Я отрекаюсь от... себя 03

3

Вечер близился к закату. Над развалинами старого дома проплывали редкие облака, подгоняемые северным ветром. Деревья слегка покачивались, стаи ворон сгоняли с веток птиц поменьше, примостившихся на ночлег. Несмотря на усиливающуюся прохладу, развалины пользовались аномальным вниманием.
- Ну, и кто его нашёл?
Человек в чёрном плаще с бородкой «эспаньолкой» ловко пронырнул под ленту полицейского ограждения. Дежуривший полицейский только кивнул вслед и вновь повернулся к немногочисленным любопытным, судя по домашним тапочкам и накинутым пальто и плащам прямо на пижамы, живущих в соседних домах.
- А, это ты. - Полный, постоянно потеющий, даже в такую погоду, и ежеминутно вытирающий лицо засаленным платком, полицейский презрительно осмотрел подошедшего. - Быстро прилетел.
- Служба такая.
«Эспаньолка» протянул правую руку. В ответ полицейский тоже протянул руку в синей перчатке с коричневыми пятнами.
- Ох, не стоит!
- Чистюля. - Полицейский снял перчатку и кинул в пришедшего. - Какая у тебя служба - жмурей собирать? Служба.
- Не ворчи. Я тебе мамин рулет привёз.
- Я вчера у неё был, братец. Иди вон тех проростков пытай. Они покурить втихаря надумали, но потом на стене увидели надпись «Лучше смерть» и парящие под потолком ноги.
- Сам их допрашивай, если тебе надо. Мне только сам факт для отчёта интересен. - Он осмотрелся по сторонам. - Пресса уже тут?
- Уже нет. Им же запрещено освещать подобное. Как только я сказал, кто предположительно труп, их сдуло ветром.
- Да, за тот случай с публикацией фото редактор и журналист до сих пор стенгазеты в тюрьме издают.
- Пошли уже осматривать. - Полицейский спрятал платок и достал несколько резиновых перчаток. - На.
- Спасибо. Стиранные?
- Иди за мной, юморист.
Полицейский, неуверенно ступая по разбитым кирпичам и покачиваясь при каждом шаге, направился в уцелевший дверной проём.
- Прямо как аэростат на ветру.
- Заткнись, Чаф.
 Чаф более уверенно проскакал вслед за полицейским. Пройдя к противоположной стене, они остановились около болтающихся от сильного сквозняка ног в серых туфлях, на фоне зловещей надписи.
- С чего ты решил, что он наш?
Полицейский достал фонарь и осветил пальто и брюки.
- Кроме твоих, никто в такой мерзкий цвет не одевается. - Полицейский сплюнул. - Я даже алкашам в обезьяннике за деньги предлагал такое шмотьё надеть. Они только крестились и проклинали меня.
- Цвет - не главное. Помоги снять.
Полицейский поводил фонариком вверх вдоль тела, на потолок и по стенам:
- Смотри, верёвка перекинута через балку и привязана к крюку на той стене. Ты его лови, а я около крюка перережу.
- Давай наоборот?
- Не, братишка. Это твой клиент. Ты с ним и обнимайся.
Полицейский с трудом, спотыкаясь, дошёл до стены:
- Ловишь?
- Режь!
Чаф с трудом устоял на ногах, когда уже полностью окоченевшее тело рухнуло на него.
- Держись! - крикнул полицейский. - А то припишут избиение и нас начнут напрягать.
- Уже не припишут. Он в ледышку.
Чаф нашёл свободное от строительного мусора место на полу и, как мог, аккуратно положил не сгибающееся тело.
- Как всегда обосранный и обсосанный. - Полицейский, морщась и прикрывая нос платком, осветил труп от ног к лицу. - Во всём сером. Чья это больная фантазия по цвету одежды?
- Не знаю. Посвети сюда.
Чаф, получив дозу фотонов в лицо, откинул плащ и расстегнул серый пиджак. На подкладке был нашит знак в виде надгробия с номером.
- Ты его знаешь? - Полицейский тоже склонился над трупом.
- Конечно. Всех знаю, - обыденно произнёс Чаф.
Он достал нож и срезал верёвку с шеи трупа.
- А ведь он ещё и из наших.
- Да ладно! - Полицейский перекрестился.
- В штабе работал, когда я уходил из полиции. А сегодня, с утра, пришла информация, что он не доехал до места отбывания повинности.
- О как это называется!
- Знал бы ты другие наши определения.
- Нет, спасибо. И не узнаю. Никогда.
Из рации на груди полицейского прозвучали специфические сигналы. Он убрал от лица Чафа фигу и вновь ослепил его фонариком:
- Можешь полазить здесь. Мы закончили.
- Могли бы и не начинать, - прикрываясь рукой, съязвил Чаф.
- Да пошёл ты.
Полицейский повернулся к мигающим в проёме проблесковыми огоньками машинам.
- И как обычно - копию рапорта мне, - крикнул он на ходу.
- У мамы оставлю. Под магнитиком на холодильнике, пузырёныш.
- Иди в трещину.
Чаф дождался, когда объёмная фигура перестанет скрывать тусклый свет уличных фонарей и начал быстро обшаривать карманы трупа.
- Ещё один в этом месяце. Не дождался своего срока, - вполголоса бубнил Чаф. - Ну, давай же. Где послание миру? Сейчас за тобой приедут, а я ещё не подчистил за комиссией. А, вот!
Он достал из заднего кармана брюк окоченевшего, пахнущий отходами жизнедеятельности, листок и развернул сложенное вчетверо («Как банально») последнее послание: «Муж и жена – это две части одного целого. Редко бывает, что обе части положительные. Чаще бывает и обе отрицательные. Это не полюса магнита. Здесь нет примитивных законов физики. Но ещё чаще, что одна часть отрицательная, а вторая положительная. Это может сделаться и со временем. И тогда видя, как меняется твоя половинка, становится невыносимо жить. Чаще всего отрицательная убивает положительную. Потому что сильнее и питается злобой. Но если отрицательная поймёт, что она повинна во всех ссорах, то способ исправить и остановиться только такой». Чаф ещё раз пробежался по прыгающим над строчками буквам и положил листок в пакетик:
- На хрена ты жил?
Вновь осмотрел лицо висельника и попытался прикрыть ему глаза. Сзади послышались шаги.
- Чаф, мы пришли. Это точно наш?
Двое в белых балахонах и масках, с носилками, подошли вплотную.
- Да, наш, - не оборачиваясь, ответил Чаф, незаметно пряча пакетик в карман. - Забирайте, он больше никому не нужен.