Я отрекаюсь от... себя 07

7

- Мам, ты же мороженное обещала? - возмутился Бернт, вылезая из такси напротив забора из крупного камня.
- Я? Нет.
Мама уже стояла на тротуаре и придерживала заднюю дверь, ожидая выбирающегося из машины Олафа.
- Повёлся, плакса, - злорадно улыбаясь, Олаф вышел из машины с водительской стороны и, опасаясь мести брата, перешёл на противоположную часть дороги.
Бернт провёл ребром ладони по горлу.
- Иди сюда! - Крикнула мама Олафу. - Давайте сейчас натянем счастливые лица и пойдём к бабушке и дедушке в хорошем настроении. Что бы вы о них не думали, какие бы гадости вам не говорил при жизни папа - это мои родители. И вы обязаны их уважать. Ясно?
- Да, - выкрикнул первым Олаф. - Я всегда их уважаю и люблю.
- Конечно, они же обещали тебе машинку купить, - вставился Бернт.
- Хватит! - прикрикнула мама.
Она хотела рассказать Бернту о правилах хорошего тона, о необходимости наличия в таком возрасте машины у Олафа и что после смерти отца она сама не может позволить себе купить её, и ещё о... Но посмотрела в глаза Бернту и поняла, что в сотый раз терять время на повторение пройденного не стоит. Услышана не будет. Опять. Мама просто поправила воротник рубашки у Бернта, вернула на место чёлку у Олафа.
- Всё, пошли.
Она глубоко вздохнула и толкнула тяжёлую калитку, идеально подходящую под песочный цвет забора не только окраской, но и формой. Именно такую модель её отец специально заказал, чтобы несведущему человеку было невозможно с первого раза найти вход.
За калиткой начинался рай перфекциониста: идеально ровно подстриженные розовые кусты с одинаковыми не только по цвету, но и по форме и стадии развития бутонами, наполняющие двор божественным запахом чайного сорта; дорожки, без единой травинки или мелкого камешка, с бордюрами, безупречно установленными под «уровень», окружали дом.  Не единой брошенной вещи придирчивый взгляд не смог бы обнаружить. И даже муравьи, благодаря достижениям химии, прокладывали свои пути в аккуратно подстриженной траве.
Единственное, что выделялось в этой идиллии, близкой к райскому саду, это две поджарые, абсолютно чёрные псины с заострёнными ушами. Они стояли в тени большого цветущего дерева и наблюдали за движениями гостей. Хозяин собак не признавал ни намордников, ни цепей.  Бернту понравилась шутка папы про то, что деду продали не полный комплект Цербера - только две трети, да ещё и разделённого. После такого злословия дед долго не разговаривал с Эндлингом и недружелюбно посматривал на Бернта.
Недоцерберы, несмотря на духоту надвигающейся весенней грозы, стояли с закрытыми пастями и не шевелись. Но это их не спасло от пытки объятиями Бернта. Какой-то кусок мяса постоянно хватал их за шеи, стукал их головами друг об дружку и, стоя на четвереньках и высунув язык, пытался вызвать у стражей хоть какие-нибудь эмоции. В этот раз всё повторилось, так же, как и каменная сдержанность собак.
- Бернт, хватит дразнить собак! - Мама уже стояла перед входной дверью. - Дедушка постоянно жалуется, что после твоего прихода они несколько часов скулят и отказываются уходить в свой домик.
- Это потому что я им нравлюсь, и они скучают по мне.
- Пойдём уже, собакофил. - Олаф нацепил маску идеального внука и топтался позади мамы.
