Женя. Ей, как и многим жителям Ленинградской области, пришлось в спешке покинуть родной дом. Когда-то поселок Краснофарфорный располагался в живописном месте, его окружали красивые полноводные реки, а теперь он подвергался разрушительной бомбардировке. Мужа Анастасия Ивановна потеряла еще в финскую войну, и теперь, оказавшись в эвакуированном эшелоне вместе с сыном, она чувствовала себя частью общей беды, разделяя участь многих многострадальных граждан страны. Обняв мальчика, она с замиранием сердца смотрела в окно, опасаясь внезапного налёта вражеских самолетов.
   — Немцы! — вдруг из глубины вагона раздался крик. — Немецкие самолеты, — все тот же голос оповестил всех о надвигающейся беде.
   Внезапно наступила тишина. Те, кто сидел у окон, замерли, наблюдая за приближающимися самолетами. Тут же раздался грохот бомбежки. Вагоны затряслись, с потолка посыпались щепки, и началась паника. Эшелон резко остановился, и люди в ужасе бросились покидать состав, ставший мишенью для вражеских бомбардировщиков.
   Разбегаясь от искореженного, пылающего поезда, люди неслись куда глаза глядят. Рев самолетов, взрывы, крики женщин и плач детей оглушали и лишали рассудка. Удовлетворившись своей жестокой работой, фашистские самолеты покинули место трагедии.
   Тишина, наступившая после, казалась еще более зловещей. Она была наполнена стонами раненых и треском догорающих вагонов. Среди обломков, словно призраки, бродили те, кто чудом избежал смерти, их лица были покрыты копотью и слезами, а глаза отражали ужас пережитого. Перед ними предстала ужасающая картина: повсюду лежали изуродованные тела погибших, среди которых было множество детей разного возраста. Матери, обнаружив своих мертвых детей,
теряли рассудок, и место трагедии наполнилось истерическим плачем обезумевших женщин. В воздухе витал запах дыма, сырой земли и смерти.
   Анастасия Ивановна чудом выжила в этой кровавой мясорубке. Получив ранение в голову, она лишилась левого глаза. Женя, контуженный, но живой, оказался в том же госпитале, что и мать. Поэтому, когда Анастасия пришла в себя, то без труда нашла сына. Она постоянно навещала его, но именно тогда ею было принято нелегкое для матери решение:
   — Сынок, чтобы спасти тебя, я должна тебя оставить.
   Голубые глаза мальчика смотрели на мать, но слова не доходили до него: он не понимал, о чем она говорит, так как контузия глушила звуки. Женщина, потерявшая дом и мужа, сама не знала, выживет ли в этом хаосе. Она оформила все необходимые документы и обещала сыну, что вернется за ним, как только закончится война. С тяжелым сердцем она доверила сына детскому дому, надеясь, что там он будет сыт, одет и обут. Она не знала, что Жене предстоит скитаться по казенным учреждениям, что жизнь под надзором чужих, не всегда добрых людей, будет несладкой.
   Его первым приютом стал детский дом под Тюменью, в Абатском районе. Туда везли детей, эвакуированных из Ленинграда, его области и прифронтовых территорий. Так все, кто оказался рядом с ними, стали «ленинградцами». Местные жители, несмотря на собственные трудности, делали все возможное, чтобы помочь детям, лишенным родительского тепла и защиты. Но даже самая искренняя забота не могла восполнить детям утрату родительской любви. Конечно, все ребята надеялись, что родители однажды приедут за ними, надо только переждать это тяжелое время, но никто не думал, что оно затянется на долгие годы мучительного ожидания.
   Жизнь в детском доме была суровой: еды катастрофически не хватало, а неутолимый голод растущих организмов вынуждал детей искать пропитание, пробираясь на огороды сельчан. Некоторые жители, заметив юных воришек, относились к ним снисходительно, другие же прибегали к жестоким наказаниям. Селяне, сами испытывая нужду, упрекали детдомовцев за их поступки. Однако у «ленинградских» детей было одно преимущество: им выдавался хлеб, которого не было у местных. Этот скудный паек они часто обменивали на пареную брюкву, которой у деревенских жителей было вдоволь.
   После из Абатского района Женю и других воспитанников направили в Тюмень, где они обучались в первом и втором классах. Неподалеку от их приюта текла река Тура. На ее берегу виднелась пристань, к которой был пришвартован кособокий на правую сторону пароход «Пионер». К этой же пристани подходили баржи, перевозившие рабочих.
