Я отрекаюсь от... себя 05

5

Такси остановилось напротив входа на кладбище. Чугунные, чёрные ворота сверху украшала замысловато кованая надпись на латыни: «Malo mori quam foedari» («Лучше смерть, чем бесчестье»).
- Вас подождать? - спросил таксист.
- Да! - крикнул Олаф.
- Нет! - крикнул Бернт, перекрывая рукой рот Олафу.
- Замолчите хотя бы здесь! - Мама подала деньги таксисту. - Езжайте, спасибо. Как-нибудь доберёмся.
Сразу за воротами открывалась узкая тропинка из булыжников, огороженная высокой изгородью из кустов, на которых, среди листвы, несмело появлялись редкие почки. Тропинка заканчивалась входом в большой, примерно с половину футбольного поля, круглый зал с прозрачной крышей. На стене зала располагались высокие, в человеческий рост, и в полметра шириной, матовые стекла с нанесёнными данными умершего. Женщина подошла к одному из стеклянных надгробий и присела на стоявший напротив стул. Олаф попытался взять стул, стоящий возле другого надгробия, но он оказался прификсирован к полу.
- Обломись, - шепнул ему Бернт, подходя к матери.
Мама сидела неподвижно и смотрела на фото, периодически стирая слезы чёрным платком.
- Прошло не так уж много времени, может, поэтому я не могу принять твой поступок. - Она глубоко вздохнула, стараясь сдержать слёзы. - Но я думаю, что можно было как-то по-другому. Мне действительно тяжело без тебя. Мальчишки не слушаются, знакомые постоянно лезут со своим сочувствием. Я плохо сплю. У меня постоянное чувство вины перед тобой. Я так долго не выдержу.
Олаф подошёл к маме и обнял её за плечи:
- Не надо, мама. Он не достоин твоих слёз.
- Зачем ты так? - Всхлипнула она. - Ты не можешь его судить.
- Он сам выбрал этот путь. И никто в этом не виноват.
- Ты опять? - зашипел на брата Бернт. - Ты же его первенец. Прояви хоть какое-то почтение к отцу.
Олаф показал неприличный жест в сторону Бернта и нагнулся к маме:
- Пойдём. Хватит на сегодня. Он при жизни и столько внимания нам не уделял. - Олаф попытался приподнять её. - Пойдём.
Мама встала со стула, легонько оттолкнула Олафа, махнула в сторону стекла платком и направилась к выходу. Олаф подошёл вплотную к надгробию и плюнул на фотографию.
- Ненавижу тебя! - стараясь не сорваться на крик, прошипел он и пошёл к выходу, догоняя маму.
Бернт негодующе посмотрел вслед удаляющихся родственников, подошёл к стеклу и тщательно стёр стекающие слюни с фотографии отца, изображённого сидящим в своём любимом кресле в тёмно-бордовом костюме и ярко-красном галстуке.
- Бедный папочка. Если бы ты слышал меня, я мог бы спросить тебя хоть о чём-нибудь. Да просто пожаловаться. Хотя бы это. - Бернт помолчал. - Брат тебя ненавидит. И меня, из-за того, что я храню память о тебе. Почему он тебя ненавидит? Он мне даже не говорит, за что так. Ты же умер. Какое ещё наказание может быть страшнее?
Он рукавом пиджака потёр до красноты нос.
- Мама то плачет, то на меня кричит из-за оценок. Нашла из-за чего беспокоиться. - Уже не сдерживая слёз, Бернт прижался к стеклу. - Папа, почему ты так рано ушёл! Я совсем не знаю, как жить. Мне страшно.
- Эй, нытик! - Голос старшего брата остановил слезотечение. - Опять сопли размазываешь?
- Не твоё дело. - Бернт ещё раз протёр стекло и поцеловал фотографию. - Пока, папочка.
- Пошли уже, - нетерпеливо крикнул Олаф, несмотря на входящую в зал процессию. - Мать ждёт. Обещала тебя мороженкой покормить.
Бернт провёл пальцем по надписи «Эндлинг Джевинен», погладил щёку отца на фотографии и не спеша пошёл к выходу, прячась от брата в процессии, ожидая от того пинка или толчка.
«Уже прошло несколько месяцев. Можно и к такому привыкнуть. Эх, человеческая натура. Животные и десятой доли подобных мучений не стали бы терпеть, - подумал Эндлинг Джевинен, просидевший всё это время с другой стороны стекла. - Пора идти».
Эндлинг встал с железной табуретки и перешёл из комнаты для свиданий, размером с небольшую уборную, с не штукатуреными стенами и узкой, не запирающейся дверью, в жилую комнату с прозрачными потолком и стенами, без выделенных окон. Комната была обставлена минимально: одноместная кровать с серым бельём, серый прикроватный столик со стоящим за ним в цвет стулом, одностворчатый крайне незамысловатый шкаф, массового производства, с выдвижными полками внизу, не отличающийся по цвету от остальной мебели. На столе лежала шапочка, принизанная датчиками с продолжающимися в стену проводами, и стоял серый телефон без циферблата, по которому металлический бесполый голос регулярно произносил: «Сегодня». После такого сообщения надлежало оставить все свои дела, надеть на себя длинную чёрную мантию и пройти в комнату для регулярных встреч со скорбящими родственниками. Чаще телефон просто звонил, выполняя функцию будильника.