Зайдя в большой холл, мама по привычке посмотрела на портрет, висевший как раз напротив входа. Строгий стиль дворянского платья тёмно-коричневого цвета с белыми воротничком и манжетами; вычурный блеск дорогого колье, который контрастировал с подчёркнуто бледным лицом с непропорциональными ушами и носом; отсутствие эмоций на морщинистом лице; общий чёрный фон картины с прилепленным бра со свечами в верхнем углу, которое ни только не спасало, но скорее усугубляло общую темень, исходящую от картины. Всё это дополнялось скрещёнными руками на уровне груди у сидящей на массивном стуле, с высокой спинкой, прародительнице. Подкативший ком от презрительного взгляда рисованных, вечно надменных глаз обыденно вызвал к сознанию смешанные чувства: страх и ненависть. «Знала бы она, какой жалкой была в последние месяцы. Чтоб тебя черти там сварили». Почему-то она была уверенна, что старуха могла очутиться только в аду. Наверное, эта мысль укрепляла в ней веру в религию и помогала не сойти с ума от пережитого. Мама перекрестилась, глядя на портрет исподлобья, и обернулась на резкий звук так неаккуратно закрытой двери.
- Бернт, ты как всегда! - шикнула в сторону сына.
Повернувшись, она встретилась глазами со своей мамой.
- О, доченька! Далия! - как можно искренне, воскликнула женщина за семьдесят в строгом, не домашнем, брючном костюме в крупную клетку.
«Точно, как тот, с пропеллером на спине. Хотя, с такой хвостовой балкой она никогда не взлетит», - подумал, изо всех сил сдерживая улыбку, Бернт.
- И мои любимые внуки! - продолжала восклицать бабуля.
Рядом с ней стояла абсолютная копия портрета со стены, но только мужского рода, с блестящим бильярдным шаром выше бровей, и одетая в костюм тройку чёрного цвета. Отсутствие волос на голове и лице компенсировалось зарослями на пальцах рук. Возможно, и ног, но это скрывали чёрные лакированные туфли. Глубокие отметины оспы дополняли пейзаж его профиля.
Бернт, нарушая все приличия, принятые в этом строгом доме, кинулся к деду и попытался обнять его. У него это получилось частично из-за «проглоченного дедом глобуса» (опять папино выражение).
- Дед, дедушка! Подари мне одного из твоих телохранителей. Мне без папы теперь как-то страшно. А он будет меня защищать от злых людей.
Младший внучек округлил глазёнки и сотворил копию лица бульварного попрошайки, имеющего доход выше среднего по стране.
- Нет! - вскричала мама. - Мне хватает своих дворняжек, которые постоянно лаются и дерутся из-за сладкого.
У Олафа на мамины претензии рефлекторно закатились глаза.
- Добрый день, дедушка! Добрый день, бабушка! - отчеканил Олаф, когда глаза вернулись на место. - Как ваше здоровье?
Бабушка сама подошла к вежливому внуку и протянула руку:
- Вот этот правильно воспитан. Слышишь, Бернт? - Она слегка обернулась к, висевшему на экваторе деда, внуку. - Хоть чему-то научись у брата.
- Единственные злые люди это..., - начал после громкого вдоха дед.
- Папа! - посмела воскликнуть Далия.
Дед осёкся, гневно посмотрел на свою дочь и освободился от полузахвата Бернта, схватив его руки:
- Но их ты не встретишь. Им запрещено появляться среди нормальных людей.
Он перевёл руки Бернта в сторону бабушки:
- Обними её, а мне пора.
Бабушка тут же скрестила руки на груди и крикнула:
- Нет! Я себя плохо чувствую. Иди лучше в библиотеку книги полистай, которые ты так любишь. А мы пока с мамой на стол накроем.
Дед недовольно покачал головой, кому же понравятся чужие прикосновения к своим вещам, и удалился в гостиную, слегка шаркая левой ногой.
- Как его здоровье? - нежно спросила Далия.
- Пошли на кухню, - строго ответила бабушка.
Она показала Бернту на лестницу, ведущую на второй этаж, и погладила Олифа по голове:
- Совсем большой. Иди в кабинет деда. Там есть телевизор.
Описывать идеальную чистоту в доме смысла, конечно же, не имеет. Всё на своих местах, цветы регулярно поливаются, и даже пульты лежат возле телевизоров. И чистота, как в операционной.