   Тревожный слух о том, что воспитанников собираются расформировывать по другим детским домам, подтолкнул Женю на отчаянный шаг — он решил сбежать. Тайком пробравшись на баржу, мальчик спрятался за пустыми ящиками. Однако долго оставаться незамеченным ему не удалось. Скука и одиночество быстро уступили место любопытству. Вокруг кипела жизнь — рабочие шутили, травили анекдоты, а кто-то даже играл на гармошке. Надеясь, что его никто не заметит, Женя выбрался из своего укрытия. Но взрослые тут же обратили внимание на одиноко слоняющегося ребенка и начали спрашивать:
   — Чей мальчик?
   Женя, стараясь ускользнуть от настороженных взглядов, перешел на другой конец баржи, но и там его преследовал один и тот же вопрос. Мужчины и женщины недоуменно пожимали плечами: никто не знал, кто он и откуда. А раз мальчик оказался ничейным, его высадили в Тобольске. На пристани всегда дежурили патрульные, чьей задачей было вылавливать бездомных детей. Прямо им в руки и сдали беглеца.
   Путь Жени лежал в село Агарак. Через село протекала река Большой Агарак, по обеим сторонам которой выстроились дома местных жителей. В одном из домов, где когда-то жил богатый кулак, размещался детский дом, в который привезли маленького беглеца. Именно здесь Женя учился в третьем классе и закончил четвертый.
   Детей в детском доме было больше, чем позволяли места. В комнатах царила невыносимая теснота: не было ни столов, ни скамеек, ни тумбочек, стояли лишь металлические кровати. Питание было крайне скудным и выдавалось все реже, дойдя до одного раза в день, в основном каши. Не хватало даже посуды для приготовления и приема пищи, поэтому дети выстраивались в очередь, чтобы поесть. Чтобы воспитанники не умерли с голоду, воспитатели вместе с детьми собирали картофель на колхозном поле, который остался после уборки, и ловили рыбу. Но отсутствие фруктов и овощей в рационе привело к острому дефициту витаминов. Один за другим воспитанники стали заболевать цингой. Эта страшная участь не обошла стороной и Женю Яковлева.
   Сначала мальчик ощутил слабость, затем опухли и стали болеть суставы, лишая его сил подняться с постели. Однажды утром он проснулся с металлическим привкусом во рту: болезнь прогрессировала, дёсны кровоточили, а зубы, словно живые, угрожающе шатались.
   Зима выдалась долгой и суровой, температура держалась ниже сорока градусов, а ветры и метели лишь усложняли и без того тяжелую жизнь детей-сирот. Теплой одежды и валенок не хватало на всех, к тому же цинга поразила большинство воспитанников детского дома. Все с надеждой ждали того времени, когда на соснах появятся маленькие зеленые шишечки. Именно они, богатые витамином С, были настоящим спасением от смертельной болезни. Те, кто еще держался на ногах, отправлялись в лес за спасительным «лекарством». Те же, кто был слишком слаб, чтобы встать с постели, получали свою порцию от более сильных товарищей. Каждую шишечку съедали с особой осторожностью, чтобы не потерять расшатавшиеся зубы. Однако сосновые шишечки были мягкими, и дети могли без труда их пережевывать. Этот простой, но бесценный продукт стал их единственным спасением от грозных осложнений цинги, ведь в детские дома не поступали ни лимоны, ни апельсины.
   Через два года пребывания Жени в Агаракском детском доме воспитанников вновь расформировывали по другим приютам. Здесь было всего четыре класса, которые окончил Яковлев и многие его сверстники. Следующим пунктом назначения был детский дом в Юрге. Однако по дороге, во время остановки, все дети выпрыгнули с кузова грузовика и разбежались по лесу. Увидев всеобщее бегство, Женя бросился вслед за остальными. Самых медлительных поймали сразу. Кому-то удалось скрыться в лесной чаще, а Женя с двумя другими подростками добрался до станции Омутинская. В это время на перроне стоял пассажирский состав «Новосибирск — Ташкент», под вагонами которого находились металлические ящики, прозванные «собачьими». Каждый беглец, вскрыв такой ящик, забрался внутрь и заперся изнутри. Состав отправлялся в Ташкент — сказочную страну, которую называли «хлебной». Там, как говорили, можно было жить, наслаждаясь диковинными фруктами, которые росли повсюду, и никогда не голодать.