С одной стороны стены из комнаты был проход в совмещённый санузел, стеклянные стены которого были частично заменены на непроницаемое для взгляда стекло: в районе унитаза - до уровня шеи в сидячем положении, в душе – от уровня колен до шеи.
Несмотря на прозрачный потолок, скошенный под углом, солнце никогда напрямую не заглядывало в жилище.
Прозрачная дверь, с проушинами для навесного замка с внешней стороны, выводила проживающего на короткую тропинку, ведущую к забору из грубо сваренной и некрашеной арматуры, и облепленный терновыми кустами, за которым начиналось кладбище. Большинство могил возле забора были заброшены уже несколько поколений, что способствовало тихому одиночеству. Если отойти на некоторое расстояние, можно было заметить, что забор имел вид полукруга с множественными выходами. Само кладбище располагалось на не ровной поверхности, местами с оврагами, и простиралось, судя по торчащим крестам на фоне линии горизонта, в бесконечность. Между могилами были протоптаны узкие дорожки, которые исчезали после дождя или превращались зимой в каток. Ни деревьев, ни кустов не было, хотя довольно часто встречающиеся широкие пни и торчащие из земли ветки красноречиво говорили о былой флоре. Полуразрушенные надгробья, накренившиеся кресты, редкие склепы с недостающими участками стен, ржавые оградки — вот и весь пейзаж мира за этим забором.
Повесив мантию в шкаф, Эндлинг разложил на кровати вещи для выхода и отправился в душ.
«Всё-таки хорошая идея с прозрачными стенами. Никогда такого душа не было».
После омовения тела полагалось обсыпать интимные и труднодоступные для воздуха места на теле специальным порошком для профилактики нежелательного сожительства с насекомыми. И никого не интересовало наличие аллергии. Так положено. Эндлинг собрал грязное постельное и нательное бельё, и тщательно посыпал кучку порошком. Слегка стряхнув, он отнёс бельё к уже открывшемуся лотку в стене около двери.
«Интересно, кто работает в обслуживании. Такие же или живые?».
В лотке находился завтрак: чашка молока, пакетик со стандартным бутербродом из дешёвого сыра и куска варёного мяса. Всё было в упаковке стилизованной под подачу еды в самолёте.
«У кого бы спросить, что за мясо дают. Никак не могу определить его вкус».
Проглотив завтрак, не отходя от лотка, Эндлинг поблагодарил прозрачную стену, засунул бельё и направился к кровати. Облачившись в свой «последний костюм убого-серого цвета», он посмотрел на антресоль шкафа. «Будет сегодня дождь или не брать шляпу? Лучше в руках потаскаю, если не будет». Привычно осмотрев комнату и погладив запястье, Эндлинг в очередной раз вспомнил, что единственными разрешёнными часами были песочные, стоявшие в углу, напротив столика. «Жаль часы. Заслуженный подарок был. Могли бы механизм вытащить и как украшение оставить, но хрен». Он вздохнул, надел пальто, взял шляпу и вышел.
Утреннее яркое солнце уже спряталось за набежавшими облаками. Неприятный ветер, а другого здесь и не наблюдалось, попытался сорвать шляпу и её пришлось взять в руку. «Хоть бы дождя не было». Эндлинг шёл по тропинкам, обходя грязную жижу священной земли, оставленную ему в наказание вчерашней непогодой. Приходилось перескакивать разнокалиберные лужи, стараясь не упасть на поросшие сорняками могилы, и придерживаться, уже не испытывая никаких эмоций, за обелиски с оборванными непогодой фотографиями и оставленными, из всей информации о жизни человеке, тире.
«Никак не могу принять этот ритуал складирования тел таким способом как дань уважения к усопшему.  Зачем, когда ты в любой момент можешь поблагодарить умершего или обругать его в своё удовольствие в своих воспоминаниях и фантазиях. И это без необходимости переться чёрт знает куда и строго в определённые дни. Хорошо, что я на прожарку записался. Хоть места буду меньше занимать». 
Такая мысль посещала его практически постоянно на пути из своего прозрачного дома. Но чаще в непогоду. Иногда он думал о самоубийстве, как лучшем выходе и тут же ругал себя за малодушие, из-за которого не решился на него. Даже длительные сроки жизни на некоторых сохранившихся обелисках не вдохновляли его на позитивное отношение к своему положению.
«Ну прожила ты девяносто лет. И последние лет двадцать все родственники мечтали о твоей смерти потому, что ты уже тихонько сходила с ума. А сначала они это воспринимали как проявление твоего характера, потом всё-таки додумались позвать врача, который сказал волшебную фразу, объяснявшую всё и которой родственники пользовались до самой твоей смерти: «А что вы хотите? Это возраст». И даже если находился другой врач, предлагавший попытаться восстановить твой разум с помощью последних достижений медицинской науки, твои родственники, уже смерившиеся с твоим слабоумием, как мантру твердили: «Это возраст, тут уже не помочь. Вы нам только сделайте, чтобы она не кричала по ночам и не дралась». Вот и всё твоё долголетие. Сейчас о тебе никто и не помнит. Никто не приходит прилепить новое фото и повыдёргивать траву. Ты ни при жизни никому не нужна была, ни после».
А какие ещё мысли могли возникать у человека, живущего среди могил и преодолевающему ежедневно скорбный путь между обелисков и крестов, по одному разу в оба конца и в любую погоду? (Выходной, для таких как Эндлинг, могли себе позволить лишь тяжелобольные или, наконец-то, умирающие.) Окружающая действительность владеет нашими мыслями независимо от образования и уровня интеллекта.