Бернт через ступеньку взлетел на второй этаж и буквально перепрыгнул порог библиотеки. Книги домой отсюда не разрешалось выносить, и поэтому приходилось использовать для чтения каждую минуту еженедельных, непродолжительных, но обязательных, ритуальных посещений предков. Он залез на лестницу и с верхней полки взял толстую книгу с тёмно-коричневой обложкой, между страницами которой торчала красная закладка. «Хоть какая-то польза от этого нафталинового царства». Слезая с лестницы, Бернт увидел небольшую картонную коробку, стоявшую в углу за шторой с надписью «от Далии» на боковой стенке. Он посмотрел на дверь, прислушался к тишине и только после этого подкрался к коробке. В ней оказались фотоальбомы, связки писем и телеграмм, коробочки с романтичными подарками и даже открытки-валентинки. И всё это от одного человека. Бернт, отложив книгу и быстро рассмотрев содержимое коробки, вытащил самый большой альбом с изображением двух голубков, застывших на розовой фоне в экстазе неземной любви. В альбом были последовательно вклеены события одного счастливого дня из жизни мамы и папы - дня свадьбы. Бернт подолгу рассматривал каждую страницу, иногда возвращался на несколько страниц назад, чтобы ещё раз посмотреть понравившуюся фотографию молодожёнов.
«Что должно произойти с людьми, чтобы после такого счастливого дня они, через несколько лет, начинают ненавидеть друг друга сильнее, чем ангел сатану? Почему люди проходят через это? За что?». Несмотря на свой юный возраст, Бернт уже задавался взрослыми вопросами, почерпнув почву для них в прочитанных книгах. Никто из взрослых не отслеживал содержание читаемых им книг, а Бернт поглощал всё, что попадалось.
Досмотрев альбом до конца, он вернулся в его середину и вытащил небольшое фото. Судя по растрёпанной причёски у невесты и висевшем на плече жениха пиджаке, свадьба перешла в завершающуюся стадию первого дня, и уставшие новобрачные одиноко сидели под огромным дубом, встречая закат. Мама положила голову на грудь отцу, а он обнимал её за талию. Стараясь не заплакать, Бернт совершил самое гнусное преступление по кодексу «идеального» дворца - он украл фото, спрятав во внутренний карман ненавистного, специально купленного для приходов в гости в этот дом, костюма, траурно синего цвета.
«Папа, почему ты не любишь ходить в гости к бабушке и дедушке? - Понимаешь, сынок. Есть люди, которые воспринимают помощь как своё личное оскорбление. Несколько лет назад я очень сильно помог им. Причём об этой помощи он попросили сами. И вот теперь постоянное чувство бессилия передо мной, ведь я им помог, а значит, по их мнению, сильнее их, и чувство неоплаченного долга, хотя я так к этому не отношусь, съело в них всё человеческое. Если, конечно, оно до этого было». Теперь и он ненавидел сюда приходить. Бернт задвинул коробку на место, поднял книгу и, забравшись с ногами кресло, углубился в чтение.
В это время Далия со своей мамой накрывали семейный обед в столовой, совмещённой с кухней.
- Ну он козёл, конечно, - после долгого молчания произнесла бабушка. - Так с вами поступить.
- Мама, перестань, - стараясь не выронить стопку тарелок, прошипела Далия. - Опять ты за своё.
- Что перестань? - Бабушка подпёрла бока руками и наблюдала за расстановкой тарелок. - Я тебе говорила, дуре, всё это плохо кончится. Ведь был у тебя шанс, когда он бросил вас на целый год. Так нет, обратно приняла его и ещё этого умника родила. Могла же тогда за того юриста замуж выйти. Но нетушки - всё любовь. И где теперь та любовь? Любовь прошла - дурак остался.
- Ты же всегда его хвалила. Причём постоянно при мне и часто за тот случай, когда он помог тебе с отцом.
- А я специально это делала, чтобы держать тебя в тонусе. И чтобы ты тянулась вверх, а то так и была бы никем.