   Стук колес о рельсы превращался в назойливый, болезненный звон, который больно бил по ушам. Так они добрались до Свердловска, где, покинув свои тайники, перебрались в вагоны, до отказа набитые пассажирами, а значит, искать их никто не будет. Воздух в вагонах был наполнен запахом пота и махорки. Люди сидели и стояли, вплотную прижавшись друг к другу, словно сельди в бочке. Дети плакали, женщины шептались, мужчины курили, выпуская клубы едкого дыма. Среди этого шума и смрада затесались и детдомовские мальчишки.
   Прибыв в Ташкент, едва они вышли из вагона, как тут же оказались в руках милиции. Беспризорников отправили в Янгиюль — небольшой узбекский городок неподалеку. Изнуряющая жара Узбекистана выматывала Евгения. Стоял июль — самый жаркий месяц в этих краях, воздух был раскален и сух. Здоровье Жени начало сдавать, и воспитатели решили отправить мальчика в Ишим. Из Ишима Женя снова сбежал, но его поймали на очередной станции и под бдительным присмотром доставили в Юргинский детский дом, где он уже учился в пятом и шестом классах. Учился он неплохо, но, как и все мальчишки, не был лишён желания подраться и похулиганить. Не все учителя относились к сиротам с пониманием; некоторые не упускали случая наказать, как им казалось, непутевого мальчишку. Среди них был один преподаватель, мужчина среднего роста и среднего телосложения, который при малейшем непослушании мог запросто отвесить оплеуху ученику. Он всегда носил гимнастерку, подпоясанную армейским ремнем, и этот ремень он часто пускал в дело. Стоило ему не понравиться чье-то поведение, как ремень тут же оказывался в его руках, хлеща по рукам, спине, плечам. Доставалось от него и Жене.
   До 1950 года детский дом был исключительно мужским: в пяти комнатах проживало по двадцать мальчиков. Однако после пятидесятого года половину воспитанников перевели в другие учреждения, а их место заняли девочки. Многие подростки, стремясь привлечь внимание противоположного пола, задирали других мальчишек, но Жени среди них не было. Он с раннего детства прекрасно рисовал, и это увлечение свело его с Исааком Бернштейном, евреем по национальности. Исаак был невысоким, круглолицым мальчиком, но Жене с ним было интересно. К тому же, новому другу нравились его рисунки, и Женя с удовольствием взялся обучать его искусству.
   Шестой класс стал для Евгения последним в стенах детского дома. Дальнейший его путь лежал в ремесленное училище. Там он освоил специальность слесаря по ремонту промышленного оборудования. По окончании обучения молодого специалиста направили на Нижнетагильский металлургический завод (НТМЗ). Там, среди грохота и жары, Евгений ремонтировал краны, обслуживающие металлургические цеха: мартеновский, стрипперный и шихтовый. Заводская жизнь, с ее ритмом и ответственностью, захватила его целиком. Евгений чувствовал себя частью большого, мощного организма, где каждый играл свою важную роль. Вечерами, уставший, но довольный, он возвращался в общежитие, где делил комнату с такими же молодыми рабочими. Так проходили его дни, пока однажды он не получил письмо от матери, начинавшееся со слов: «Здравствуй, дорогой!..»
   Поначалу Анастасия Ивановна не называла Евгения сыном, представляясь ему как «тетя Тася». В то время она жила в Латвийской ССР, сожительствовала и воспитывала двоих детей: дочь Любу и сына Владимира. Когда Евгению исполнилось семнадцать лет, Анастасия Ивановна предложила ему переехать в Латвию. Только там женщина призналась, что на самом деле является его матерью. Юношу охватили растерянность и отчаяние, как когда-то в детстве. Ему следовало бы радоваться воссоединению с матерью, но сомнения не давали выхода этому чувству. Он не знал, что думать и как реагировать на эту неожиданную новость. Вопросы роились в голове, требуя ответов. Почему она не нашла его в детстве, когда он так нуждался в ее любви и заботе? Если она не могла его содержать, то зачем родила еще двоих детей? Почему вспомнила о нем лишь тогда, когда он встал на ноги и начал зарабатывать? На эти вопросы мать не дала ответов, лишь скупо произнесла: «Прости!» Тем не менее, Евгений решил остаться с ней, несмотря на душевную боль и глубокую обиду.