- В тонусе? Да я же его за это ненавидела. За эти твои танцы вокруг него с тортиком и салатиками.
- И правильно, что ненавидела. Не фиг молиться на него, а то только он у тебя в голове и был. Даже на нас с отцом внимания не обращала. Такая любовь, прям смешно.
Она выхватила поднос с приборами из рук Далии и, споткнувшись об ножку стула, чуть не выронила содержимое на пол. Подхватив на лету несколько вилок и положив их около тарелок, Далия посмотрела на мать:
- Но и ты сама явно не по принуждению за отца вышла.
Бабушка презрительно уставилась на неё, скрестив руки на груди. Наверное, чтобы не ударить.
Далия давно не стеснялась отвечать матери в таком тоне. Она пережила достаточное количество претензий по поводу Эндлинга и поняла, что подобные беседы не для поиска истинны, а для выплеска эмоций двух бессильных и беззащитных женщин, обычно заканчивающиеся взаимные рыданиями в объятиях друг друга.
- Если бы головой думала, не пошла бы в такую кабалу к чистюле и вечному сыночку своей мамочки, - накаляла Далия.
- И мучаюсь теперь всю жизнь. А тебе я хотела помочь, чтобы не постигла тебя такая же судьба. Но вам же хрен что-то докажешь, пока сами в омут не попадёте. Вот теперь кому ты нужна с двумя детьми? - Она бросила поднос на стол и опустилась на стул. - А он балдеет там в своё удовольствие. И никаких забот и тревог ни за семью, ни за детей. Красота!
- Мама, прошу тебя, говори потише. - Далия сложила руки на груди как при молитве. - В прошлый раз ты так разошлась, что Олаф всё услышал.
- И что?
- И ничего. Пришлось ему всё рассказать.
- Ну и правильно. Я и Бернту ещё бы рассказала.
- Не смей! - Вспыхнула Далия. – Мало тебе, что Олаф ненавидит отца: не терпит разговоры о нём, плюнул на его могилу. А вчера спросил: «Правда ли, что за убийство призрачного никакого наказания не будет?». И так страшно посмотрел на меня. Ты хочешь такое же от Бернта?
Бабушка прикрыла рот рукой то ли от удивления, то ли страха, и выпучила глаза.
- Надо его чем-то отвлечь, - наклонившись в сторону Далии, заговорщицки прошептала она. - Иначе он может найти отца и убить. Я сегодня видела его взгляд, когда Бернт выпрашивал собаку и говорил об отце. Только не могла понять, почему он так смотрит. Он его точно ненавидит.
Она подошла к дочери вплотную и зашептала на ухо:
- Надо срочно додолбить деда с покупкой машины. Ну, этим я займусь. - Посмотрев в сторону двери, продолжила шептать. - А ты всё-таки подумай, как помягче рассказать Бернту об отце. А то видишь, как получается. Олаф хоть нас не обвиняет в этом?
- Нет. Он вообще мало говорит со мной. - Далия тоже перешла на шёпот. - Только вот брата стал постоянно подначивать. И фото отца сегодня на шкаф закинул. Не знаю, что с ним делать. Хоть университет не бросил из-за этого всего.
- Уже хорошо. Ладно, не расстраивайся. Проживём и без твоего охламона. Слава богу, дед жив.
За всей этой беседой и ожидаемого слезотечения с обнимашками, Олаф наблюдал, прячась в пространстве между массивным буфетом и входом в кладовую. Эту позицию он занял предварительно с целью узнать что-то нового от скрывающих правду самых близких, пока ещё единственных, для него женщин. Во время их разговора его душили слёзы, он сильно потел и с ненавистью ко всему миру сжимал кулаки. Вслушиваясь в каждое слово и стараясь не выдать себя, он постоянно задерживал дыхание, стараясь не пропустить ни слова. Но в этот раз удалось только подпитаться злобой и укрепиться в своём решении. Бессилие, не находя выхода, всегда перерастает в ненависть, а уже она лишает человека разума.